Андрей Муравьев 
Меч на ладонях

Андрей Муравьев
Меч на ладонях

ВМЕСТО ПРОЛОГА

16 октября 1094 года. Бордо. 10.30

Булдырь был самым неприметным. Дверь, выходящая на боковую улочку к порту, была открыта, столы надраены и вычищены до блеска, призывно гудел камин, обещая случайному путнику тепло и горячую еду. В узкие прорези в стенах, плотно закрываемые на ночь крепкими дубовыми ставнями, хозяин заведения даже вставил дорогущую слюду, но все ухищрения не помогали – посетителей внутри было раз‑два и обчелся.
Голод и нищета царили на французской земле. Вот уже который год все надежды на добрый урожай не оправдывали себя. То дожди, то засуха, то мор – Бог гневался на земли Аквитании. Редкие пейзане, распродав на рынке излишки зерна, старались по‑быстрому исчезнуть из суеты городских улиц; виноградарям, потерявшим побеги благородной лозы еще в весенние морозы, уже давно ничего не давали в долг, а иноземные купцы, казалось, позабыли дорогу в эти края. Надежда оставалась только на случайных, залетных гостей, таких как эти двое чужеземцев, вольготно развалившихся на широких, выскобленных добела лавках.
Один был одет как богатый купец из мавританской Иберии. Может, толедец, может, валенсиец – он щеголял в длиннополом халате, богато расшитом и подпоясанном золотым кушаком, на пальцах переливались перстни с драгоценными камнями размером с перепелиное яйцо, на эфесе сабли сверкал гигантский голубой топаз из далекой Индии. Был мусульманин молод и красив собой: коротко стриженная острая бородка, чистое холеное лицо, властные, но благородные черты лица. Впечатление немного портили плутоватые глаза, которые их обладатель прятал за густыми бровями и полуприкрытыми, будто в полуденный жар, веками, да нервные, перебиравшие тесьму пояса пальцы.
Собеседник его, напротив, явно происходил из стран северных, дальних. Невысокий, уже немолодой, щуплого телосложения, он был одет в поношенный тулуп, привычный для диких померанцев или даже гардариканцев. На голове – вылинялый заячий треух. Из‑под пол верхней одежды выглядывали стоптанные простенькие сапоги на деревянной подошве. Кожаный пояс северянина был лишен каких бы то ни было украшений, а из оружия он мог похвалиться разве что суковатым посохом со сбитыми концами.
Судя по внешнему виду, мавру следовало бы быть хозяином положения, господином, требовавшим отчета у услужливого холопа, но кабатчику, изредка бросавшему на странных посетителей взгляд из приоткрытой двери кухни, казалось, что именно нищий старик отчитывает холеного язычника… Впрочем, владелец заведения ничего не понимал в услышанном – язык, на котором разговаривали гости, был ему неизвестен.
Между тем старик говорил:
– Мне что, все придется делать самому? – Звуки речи разносились по всему залу. – Раньше ты был моим первым помощником, а теперь у меня такое чувство, что я один бьюсь над решением наших проблем!
Испанец пожал плечами:
– Ну, вы ведь знаете этот Восток, батяня, – пока они соберутся что‑то делать, сменятся поколения, на месте городов появятся пустыни, а там, где лежал песок, разольются моря. – Он примирительно всплеснул руками. – Мне самому противна эта тягомотина. Я делаю все, что могу…
Старичок вспыхнул:
– Ты мне зубы не заговаривай. На меня твои способности не действуют. – Он перегнулся через стол и ухватил собеседника за край халата, с силой притянув к себе. – Мне нужен результат, а не эта пустопорожняя брехня!
Ибериец попробовал отстраниться, но кисти рук, удерживающие полы его верхней одежды, были будто из дуба.
– Э‑э‑э… Я прямо и не узнаю вас, папа. А где же хваленая выдержка Повелителя Ратей? – Мавр с усилием разогнул пальцы старика и отодвинулся. – Где ледяное спокойствие? Где тот, который одним видом останавливал несущиеся на него колесницы, кого не мог вывести из себя даже занесенный бивень боевого слона?
Старичок сник.
Молчание затягивалось. Смущенный реакцией собеседника, мусульманин явно стушевался и тоже затих.
– Так что ты узнал? – сквозь зубы выдавил северянин.
Испанец снял тюрбан и почесал кудлатую вспотевшую голову.
– Ну, во‑первых, батяня, кто‑то из наших все еще поигрывает в перворожденного – уж очень аккуратно детки заметают за собой все следы…
Обладатель линялого треуха вскинулся:
– И тебе на это понадобилось две тысячи лет?!
Мавр откинулся на лавке, примирительно подымая ладони вверх:
– Папа, я вас умоляю… Какие такие две тысячи?! О том, что эти выродки утянули из северной лаборатории Дур‑ан‑Ки, мы и узнали‑то недавно.
Северянин поморщился:
– Хорошо… Двести лет?!
Мусульманин согласно кивнул головой:
– Вот это уже ближе к реалиям.
Низенький «батяня» встопорщился:
– Это, по‑твоему, быстро?!
Ибериец закатил глаза:
– Ну, как могу, так и работаю… – Он почесал холеную бородку, мимоходом оценив игру граней гигантского рубина на собственном перстне в отблесках огня камина. – Она на Севере, в Гардарике, это, кстати, твои территории.
Старичок деланно удивился:
– Ты уже не считаешь Гиперборею своей?
Испанец почесался, но углубляться в полемику не стал, сделав вид, что не заметил сарказма.
«Батяня», ожидавший более бурной реакции, поморщился и вернулся к основной теме беседы:
– Так она еще и где‑то у смертных?
Мавр надел тюрбан и утвердительно кивнул:
– Нелюди посылают туда отряд.
Теперь задумался северянин. Он долго скреб бороду, сопел и наконец взорвался:
– Нелюди, говоришь… А себя ты, верно, уже причисляешь к приматам говорящим?!
Лицо иберийца стало серьезным.
– Простите, мастер. Слишком много кручусь среди смертных, даже думать начинаю их категориями.
– Среди смертных… Крутится… – Старичок успокаивался. – Да ладно. Закончится – все отдохнем.
– Так что мне делать с… отверженными? Может – сведем под корень?
Северянин думал долго. Когда испанец уже устал наблюдать за игрой света на гранях своих камней и начал откровенно скучать, из угла донесся приглушенный, сдобренный старческой хрипотцой ответ:
– Не надо. У нас в совете кто‑то еще не наигрался. Пускай… нелюди сделают, что хотят, а потом… натравите на них кого‑нибудь из местных. Нам ни к чему мелькать.
– И… на месте?
– Нет! Ни в коем случае. Пускай выведут нас к себе. Если за них возьмусь я… или ты, то вся эта свора разбежится и заляжет, – ищи их потом. Да и того, кто скармливает им нас, узнать не мешало бы… Главное – не спугнуть. А с остальным разбирайся на месте.
– Понял, постараюсь.
Старичок уже поднялся, но вдруг передумал и сел обратно, жестом попросив испанца также остаться на месте.
– Я тут подумал: сам займусь ими. Все равно на Севере сейчас других дел нет.
Мавр нахмурился:
– Не слишком ли…
Дедок взмахнул рукой, прерывая собеседника:
– Не слишком. Я засиделся, а ты можешь протянуть это дело еще тысячу лет. – Он жестом остановил готовые слететь с языка мавра возражения. – У тебя ведь остались дела на Юге?
Тот кивнул.
– Вот и отлично. Поедешь туда. А я сам протрясусь с беглецами. – Дедок поправил треух. – Думаю, они пойдут в земли Синая. Эта глупая баба развела там проходной двор! Вот только если кто‑то и помогает отверженным, так это не она…
Он забарабанил пальцами по столешнице.
– Надо, надо узнать кто. – Северянин задумчиво посмотрел по сторонам. – Кстати, как продвигаются твои начинания? Ну… в опытах?
Мавр оживился. Он оживленно придвинулся и, жестикулируя, начал что‑то горячо втолковывать заинтересованному собеседнику.
В дверь протиснулся нищий щуплый паренек. Он из‑под шапки зыркнул на сидящих в углу иноземцев и чуть заметно кивнул хозяину заведения. Тот смутился и начал бойчее протирать широкий стальной противень. Тяжелые времена! Разве еще год назад он мог предположить, что будет посылать гонцов к местным бонзам подворотен, надеясь получить свою долю с наводки?! Тогда его кормила его харчевня, а теперь одна надежда осталась – на карманы случайных залетных гостей.
…Иноземцы закончили разговор почти затемно. Когда корчмарь уже устал подходить и интересоваться, не надо ли чего дорогим гостям, старик северянин повелительно подозвал его, буркнул что‑то неразборчиво и бросил на стол пару серебряных ноготков, показывая, что «пиршество» закончено. Мавр встал первым, тепло обнялся на прощание с собеседником и растворился в опускающихся на город сумерках, плотно притворив за собой дверь. Следом, промедлив самую малость, необходимую на то, чтобы подтянуть ослабленный на отдыхе пояс, выскользнул и старик. Тихо приоткрылась еще дрожащая дверь, мелькнула тень, и с напряжением смотревшему кабатчику показалось, что вокруг головы уходящего легким облаком мелькнуло слабое сияние…
Нищий паренек щучкой юркнул следом за «клиентами».
Хозяин харчевни вздохнул и вернулся к блестевшему противню. Каково же было его удивление, когда спустя минуту вернулся ушедший за богатыми чужестранцами паренек. Выглядел он испуганным и растерянным одновременно. Обе потенциальные жертвы, за которыми выскочил юный бандит, бесследно исчезли. Причем исчезли таким образом, что стоявшие наготове вверх и вниз по улице сотоварищи налетчика утверждали, что никого не видели. И никто не появлялся…
Разборки между подбежавшими громилами и несостоявшимся наводчиком затянулись за полночь.
…А утром из порта выпорхнули два небольших судна: крутобедрая легкая фелука под дивным белым косым парусом заскользила к берегам недалекой Иберии, а старая, нависшая над водой торговая снека взяла курс на датские воды.
– Удачи, Солнечный!
– И тебе удачи, батяня!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

1
1095 год. Окрестности Ладожского озера.

Солнце устало садилось в серые набрякшие тучи. Весна в этом году рано постучалась в прибалтийские земли. Где это видано, чтобы в начале февраля в лесу уже растаял снег? Бывало, сугробы уже шли на убыль, журчала капель, но такого, как в этом году, не мог припомнить ни один старожил…
Человек шел споро, на открытых участках иногда переходя на бег. Унылый лес еще не оброс листвой и не мог укрыть от промозглого ветра. То, что в феврале не надо пробиваться через снежные сугробы, уже должно было радовать бредущего по пласту из еловых иголок и слежалых листьев одинокого путника. Радовать и настраивать на игривый и жизнерадостный лад, характерный для весны. Но Торвал Сигпорсон, не сбавляя шага, только затравленно оглянулся в поисках убежища от неизбежно приближающегося дождя. Рыжий, не по возрасту веснушчатый, среднего роста, но, как и его сородичи, широкоплечий и мускулистый наемник чувствовал себя неудобно среди леса и вдалеке от спасительного борта ладьи. Руки викинга то сжимали рукоятку засунутой за плечи секиры, то поправляли тул со стрелами, а ноги, уставшие в длительном переходе через незнакомые места, предательски дрожали и подгибались.
От рождения викинг получил лестное для каждого нурмана имя Торвальд. Но мать его не перенесла родов первенца, и малыша воспитывал престарелый дед со стороны отца. Старик Бьерн был добрым и заботливым, но когда‑то в молодости получил удар топором в лицо и страдал вследствие этого серьезным дефектом речи. Таким образом, клича неслуха‑внука с крыльца землянки, он нередко проглатывал окончание имени, и грозное «Торвальд» постоянно изменялось то в «Торвал», а то и в «Торваль». Внук очень комплексовал. Окрестные дети со свойственной этому возрасту чуткостью, конечно же, поддержали такую трансформацию, так что к зрелости рыжеволосый лучник уже и позабыл то имя, которым его нарекли при рождении. Он даже посмеивался, что норнам будет теперь нелегко отыскать нить судьбы, ведь искать девы будут одного, а находить другого.
…Грохотнул одинокий раскат грома. Сигпорсон чертыхнулся и прибавил шагу, сознавая, что его прохудившиеся сапоги не вынесут еще и дождя.
– Порази Тор этого римского выкормыша! – Еловая ветка, отведенная рукой, получив свободу, резко разогнулась, высыпав целую пригоршню иголок за шиворот уставшего беглеца и вызвав новую серию сквернословий.
– В задницу бы тебе эти иглы, – прошептал рыжий скандинав, отряхиваясь на ходу. Настроение, бывшее столь приподнятым в полдень, к вечеру явно шло на убыль. Впрочем, настроение как таковое не волновало потомка норвежских мореплавателей и пиратов. Куда больше его беспокоила погоня, несомненно высланная утром по его следам ярлом Гуннаром.
Остановившись отдохнуть, Торвал прикинул, где могут быть преследователи к этому времени. Даже конные латники, пошли их ярл в погоню с самого утра, в этих чащобах не могут быть сейчас ближе Гнилого ручья, а лежащая за ручьем топь заставит их спешиться. По всему, полдня в запасе у него оставалось.
Ярл Гуннар, посадник киевского кагана или, называя его по‑новому, князя, владелец Хобурга и всех северных земель от фьорда Киерголлу до Волхова, четыре месяца назад нанял его, одного из самых известных лучников Норвегии, чтобы обучить своих сыновей искусству стрельбы. Богатый и образованный (по слухам, его в детстве обучил письму и еще каким‑то тайным наукам плененный в набеге на Зеленый остров знахарь) ярл хотел воспитать из своих сыновей норвежских Гераклов и, подобно древним, нанял лучших ратоборцев и мудрецов Севера в учителя трем малолетним отпрыскам.
Торвал был среди избранных, но после месяцев трудов понял, что учительское поприще не для него. Да и рано еще не старому воину жить как бессильному старцу на подаяния от стола ярла. И когда половину луны назад в корчме у кузницы незнакомый захожий волхв за пятой или седьмой чашей эля перечислил ему то, что уже несколько недель шептало сердце, варяг понял: его судьба в очередной раз готова совершить зигзаг. Правда, непонятно, будут ли перемены добрыми или принесут конец его бурной жизни. Добрый жрец неведомого бога, обильно подливавший густой эль в кубок собеседника, умело подвел его к главному: учить надоело, а уходить с насиженного места с пустыми руками глупо. Только голожопый кмет может пуститься в путь с котомкой на плече. Спину же воина должен украшать сверток с добычей, а его задницу – седло коня или скамья драккара. Впрочем, за неимением драккара подошла бы и ладья…
Выход, по словам старца, назвавшегося Аиэром, был, и он не выглядел невозможным: требовалось украсть черный ларец с золотым ящером, который Гуннар хранил у себя в спальне, и доставить его к заброшенному храму у подножия горы, что за Кьерским лесом. Взамен Торвал получит столько серебряных марок, сколько вместит этот ларец, и добрую лодку, которая довезет его до любого выбранного фьорда.
Проблема признательности человеку, давшему ему приют и еду, мало волновала несостоявшегося учителя. Он никогда не был склонен к излишней чувствительности. К тому же ярл удержал из содержания наставника своих отроков стоимость сожженной им же (по пьяной лавочке – ну, с кем не бывает!) конюшни с тремя жеребыми кобылами.
Торвал ускорил шаг. Кьерский лес, по рассказам местных трэлей, был пристанищем всякой нечести из числа персонажей вечерних саг для детей, а повстречаться с кем бы то ни было ночью не входило в планы беглеца.
Солнце, будто нехотя, собирало остатки своих лучей с серого небосвода, колебля сгущающиеся тучи неожиданными бликами. До места встречи с Аиэром оставалось часа полтора пути, но теперь дорога шла через заповедные места, куда не отваживались захаживать даже местные охотники. Викинг замедлил шаг. Приобретенное за годы скитаний чувство опасности подсказывало, что на него устремлен чей‑то взор. Редкий лес давал мало укрытия, но глаз, способный рассмотреть за дюжину дюжин шагов серебряную марку, не замечал никого. Варяг остановился, медленно осмотрел окрестности. Никого… Тем не менее холодок в затылке не проходил.
Негромким окриком отогнав, вероятно, затаившегося зверя, Торвал вытянул из‑за голенища кинжал. Большего следивший за ним волк или рысь не заслуживали, а медведь незаметно подкрасться не сможет, да и незачем хищнику, пусть и в самую голодную пору, бросаться на такую опасную тварь, как человек. Подогревая свою отвагу разумными мыслями, путник шел на журчание ручья. Именно у истока этого ручья, по словам старца, и лежит заброшенный храм, у которого должна состояться их встреча.
Про храм в округе было много разговоров. Большей частью они напоминали жуткие сказки, которыми в детстве его потчевал дед, но все сходились в одном: кроме неприятностей, ничего отсюда вынести нельзя. Поговаривали, что место это было городищем альвов до того, как сюда пришли люди, и храм, останки которого служили местом встречи, был святилищем, выстроенным еще забытым народом умартов, которых лесной народ согнал с их земли во время бегства с Зеленого острова. О том, что заставило самих альвов уйти с этих земель, легенды умалчивали, но было предположение – они просто отплыли к своим родичам в Экельтер, подальше от шумных смертных соседей. Тем не менее у смельчаков, из любопытства или по необходимости забредавших в эти места, на всю оставшуюся жизнь в сердце поселялся страх. Если они возвращались, конечно…
Чужой взгляд начинал доставлять уже физическое неудобство. Торвал сменил кинжал на более надежный лук, справедливо полагая, что любимое оружие подходит для открытого лона ручья, прекрасно просматриваемого на десятки шагов. Нехорошие предчувствия, как надоедливый гнус, кружили около викинга. Предстоящая сделка изначально вызывала сомнения, но не в натуре Торвала было отступать. Рыжий наемник не любил долго думать, решения принимал легко, без оглядки, и, как следствие, к своим тридцати четырем годам у него не было ни дома, ни семьи. Он нажил лишь славу крепкого воина и искусного лучника да десятки шрамов по всему телу, что осенью отдавались по утрам нытьем в суставах. Да еще врагов, чье число превышало число стрел во всех его тулах. Теперь еще один ярл назначит награду за его голову… Впрочем, были и друзья. Именно к одному из них, Току Одноглазому, он и собирался двинуть из гостеприимного Хобурга.
Выкрав ларец, Торвал первым делом проверил, что за сокровище так жаждет белобородый. Перед кражей викинг наводящими вопросами попробовал через деток ярла выяснить, ради чего он будет рисковать. Как ни странно, Гуннар не делал тайны из содержимого ларца: по его словам, там хранились амулет и единственная книга ирландского знахаря, бывшего учителем маленького Гуннара. Ярл дорожил ларцом только в память об учителе и не считал нужным держать его в сокровищнице. Дело обещало быть каким‑то непозволительно легким. Амулет оказался всего лишь медным бруском с причудливой резьбой и голубым камешком величиной с ноготь в центре, а книга была полна причудливых картин, но буквы, их поясняющие, не походили на руны или римское письмо. Впрочем, будь они даже на них похожи, это не помогло бы – Торвал не умел читать ни то ни другое.
Тем временем сумерки перешли в ночь. Месяц лениво освещал ручей, слепя викинга десятками бликов и делая окружавшие воду заросли еще непроглядней. До места встречи оставалось немного, однако ноги, отвыкшие от нагрузок за время сытного учительства, отказывались идти дальше. Торвалу пришлось устроить маленький привал, во время которого он в очередной раз поклялся себе начинать день с бега в лесу, а не нежиться до полудня с пышнотелыми кметками. Взгляд, сковывавший беглеца на протяжении последних трех часов, исчез. Похоже, неизвестному хищнику или надоело преследовать человека, или он решил поискать добычу помельче.
Полянка, выбранная Торвалом для отдыха, была не больше двух десятков локтей в диаметре. Он как раз шарил в суме, отыскивая остатки еды, прихваченной в дорогу, когда обострившийся за пределами зловонного поселения нюх уловил приторный мускусный запах. Не переставая копаться в сумке, Торвал скосил глаза, пытаясь определить источник. Казалось, сухие ветки, усыпавшие кустарники по обоим берегам ручья, были лучшими сторожами. Осторожность в незнакомом месте не может быть лишней. Тем не менее опасность он просмотрел, заметив приближающийся сгусток темноты, когда до него оставалось всего десяток локтей.
В такой ситуации все, что он мог сделать, он сделал: метнул суму в приближающееся нечто и отпрыгнул в сторону, вырывая из‑за спины секиру. Секундное замешательство – и сгусток злобы, подкрепленный брызжущим слюной клыкастым ртом и чудовищными лапами, более похожими на утыканный иглами шестопер, обрушился на человека. Уворачиваясь от когтей, удар которых легко раскроил бы его ребра, Торвал поднырнул под нападавшего и подрезал ему опорную лапу, а на выходе рубанул наугад снизу вверх.
Сближение с неизвестным врагом не пошло на пользу: зверь, заревев от боли, прыгнул на теперь уже близкую добычу, пытаясь подмять ее под себя. Секира Торвала имела острое навершие в ладонь длиной, позволяющее колоть врага в ближнем бою. В данный момент эта деталь и решила исход поединка. Отступая от летящей на него туши, викинг двумя руками вогнал секиру, на манер копья или рогатины, под нижнюю челюсть противника, моля Одина, чтобы древко удержало тварь. Острие с хрустом вошло в горло животного или нечисти, но тут же последовал могучий удар в плечо, и Торвал полетел в темноту.
Ночной концерт лягушек взрезал хрип умирающей твари и знакомый звук затихающего хлюпанья, с которым темная кровь толчками покидает развороченное горло.
Викинг видел это все в полузабытьи. Удар и падение немного смягчил свернутый на плечах меховой плащ, но последствия были плачевны. Мало того, что даже при одной только попытке подняться окружающие деревья начинали кружиться в хороводе, так еще и большая часть стрел в туле была сломана. Затуманенный взор Торвала отметил новые тени, но сделать он уже ничего не мог. Боевой клич, вырывавшийся из его горла, больше напоминал хрип, а рука, сжавшая единственное оставшееся у него оружие – обоюдоострый кинжал, – была не сильней руки шестилетнего ребенка. Гул в ушах после могучего удара не позволил варягу услышать спасительный напев чужой тетивы, а туман и прыгающие в глазах стеклянные червячки укрыли от него блеск полета чужих стрел. Тщетно стоял он на одном колене и, размахивая кинжалом, призывал собратьев ночной твари подходить и разделить ее участь. Голова так и не прояснилась, а нечистоты всех скандинавских наречий, срывавшиеся с языка, остались неуслышанными. Обессиленный, упал он на землю, смежив веки в забытьи, так и не заметив, как все это время из зарослей с удивлением наблюдал за ним высокий воин с луком на изготовку. После того как силы оставили Торвала, незнакомец подождал немного и мягким крадущимся шагом подошел к лежащему викингу. Убедившись, что жизнь не оставила его, воин вздохнул, достал нож и склонился над потерявшим сознание рыжим наемником.
Внезапно тугую тишину ночи вспорол звук хлопающих крыльев, и на поляну опустился большой белый ворон. Немало не смущаясь трупов тварей, птица прошествовала к телу человека и склонившемуся над ним стрелку. В течение нескольких мгновений фигура птицы начала расти, обретая все более грандиозные очертания, силуэт пернатого подернулся легкой дымкой. Будто ветерок пронесся над поляной, и вот вместо ворона над Торвалом появилась еще одна тень человека. Сухой надтреснутый голос, полный властности и сознания собственной силы, разрушил сгустившуюся тишину:
– Ты должен был следить за его безопасностью, Аиэллу.
Ледяной тон упрека не смутил ночного воина. Он нагнулся над телом викинга, развязал собственный пояс и достал мешочек из телячьей кожи. Потом, распустив тесьму, обмакнул пальцы в мазь, которой был заполнен мешочек, и начал обильно смазывать раны на теле раненого.
– Лаба простояла без присмотра почти пятьсот циклов, мастер. Низшие окончательно потеряли чувство реальности. Думаю, даже вы не смогли бы держать их в узде. – Стрелок прислушался к дыханию раненого. – К утру смертный будет на ногах, о Аиэрр‑галла… Богиня обрадуется подарку. Он смелый воин.
В тоне сказанного постороннему наблюдателю легко было бы уловить оттенок иронии, но того, кто еще недавно был вороном, не смутил тон.
– Не настигнет ли его поутру погоня? – Старец нервно перебирал серебряные ракушки, наподобие четок увивавшие его левую руку.
– Аиэллу уведет их к горам или в долину горячих ключей. Нам нечего бояться, старший брат.
Торвал застонал, и Аиэллу заторопился.
– Вырежи стрелы из тварей – смертному не стоит видеть их.
По поляне пронесся ветер, вздымая в воздух опавшую листву, и тишину ночи вновь нарушило хлопанье крыльев гигантского ворона.
Аиэллу проводил полет его грустным взглядом больших миндалевидных глаз, надвинул поплотнее капюшон и, убедившись, что дыхание раненого выровнялось и смерть его подопечному уже не грозит, зашагал к трупам ночных тварей.
…Пробуждение было ужасным. Голову Торвала как будто заполнил шар из мореного дерева, которое намного тяжелее железа. Он попробовал сесть. Тут же в правом плече засаднили раны от удара ночного чудовища. Вместе с болью вернулось и осознание ситуации. Солнце только начинало свой ежедневный поход по небосклону, а ведь полдень был крайним сроком, до которого ему можно рассчитывать на вознаграждение. Дальше Аиэр ждать не будет, значит, не будет ждать и ладья до спасительного норвежского берега.
Лес, несмотря на плохую славу, радовался восходящему солнцу, как и все леса: заливались птицы, искрились в утренней росе первые лучики, и запах прелой прошлогодней листвы приобретал какой‑то неуловимый оттенок свежести.
Викинг осмотрел полянку в поисках тела своего противника. К его удивлению, туша чудовища, сраженного им ночью, была не единственной на поляне. Чуть поодаль громоздились еще два трупа, а у самой кромки леса лежал четвертый. Кряхтя, Торвал поднялся на ноги, перехватил секиру и побрел к ближайшей из мертвых тварей.
Чудовище, похоже, было всего на ладонь выше него самого, зато размахом плеч могло дать фору любому силачу из человеческого рода. Короткие ноги, длинные лапы, переплетенные канаты мышц, густая зеленоватая шерсть. Кожа чудища тоже была зеленоватого цвета, что можно было заметить, несмотря на толстый слой многолетней грязи. Широченные плечи переходили в небольшую голову, немного напоминавшую кабанью, украшенную парой мощных клыков, но практически лишенную щетины. Страшная тварь, ужасное, невиданное доселе исчадье скальдовых саг для детей, лежала перед ним.
За время походов Торвал наслушался немало рассказов. Были среди них песни и сказки о разных тварях, существование которых христианский священник ярла Гуннара называл не иначе как происками «нечистого». Да и сам Торвал несколько раз по ночам видел огни и тени, которые не могли принадлежать ни людям, ни животным… Но вот так, лицом к лицу, встретиться, биться с чудовищами, да еще, по‑видимому, победить…
Но почему их несколько? Несмотря на головную боль, Торвал мог поклясться, что бился с одним врагом, да и того удалось завалить с большим трудом. В ближнем бою викинг был не силен и по возможности предпочитал схватке лицом к лицу дальнобойный лук, которым владел в совершенстве.
Перед ним же лежали не один, а целых четыре зверя. Причем три убиты его стрелами. Тут было о чем подумать… Но не сейчас… позже, много позже.
Выкинув из головы смутные подозрения, викинг споро вырезал клыки у убитых чудовищ (какое‑никакое, а доказательство), очистил стрелы от ошметков зеленой плоти и, порой переходя на легкую рысь, припустил к месту встречи с заказчиком.
Солнце радостно переливалось в каждой капле росы, словно опровергая все страхи, разносимые по округе об этом месте. Постепенно Торвал даже начал что‑то насвистывать. Густой перелесок постепенно сменили старые ели, закрывающие небо, ориентироваться стало труднее. И хотя на лежалом пласте прошлогодних иголок каждый шаг выдавливался неглубоко, по мере возможности викинг все же старался передвигаться по звериным тропам. Изредка он даже начинал кружить, пытаясь хоть как‑то запутать погоню. Впрочем, запас времени все еще был.
Храм появился неожиданно: только что вокруг был густой лес – и вот он уже стоит на поляне, а ручей, бывший проводником последние три тысячи шагов, как испугавшийся пес, нырнул в какую‑то расщелину.
Викинг вздрогнул, и было от чего: перед ним открылась абсолютно ровная, без единого дерева площадка, на которой находился храм. Чужеродная проплешина посреди густой растительности. Она смотрелось как‑то несуразно и нереально, а в ноздри лез раздражающий и неожиданный в этом месте запах жасмина и роз. Само здание храма, полуразрушенное, кое‑где украшенное сохранившейся причудливой лепниной, сильно заросшее плющом, в ярких лучах утреннего солнца не казалось ни грозным, ни даже опасным.
У входа его ждали. Высокий, закутанный в серую хламиду стражник жестами приказал Торвалу оставить оружие у входа. Викинг хмыкнул и отступил на шаг, локтем сбрасывая тул с остатками стрел под правую руку. Тут же из стены шиповника вынырнул Аиэр.
– Не бойся, воин. – Голос старца был мягок, как теплый воск. – Здесь не причинят тебе вреда. Оставь оружие – богиня не приемлет железа в своем храме.
– Мне нечего делать в твоем храме, жрец.
Аиэр, казалось, нисколько не смутился от настороженного тона пришельца.
– Мне нужно проверить, то ли ты принес мне, воин.
Торвал не уступал. Получить свое серебро он намеревался в месте, где все будет находиться перед его взором. Варяг ухмыльнулся – всего один стражник да старик жрец. Он успеет зарезать первого и настругать ломтиками второго, выпытывая, где хранится золото и серебро, прежде чем солнце начнет клониться к закату.
Но старик, по‑видимому, тоже повидал жизнь и разбирался в наемниках. Из зарослей, отрезая пути к отходу, вышли еще четверо стражников. Все в одинаковых серых хламидах с низко опущенными капюшонами, вооруженные нелепыми копьями с широкими лезвиями. Из‑за спины жреца выступили две высокие фигуры. Эти были экипированы получше остальных: мерцающие темным блеском клавины и короткие мечи, красноречиво направленные в живот викингу.
– Ты пойдешь туда, куда скажут, человек, – нараспев, медленно проговорил один из мечников. – И будешь делать то, что скажут, если хочешь жить и тратить свое серебро.
Не будь ночного столкновения, Торвал не задумываясь рванул бы на прорыв, но спину и бок резало от бега по лесу, а глаза время от времени застилала пелена из танцующих прозрачных червячков. Тем не менее сдаваться и идти в храм викинг не собирался.
– Отдай мои марки, Аиэр. – Торвал бросил ларец ярла к ногам жреца, обратным движением локтя подвигая секиру под здоровую левую руку.
Один из воинов нагнулся и под взглядом безмолвствующего жреца проверил ларец. Увидев утверждающий кивок, второй из вооруженных мечами стражников убрал меч и достал из‑за пояса мешок.
– Здесь в два раза больше, чем ты просил, человек. – Мешок, характерно звякнув, упал к ногам викинга. – Но ты пойдешь в храм и сам положишь жезл на руки Архвии.
Викинга передернуло. Мягкий напевный акцент был чужд его слуху, но скандинава возмутило не это. Кто бы ни стоял напротив, этот кто‑то пробовал указывать ему, что делать. Сдерживаться в таких ситуациях было не в привычках взбалмошного нурмана.
– Засунь этот жезл себе в задницу, выродок! Никто не приказывает Торвалу, сыну Сигпора, даже если у него связаны руки и ноги! А мои руки свободны, и я еще погрею ноги в твоих кишках, отродье морского ежа и шелудивой суки!
Свою эмоциональную речь викинг закончил плевком под ноги.
Жрец еле успел перехватить рванувших на наглеца мечников. Стражники с копьями тоже пододвинулись поближе – настолько, что Торвал, казалось, ощутил их дыхание.
Викинг крепко держался за рукоятку секиры, выглядывая кандидата на свой, вероятно, последний удар, но Аиэр опередил всех. Одной рукой отстранив стражу, старец вынул из‑за пояса широкий медный нож и протянул его рукояткой вперед.
– Человек должен вернуть жезл моей богине, воин. Но богиня не терпит злого железа в храме. Если хочешь, возьми нож, приставь его к моей шее и, если что‑то пойдет не так, убей меня, воин. – Жрец улыбался.
Через секунду викинг уже скалился в лицо стражам храма, прижимая нож к шее своего нанимателя.
– Если вам надо, чтобы я сам положил эту игрушку в руку вашей богини, то придется прибавить серебра.
Воин в клавине скривился:
– В этом мешке вдвое больше, чем мы договоривались. Но ты не унесешь его, приставив нож к горлу пленника.
Ухмыляющийся рыжебородый наемник колебался секунду. Одной рукой подхватив мешок, он ослабил веревку большим пальцем и заглянул внутрь.
Один из стражей усмехнулся и пропел второму что‑то на своем языке.
– Что он говорит? – насторожился викинг.
– Он сказал, что, если бы мы желали твоей смерти, ты бы уже день как плавал в Гнилом ручье, похожий на подушечку для иголок, – ухмыльнувшись, пропел в ответ воин с мечом, вольно переводя поговорку: «Покажи им серебро и вяжи из них веревки».
Торвал взвесил на руке мешок:
– Ладно… Где вход в ваше драное капище?
Жрец улыбнулся, словно не замечая колючего ножа у своей шеи, и отодвинул завесу, открывая проход в глубь святилища.
Торвал, придерживая безмолвного жреца, шагнул под своды древнего обиталища чуждых богов.
Внутри оказалось довольно светло и сухо. Легкий свет струился сквозь кровлю и, разбиваясь о выступы на стенах, причудливо играл на колоннах. В середине овального зала находился постамент с каменной статуей полуобнаженной женщины. Угловатые черты и массивность фигуры делали ее не похожей ни на эльфийку, ни на человека. Одна рука ее протягивала ветвь, а вторая, свободная, пробовала прижать что‑то к груди.
– Куда идти? – Торвал нервничал. Он предпочитал, чтобы враги были на виду, но стражи капища старались держаться вне поля зрения.
Подал голос жрец:
– Возьми жезл, который ты принес в ларце, и вложи его в руку богини.
Торвал послушно раскрыл ларец и выхватил похищенный артефакт. Камень в его навершии слегка поблескивал. Развернув Аиэра так, чтобы видеть руки своего нанимателя, Торвал попятился к статуе и вложил, не оборачиваясь, тонкий пруток жезла в свободную руку богини. Уже отпуская теплый металл украденного сокровища, викинг краем глаза заметил, что губы жреца шевелятся.
«Ворожба», – пронеслось в его голове прежде, чем на глаза теряющего сознание нурмана навалилась мгла.

2
1906 год. Окрестности Самарканда

Раскопки медленно шли к своему апогею. Простукивание стен довольно явственно указывало на скрытую нишу, и глава археологической экспедиции Улугбек Карлович Сомохов старался не спешить. Найденный храм Ардвисуру‑Анахиты, одной из основных богинь культа Зороастры в пределах древнего Согда, был главным его достижением за всю тридцативосьмилетнюю жизнь, и ученый старался не спугнуть удачу. Оригинальный анализ текстов Авесты, а также собственная трактовка пергаментов, найденных на Лалазаре, вывели его на этот храм. По предварительным предположениям, основание храма богини должно было относиться к шестому веку до н. э., а само здание, опять же только предположительно, иметь статус тайного святилища.
Официально экспедиция закончилась еще две недели назад, но древний Самарканд, неохотно отдававший свои тайны, проявил неслыханную щедрость.
Сомохов вздохнул. Солнце начало цеплять вершины холмов, указывая, что еще один день подходит к концу. Улугбек Карлович усмехнулся. Он вновь убедился, что каждая удача имеет и обратную сторону – вместе с солнечным светом таяли и последние средства экспедиции.
Сегодня утренняя бригада землекопов наконец‑то очистила вход в святилище, но ученый серьезно опасался, что вскрывать вход ему придется все же собственными руками. Грант, с трудом выбитый из Парижского фонда исторического наследия, и те жалкие крохи, которые выделило Императорское географическое общество, должны были дать возможность провести двадцать дней разведывательной экспедиции. Раскопки же шли уже второй месяц, и конца им не было видно. Росла груда достижений, таяла кучка сбережений. Землекопы прошлую неделю работали на вексель, ожидая обещанных Улугбеком новых грантов, в появлении которых он и сам уже сильно сомневался.
«Эти протянут долго», – раздумывал Сомохов, поглядывая на замызганные фигуры копателей. Вместо двух недель хорошо оплачиваемой работы им достались почти два месяца. Даже угроза, что за последние недели не заплатят, не могла омрачить довольные лица декхан.
Руководитель экспедиции развернулся и окинул взглядом степь. Куда больше проблем вызывало поведение здешней охраны. Все местное отребье знало о том, что археологи нашли храм. Охрану экспедиции предоставил местный бек. Исторические черепки не интересовали Калугумбея, но в случае, если археологи откопают что‑нибудь стоящее, возможны осложнения. И вероятней всего, именно со стороны хозяина здешних земель.
Улугбек еще раз окинул взглядом джигитовку охраны. Если нечем будет платить, гарцующие батыры исчезнут в степи, чтобы вернуться ночью уже в образе волков степей. Стоит хоть на день прерваться или уехать за припасами, как местные растянут все по камешку.
Правда, даже если охрана уйдет, в лагере останутся как минимум шесть стволов: четверо студентов археологов, Улугбек и подъесаул Кубанского войска Тимофей Михайлович Горовой. Если в боеспособности студентов Улугбек сомневался, то последний был командирован в экспедицию именно для обеспечения охраны, на тот случай, если археологи вдруг что‑нибудь откопают. Большую часть времени казак был балластом и занимался в основном тем, что присматривал за припасами и багажом да препирался с землекопами. Но в его военных способностях сомневаться не приходилось.
Впрочем, кроме официальной версии командировки Тимофея, как оказалась, существовала и неофициальная. Как удалось узнать Улугбеку, во время подавления волнений в Сибири полгода назад тогда еще есаул и герой японской кампании Тимофей Горовой сильно повздорил со своим командиром, бароном Меллер‑Закомельским. На одной из станций карательный отряд обнаружил поезд с оружием для повстанцев Иркутска, и барон приказал повесить всех железнодорожных рабочих, знавших о содержании вагонов и скрывавших от властей боевиков повстанцев, сопровождавших поезд. Всего – тридцать или сорок человек. Есаул тогда отказался выполнять приказ и чуть не заплатил за это головой. Барон был на расправу крут: Горовому грозил расстрел за измену. Спас казака командир другого карательного отряда барон Ренненкампф. Знавший кубанца по рейду Мищенко, глава забайкальцев, гордо носивший прозвище «желтая смерть», уговорил другого барона спустить уже заведенное дело на тормозах. У казака забрали свежеполученные ордена Святого Станислава 3‑й и 2‑й степени и «аннинскую шашку» и, понизив, перевели в Астрахань. Бравый вояка не унывал и в будущем году рассчитывал вернуть утерянное звание, но тут по его голову прибыла комиссия.
Кто‑то посчитал, что в деле Горового не все ясно, приехал чиновник из Саратова, и, чтобы казак не сказал чего лишнего, уже нынешний начальник подъесаула «по просьбе Императорского географического общества» передал его на усиление к местному полицейскому департаменту и командировал Тимофея с глаз долой в степи Малой Азии.
Улугбек вылил остатки кофе из недопитой чашки и отошел к бригаде.
– Как дела, Али? – обратился он к бригадиру землекопов.
– Хараши дела, начальник, – радостно заулыбался Али, откладывая кирку.
Во время разговора он покачивал головой, как игрушечная статуя маленького китайского будды. Титул начальника экспедиции вызывал жуткое веселье у местных, и те при любой возможности старались называть Сомохова «начальником».
Воспользовавшись моментом, большинство землекопов покидали лопаты и кирки и уставились на Сомохова. Павел Баженин, один из студентов‑археологов, следящий за ходом работ, подошел к Улугбеку.
– Если все и дальше будет идти так же удачно, то, пожалуй, к вечеру мы расчистим вход, Улугбек Карлович, – сказал он.
Али был единственным среди землекопов, кто сносно говорил по‑русски. После слов Павла декханин легко перемахнул через край траншеи, ведущей ко входу.
– Улугбек‑ага, – заговорил Али, по‑прежнему улыбаясь. Но лицо его, на котором ярко выделялись белки глаз, грязное, залитое потом, было серьезно. Теперь, когда он прекратил кивать, невысокий глава чернорабочих напоминал гнома из швабских сказок. – Вы были добры, очень добры да и щедры с нами.
– Я должен вам и помню об этом, – ответил Сомохов.
Бригадир мялся. Он явно хотел что‑то сказать, но, по свойственной азиатам привычке, подходил к делу издалека.
– Начальник дал нам меньше, чем мы договорились, но больше, чем рассчитывали. – Али по‑прежнему улыбался и кивал. – Мы доработаем до вечера и уйдем из стана.
– Погоди, Али, – встрепенулся Павел, – то, что вам задолжала экспедиция, вы получите. Зачем спешите?
В отличие от Павла, не любящего всматриваться в тень, Улугбек за годы, проведенные на Востоке, привык различать все оттенки сказанного.
– Это Калугумбей приказал вам уходить к вечеру?
Али только улыбнулся и пошире развел руки:
– Мы – декхане. Земля и вода здесь принадлежать бей. Он захочет, моя, их семья, – землекоп махнул рукой в сторону рабочих, – будут голодать. Мы расчистим здесь и уйдем. Спасибо за все, Улугбек‑ага.
Али поклонился и спрыгнул в траншею.
Сомохов пнул песок и, сопровождаемый Павлом, двинулся к палаткам.
Навстречу уже вышагивал Тимофей Горовой. Местная жара могла укатать кого угодно, но для грузного казака климат был особенно неприятен. Он уже сменил форменную папаху на походную фуражку, вместо черкески с газырями щеголял по лагерю в одной гимнастерке, пил воду ведрами, а все равно на самаркандском солнце ему быстро становилось плохо. И яме ученых с черепками прошедших веков казак предпочитал палатку или полотняный навес с бутылью местной чачи. Потому увидеть его до наступления сумерек расхаживающим по лагерю было необычно.
Археологи остановились.
По лицу подъесаула катились крупные капли пота, расчерчивая на заляпанной грязью и песком коже причудливые узоры. Тимофей Михайлович явно искал начальника экспедиции.
– Наш кашевар якись збянтэжаны. Ти то дриснуть намылиуси, ти то якой заразы замист мясу у кашу засунув, – начал он.
Тема кухни была для Горового особенно актуальна. Перенеся два года назад в Китае местную форму дизентерии, Тимофей настороженно относился к национальным кухням и недолюбливал поваров из туземцев. Все в экспедиции знали этот маленький заворот бравого казака и старательно не замечали его.
– Я його крыху памацыв. Шо таки за мандраж, як у жынки писля вяселля.
Тимофей, волнуясь, начал жестикулировать, размахивая у носа двух археологов пудовыми кулачищами, какие больше подходили жандарму, а не кавалеристу.
– Ну и что сказал сей служитель Бахуса и последователь Оливье? – Сомохов уже знал, что раскопал Тимофей, но смутить подъесаула было нелегко.
– О то верно, бандюга та яще. Я яго крыху памацыв за грудки, так ен кажа, що местный бей казав, кабы яны тикали свидсюль до вячеры.
Казак сплюнул.
– Ну и где кашевар?
– Я його звизав и положив до котла. А то яще потравить нас напослидок.
Улугбек вздохнул. В словах Тимофея был резон.
– Кашевара отпусти – пускай уходит. А вы, Павел, будьте любезны, остальных разбудите. Вечером к нам инспекция пожалует.
– О то ж. Я ужо вси ружжа, воду и консервы до кухни знес.
Улугбек попадал в передряги и похуже. Что же касается Тимофея, то, по его словам, после японской кампании, где он провел длительную «командировку» в составе приданного Маньчжурской армии отряда казацких пластунов и где, кроме орденов и повышения, получил под Ляоляном и Мукденом одно за другим два ранения, ссылку в Самаркандскую экспедицию он иначе как вакацию, то есть отпуск, и не рассматривал.
– Раскопаем вход, заведем внутрь лошадей, занесем припасы и воду. А сами снаружи оборону держать будем. Это не Каракумы, какая‑никакая, а цивилизация. Если ночью нас не возьмут, днем откатятся.
Сомохов не был уверен в сказанном, но, как и положено командиру, поддерживал дух в гарнизоне.
Как только Павел ушел будить спящих студентов, Улугбек сбросил маску.
– Сколько у нас патронов, Тимофей?
– Четыре скрынки, да россыпью еще е. Сотни под две. Можа крыху меней.
Улугбек вздохнул.
«Это же на час‑полтора боя», – пронеслось в голове.
– Зато штуцера знатные, – казак старался приободрить поникшего командира. – Англицкие. Против местных берданок да турецких пукалок, знатные ружжа.
– Плюс мой да твой револьверы с двумя коробками патронов, – Улугбек улыбнулся, глядя, как упаренный казак лихо крутит ус. – Да и ночью посвежей. Ничего, сдюжим, Тимофей.
Горовой не спеша подкрутил грязный ус и одобрительно крякнул:
– О то ж.

…К вечеру посвежело.
Последние надежды Улугбека договориться с Калугумбеем растаяли, как вечерний туман. За входом в тайное святилище сразу начинался главный зал храма, посреди которого на небольшом постаменте стояла прекрасно сохранившаяся статуя Ардвисуры‑Анахиты, матери всего сущего и богини земли в культе Зороастры. Сама статуя вряд ли привлекла бы внимание разбойников: ни жезл, который она сжимала в руке, ни ветвь, украшавшая вторую руку, ни материал статуи не были драгоценными. Зато постамент… Постамент был отлит из единого куска металла с характерным блеском и весь покрыт письменами. Не надо было производить экспертизу, чтобы убедиться, какой именно представитель химической таблицы элементов дал такой оттенок подставке статуи.
Золото…
И древний язык Согда. Утраченный навсегда с приходом ислама и вытеснением огнепоклонства. Теперь его знаки лежали у ног Улугбека.
Если бей узнает, что скрывается в храме, им отсюда никогда не выбраться. Слишком велика ценность находки, чтобы пришлые археологи смогли провезти ее через окрестные земли. Но если не дать волкам степей заглянуть вовнутрь, то, может, и уйдут к утру. Постреляют, погалдят и растворятся в утренней дымке.
– Знаем мы энтого брата, – гундосил Тимофей на смеси малоросского и русского, перетягивая в капище тюки сена и мешки с овсом для лошадей. – Погарцуют, а как под пули идтить, так и нет татарвы. Бузотеры, одним словом.
Улугбек Карлович Сомохов уверенности подъесаула не разделял. Сын немецкого ученого‑востоковеда и персиянки, он впитал в семье рассудительность отца и темперамент матери. Эти противоположности уживались в нем так, что, долго принимая решения, взвешивая все за и против, он, определившись, исполнял задуманное со всем темпераментом потомков оттоманов. Вот и сейчас, решив держать оборону, он даже не слушал возражения студентов о том, что, дескать, стоило бы попробовать договориться. Мол, не волки же голодные, а люди кругом.
– Я этих людей перевидал, сколько вам и не снилось, господа. – Улугбек старательно щелкал затвором винтовки, проверяя и чистя его по ходу. – Этим только кончик страха покажи, дай деньгу маленькую – и не выйти нам из этой ямы.
– Но ведь они нас охранять обещали, Улугбек Карлович, – не унимался самый младший член экспедиции, Алексей Корчагин, студент первого курса. Он увязался в дальнюю экспедицию, чтобы уйти подальше от дома, и не раз уже об этом пожалел. – Они же не могут вот так вот. Раз – и в бандиты.
Горовой, слушая эту перепалку, только усмехнулся.
– Могуть, Алексей Кондратович, могуть. – Казак махнул в сторону балки, где обычно ночевали охранники. – Каб не могли, то костер развели б и спать легли. А так с вечора уси за балку сховалися. Выдэ месяц, и яны выдуть.
– Меня сейчас больше наша находка интересует. – Третий студент, Семен Альтман, поправил очки и мотнул головой в сторону статуи. – Мы ее полгода искали, а сейчас, вместо того чтобы описывать, фотографировать и зарисовывать, железяки чистим.
Студенты согласно закивали и, как один, повернулись к Сомохову.
Реплика была, конечно, скорее риторической, но отвечать на нее приходилось именно ему.
Слушая эти эмоциональные препирания уже в течение почти двух часов, глава экспедиции старался не накалять обстановку. На фоне эйфории от найденного сокровища даже нападение разбойников не казалось студентам значимым событием.
Сверху послышался хруст, и в храм скатился четвертый студент‑практикант Афанасий Завальня.
– В чем дело, Афанасий? – Тимофей Горовой не был доволен отлучкой стоящего «на часах» студента.
– Да вот, слышу, вы статую описывать собрались. – Студент был выходцем с Сибири, умел пользоваться оружием и стал единственным, кому Тимофей доверил дежурство.
Улугбек закончил проверять винтовку и подошел к кружку студентов как раз в момент, когда закипающий Горовой начал устраивать разнос Афанасию.
– Да ты на карауле стоишь или попысать до кустиков пошел? – ревел подъесаул. – А ежели, пока ты тута своим статуям хвосты крутить будешь, степняки подкрадутся? Ты свои опися нам на могилки замист квиток класти будешь? Гэть звидсуль.
Афанасий молча юркнул наверх.
– Ну‑ну, Тимофей Михайлович, мы, право, не на плацу, а господа студенты – не казаки из вашей сотни. – Улугбек попробовал успокоить разошедшегося подъесаула. – Если и делают промашки, то только по молодости и отдаленности своих привычек от устава караульной службы.
Тимофей только зыркнул на руководителя экспедиции.
– Нету в военном деле худшего, ниж ушедший с поста караульный, – как маленькому, принялся разъяснять казак. – Ибо если заснувший постовой еще проснуться может, то ушедший с поста помочь своим товарищам, коих охранять должен, никак не могет.
Улугбек примирительно поднял открытые ладони:
– Ладно‑ладно. Караул – это только ваша прерогатива. – Тимофей, услышав незнакомое слово, нахмурился, и Улугбек добавил: – Вы лучше всех нас вместе взятых разбираетесь в этом и по праву командуете в эту минуту опасности.
Горовой приосанился, но ус крутить не перестал, что легко выдавало взволнованность эмоционального выходца из Малороссии.
– Кстати, господа, – теперь Улугбек Карлович обращался к студентам, – вы, я вижу, уже освоились с оружием, коим нас наделил любезный Тимофей Михайлович, и поглядываете в сторону статуи. Так вот…
Начальник экспедиции вздохнул и поправил винтовку.
– Пока нет гостей, мы сможем осмотреть находку и помещение за колоннадой. – Улугбек Карлович махнул рукой в сторону статуи богини. – На правах руководителя первым пойду я и… – Сомохов задумался. – Я и Тимофей Михайлович.
– Да что я в тэй бабе не бачыв?! – замахал руками подъесаул, но тем не менее встал и пошел за Сомоховым. – Разе шо за компанию, шоб цэ дьяволюки не скалились.
Под завистливые взгляды оставшихся около входа студентов Сомохов и Горовой пошли в глубину храма.
Факелы не давали много света, но и без солнца Улугбек видел, какое сокровище ему повезло откопать. Все смелые предположения были верны. Это была прекрасно сохранившаяся статуя богини, относящейся к культу Ардвисуры‑Анахиты – богини земли, плодородия и женского начала, яркой представительницы пласта истории, слабо изученного современниками. Вернее, слабо изучен был культ Зороастры, культ же второй по значимости богини в веровании огнепоклонников был практически неизвестен. Только в общих чертах остались записи о том, что на определенном этапе культ богини даже перерос ту нишу, которая выделялась богине сущего и начал. Авеста уклончиво ссылается на времена, когда жрецы культа богини попробовали противопоставить себя даже самому Зороастре, но стрелы солнца сожгли их, и темная сущность Ардвисуры‑Анахиты, ее первородная грязь, из которой солнце выбило жизнь, была развеяна.
По всем расчетам, расцвет храма богини, обнаруженной Сомоховым, приходился на этот период и поэтому был не только интересен.
Сомохов осветил статую.
Высокая, выше человеческого роста, статуя была выполнена скорее в античном, нежели в персидском стиле. Черты лица плохо различались, но отчетливо видны были все складки хламиды, властно вытянута вперед рука с ветвью, символом жизни. Левая, с жезлом, прижата к груди. Все это говорило об уникальности находки. В статуях богини, которые были известны до сих пор, Ардвисура‑Анахита всегда протягивала жезл и прижимала к себе ветвь жизни. В этой же все наоборот: статуя прижимала к груди жезл, которым она дарует смерть, и протягивала вперед символ жизни – ветвь созидания, она же ветвь тлена и символ преходящего.
Вся статуя, за исключением жезла и ветви, была высечена из цельного куска камня. Жезл выполнен из сплава меди и украшен маленьким голубым кристалликом в навершии. Ветвь состояла из наборных металлических пластин, искусно сработанных в виде листьев омелы. Но главную ценность как для ученых, так и для грабителей представлял постамент статуи. По мнению ученого, постамент был сделан из сплава с высоким содержанием драгоценного металла и весь покрыт письменами. Язык Согда дошел до двадцатого века в виде фрагментов и большей частью остался неразгаданным. Надписи на постаменте же явно дублировались: друг под другом находились три блока текста, выполненных арамейскими буквами, египетскими иероглифами и согдийской вязью. Идеальный вариант для расшифровки.
Сомохов перекинул винтовку за спину, чтобы освободить руки.
– Посветите, пожалуйста, Тимофей Михайлович. – Ученый нагнулся к надписи на постаменте.
Горовой придвинулся поближе и недовольно заворчал. В отличие от археолога, ему не нравились ни статуя, ни храм. Будь его воля, подъесаул остался бы у входа, но он не хотел выказывать даже тени суеверного страха перед молодыми студентами.
– Что‑то у статуи энтой камешек разгорелся на палке. – Горовой махнул головой в сторону жезла богини. Камешек в навершии действительно слабо светился в темноте.
Улугбек только отмахнулся:
– Это фосфор, наверное. Распространенный прием для восточных культов.
Археолог присмотрелся к навершию. Казалось, камень разгорается все больше и больше.
«Забавный элемент», – подумалось Улугбеку.
Он опять перевел взгляд на надпись на постаменте. Рядом топтался и сопел Горовой. Свет от керосиновой лампы играл бликами, творя из знаков причудливую мешанину. Сомохов покрутил головой, стараясь выбрать оптимальную точку, и передвинул лампу чуть правее. Освещение стало лучше, но все равно что‑то ему не нравилось.
Улугбек отступил, еще раз посмотрел и недовольно вздохнул:
– Нет, двумя нашими лампами всю надпись не осветить.
Ученый сделал шаг к статуе. Его правая нога неожиданно соскользнула в щель между плитами и подвернулась. Инстинктивно Сомохов попробовал ухватиться за что‑нибудь, но, на его счастье, Горовой оказался расторопней, чем можно было ожидать от грузного казака. Подъесаул подхватил археолога почти у самого пола и не дал ему упасть.
– Что ж вы, господин хороший, – пробурчал казак, удерживая Улугбека и помогая ему подняться.
Сомохов виновато улыбнулся. Левая рука его, как в тисках, была зажата мощными ладонями подъесаула, а вот в правой… Правая рука сжимала жезл Ардвисуры‑Анахиты.
«Вот так коленкор», – пронеслось в голове. Сказать Сомохов ничего не успел. В глазах вспыхнуло и померкло солнце, и, уже теряя сознание, Улугбек почувствовал, как напряглись держащие его ладони Тимофея.

3
1939 год. Декабрь. Окрестности Ладожского озера. Захар.

Захар Пригодько не был ни комсомольцем, ни коммунистом. Поэтому речь комиссара роты не произвела на него никакого впечатления. Взятый на фактории, куда он пришел сдавать накопившиеся за зиму шкуры, Пригодько за время подготовки в школе красноармейца так и не проникся до конца идеей классовой борьбы. И чем белофинны отличаются от просто финнов, он тоже не понял.
Зато Захар хорошо ходил на лыжах и метко бил из винтовки. Сейчас эти навыки для комиссара были важнее идеологической подготовки молодого бойца.
Три дня назад финские лыжники зажали их колонну, идущую на подкрепление героическим частям 8‑й армии, пришедшей очистить землю Финляндии от помещиков и капиталистов. Зажали у самой кромки льда Ладожского озера. Летучий отряд финнов до трехсот человек, вооруженный минометом, двумя пулеметами и несколькими автоматами «Суоми», заблокировал двести сорок красноармейцев между лесом и водой и в течение трех дней сократил их количество до восьмидесяти человек. Потерь было бы намного меньше, но юный командир батальона, попавший в окружение, в первый же день поднял солдат на лобовую атаку, чем сразу уравнял численность противоборствующих сторон. Впоследствии он удостоится посмертной Красной Звезды.
Вчерашней ночью уже комиссар роты настоял на попытке прорыва вдоль Ладожского озера. Это стоило окруженным еще двадцати человек. Третью попытку они предприняли под утро третьей ночи, и на этот раз им повезло. Красноармейцам повезло… Повезло, что нападение финнов случилось напротив небольшой балки, где выжившие в двух первых атаках солдаты смогли погреться у костров в двадцатиградусный мороз без риска получить пулю. Повезло, что у лыжников «патруля смерти» оставалось мало боеприпасов для миномета. Повезло в том, что в отряде оказалось несколько сибирских промысловиков, призванных в Ленинградский военный округ перед операцией «воссоединения».
Захар и еще двое земляков утром проползли лысую заснеженную проплешину, отделяющую спасительную балку от пулеметного гнезда противника, забросали последними гранатами лыжников и вместе с добежавшими под огнем второй огневой точки красноармейцами пошли в штыки. Тут советским солдатам повезло еще раз: накануне вечером половина финнов была переброшена в глубь территории, а оставшиеся лыжники летучего отряда противника, вымотанные тремя днями осады, большей частью спали, и яростной атаке осажденных, выкатившихся прямо на лагерь врага красноармейцев, противостояли заспанные, полувылезшие из спальников стрелки. Если бы прорыв планировался на пятьдесят метров влево или вправо, то пришедшие в себя финны, возможно, рассеяли бы и третью попытку. Но воинам Красной Армии очень‑очень повезло…
Захар уже восемь часов шел на лыжах на север. В слабом свете зимнего дня даже его острые глаза видели немного. Кожаные ботинки на меху со смешными загнутыми носами жали ногу, но в скобу на лыжах валенки не лезли, и Захар терпел трофейную обувь. Он привык уже к узким финским лыжам и вполне уверенно скользил по крепкому насту. После прорыва большая часть оставшихся в живых солдат отступила на восток вдоль дороги, прорываясь на звуки боя к своим, но Захар не считал, что это правильно. Если за три дня Красная Армия не пробилась на помощь, значит, на востоке такие же окруженцы.
Пригодько шел на север. Идти в глубь малозаселенной финской территории было опасно, и сибиряк надеялся, что именно этого от него никто и не ждет. Лыжи оказались даже лучше тех, что остались на заимке дома. Он был бы уже далеко, если б ход не замедляли сани с комиссаром.
Комиссар роты Борис Войтман был ранен, потерял много крови, но красноармеец верил, что довезет его живым до своих. Еще полчаса на север, переждать до утра и прямиком на восток. В свои двадцать он уже не строил иллюзий насчет распростертых объятий, с которыми его встретят. Вышедший в одиночку из окружения всегда вызывает много вопросов. Но вышедший с трофейным оружием (а в санях лежали два автомата «Суоми» с шестью полными кругляшами запасных магазинов) и с раненым командиром – такой солдат может даже рассчитывать на награду.
Захар остановился и прислушался. Утренняя поземка замела все следы, но рисковать Пригодько не хотел. Погони не было, а если и была, то далеко. Ветер укрыл снегом лыжные следы на плотном насте, и только отметины от лыжных палок могли выдать путь преследователям, поэтому последние пять километров Захар прошел без них. И устал он за эти пять километров больше, чем за предыдущие пятнадцать.
Лес был тих.
Ночной привал красноармеец сперва решил устроить на небольшом скальном массиве, возвышавшемся среди столетних елей. С высоты удобней обозревать окрестности, удобней держать оборону.
Захар вздохнул и осмотрел скалу еще раз. Такая удобная и пологая издалека, вблизи она оказалась почти вертикальным шпилем метров восьмидесяти высотой. Ни одного приметного подъема. О том, чтобы взобраться на этот «Тянь‑Шань», нечего было и думать.
Боец повернул в обход. Силы были на исходе, и Захар выбрал ель повыше, под юбкой которой они с комиссаром и проведут время до вечера. Разлапистая лесная красавица стояла недалеко от отвесной стороны скалы.
Не самый плохой вариант.
Красноармеец запихал сани с комиссаром под ветки и полез следом. Еловые лапы настолько плотно прилегали к земле, что наметенный за зиму под них снежок не смог даже прикрыть столетний запас иголок.
Застонал в забытьи раненый. Укрытый двумя офицерскими полушубками и двумя трофейными куртками, комиссар не мог замерзнуть. Захар поправил полушубки, достал из‑за пазухи трофейную флягу с коньяком и влил немного в полуоткрытый рот командира. Тот закашлялся и затих. Красноармеец отхлебнул сам и спрятал флягу. Щеки Войтмана порозовели. Пригодько удовлетворенно хмыкнул и начал устраивать лежанку на ночь.
Укрылся третьей курткой, положил под правую руку «Суоми» и вытянул ноги. Правая нога во что‑то уперлась, и раздался металлический щелчок. Во рту резко стало сухо. Не двигая ногой, Захар сел. Рассказы о растяжках и минах, которыми финны заполонили возможные проходы в глубь своей земли, были одной из самых распространенных тем во время перекуров в учебке. Всю дорогу на лыжах он не задумывался о них, но стоило раздаться характерному щелчку, и все страхи вылезли наружу. Нежно, как учили старожилы, он очистил иголки вокруг ноги… И вздохнул свободней. Нога уперлась в заржавелое металлическое кольцо, торчавшее из земли.
«Вот так‑так, – пронеслось в голове. – Кажись, схоронку чью‑то нашел».
Захар начал аккуратненько окапывать кольцо, обнажая крышку небольшого люка. Сделанная из мореных старых досок, щедро присыпанная иголками, крышка насчитывала десятки, если не сотни лет.
– Ого! – Красноармеец попытался поддеть крышку ножом. – Никак на тайник какого‑то кулака финского нарвался. А то, может, и клеть.
После трех дней на сухарях мысли о копченой колбасе и сале нежным перепевом заиграли в голове молодого бойца.
Откопав крышку, Захар попробовал поднять ее, но вросший в землю люк, да еще прихваченный морозом, даже не шелохнулся.
– Что ж ты там такое хранишь? – прошептал Захар.
Подумав несколько секунд, он полез в сани и достал свою винтовку. Штыком тщательно выколол весь лед по периметру и, где смог, из щелей между крышкой и основанием, освобождая колодец лаза. Прочистил кольцо от снега, засунул внутрь ствол винтовки и, используя его как рычаг, попробовал еще раз поднять крышку. После пяти минут сопенья, когда казалось, что или винтовка, или спина треснут, в люке что‑то хрустнуло, и в лицо ему глянуло темное нутро подземного хода.
– Ну‑ка, кто тута? – Захар смело сунул голову в открывшийся проем. Вместо ожидаемой кладовой охотника с подвешенными шкурами, копчеными окороками и рыбинами или хотя бы с мешками зерна и бочонками с топленым жиром он увидел только убегающий в темень лаз с обложенными камнем стенами. – Или эта схоронка больше, или… – Захар задумался. Посидев так минуту, он встал, подошел к саням и вытянул мешок с запасными магазинами к автомату. Хотелось спать и есть. – Я ненадолго, комиссар. Только погляжу, что там за ямина, и сразу назад. Я лампу твою возьму, ладно?
Войтман не ответил, да Захар и не ждал ответа. Красноармеец подхватил трофейный «Суоми», командирский фонарь электрического света, догнал патрон в ствол и нырнул в лаз, аккуратно подперев крышку хворостиной.
– Если там и нет чего пожрать, то хоть в безопасности пересидеть сможем, – подбадривал себя Захар, протискиваясь по узкому лазу.
Фонарь давал узкий лучик света. Мрак, окружавший бойца, казался живым. Будто ватная подушка, мягкая и обволакивающая, темнота стремилась залезть в каждую частичку окружающего Захара пространства. Стало заметно холодней. Звуки леса, еще проникавшие в лаз около входа, при продвижении в глубь окончательно исчезли, и на уши почти физически ощутимо навалилась тишина. Захара передернуло. Лаз кончился внезапно у подножия такой же узкой винтовой лестницы, выбитой прямо в породе скалы.
Теперь двигаться можно было только вверх. Боец сглотнул и задрал голову. Лучик света терялся на ступенях, не давая и примерного представления о том, как далеко тянется лестница.
– Нельзя сейчас назад, – шепнул красноармеец, подбадривая себя. – Ежели здесь что‑то полезное и есть, то только по этой лесенке. Ничего, сдюжим.
Начался подъем.
По горам карабкаться Пригодько приходилось редко, ходить по лестницам еще реже. Дышать в застоявшемся мертвом воздухе было, нелегко, а тут еще начали вылезать позабытые детские страхи.
«Уж не в гости ли к королеве‑ящерке я попал? – Вспомнились сказки деда Трофима, рассказывавшиеся непослушным внукам на ночь. – Только там стены малахитом обиты должны быть».
Малахит Захар не видел, но знал, что он зеленого цвета. А здесь камень на стенах был обычный, такого сибиряк перевидал достаточно. На сердце немного отлегло. Зато проснулись другие страхи. Красноармеец подтянул автомат.
Лестница кончилась. Перед глазами была дверь из мореного древнего дуба, украшенная одной полоской трухлявой стали с железной маской, изображавшей оскаленную морду то ли волка, то ли лисы. Захар попинал преграду плечом, поднатужился, попробовал сдвинуть вверх или вбок. Дверь стояла как влитая. Фонарик комиссара еле тлел, и его слабый лучик уже не мог разогнать тени.
– Что ж за хренотень‑то, – выругался в сердцах парень и, уже от отчаянья, врезал прикладом автомата по звериной маске. Та внезапно просела внутрь, и стена с легким хрустом скользнула вправо.
В тоннель влетел свет и свежий воздух.
– Эй, есть тут кто? – Лезть дальше Захару хотелось все меньше.
Никто не ответил.
Захар выждал еще пару минут, перехватил автомат и шагнул вперед.
Он стоял посреди круглого, выбитого в скале зала. Диаметр – полтора десятка шагов. Стены зала были покрыты изморозью, из‑за чего несколько лучей солнца, пробивающихся через расщелину в стене, буквально заливали зал светом. Посреди высилась статуя какой‑то бабы в старорежимных тряпках. В женской одежде и в скульптурах Захар не разбирался, но разницу между статуями из парка культуры и отдыха и этой почувствовал сразу.
Лицо женщины дышало. Статуя, вырезанная из цельного куска камня, стояла на какой‑то желтой подставке, загаженной птичьим пометом. У груди женщина держала палку со слабосветящимся голубым камешком, а вторую руку, со странной веткой, протянула вперед.
Боец еще раз осмотрелся. Больше в зале ничего не было.
Разве что… металлическая табличка стояла у ног изваяния. Захар поднял ее. В детстве дед пробовал его учить читать и писать, но внук учиться не любил. Позднее в школе красноармеец Пригодько усердно штудировал буквы и даже выучил такие важные слова, как «Ленин» и «Сталин», но на большее Захара не хватило. Однако и его знаний было достаточно, чтобы понять, что на табличке написано явно нерусскими буквами. Причудливая вязь больше походила на язык империалистов, и красноармеец захотел даже оставить табличку, но… передумал и засунул ее за пазуху, выкинув на пол пещеры запасной диск от автомата.
«Пойду комиссара перетащу сюда». Захар выглянул в щель. Лес прекрасно просматривался на многие километры.
Лучшего наблюдательного пункта не найти.
Войдя в тоннель, он обернулся и удивился яркому свечению камня на палке статуи.
Странный камень. Захар вернулся и выдрал из рук статуи палку со светящимся камешком. Фонарь светил тускло, а в туннеле такой светильник лучше, чем никакого. Уже поворачиваясь, он заметил, как вспыхнули ярче миллионы снежинок, покрывающих стены.
– Что за… – успел прошептать красноармеец, прежде чем в его глазах миллионы снежинок превратились в миллионы солнц.

4
Окрестности Ладожского озера. Лето. 1999 год. Костя

Костя Малышев дал рукам отдохнуть, прежде чем тянуться к следующему уступу. Солнце еще не вышло в зенит, а день уже обещал стать настоящим пеклом. За последние сорок минут он прополз по этой скале почти двадцать пять метров. До расщелины было еще метров пятьдесят, и Костя рассчитывал успеть к полудню. У него в запасе часа три, и спешить здесь не следует. Косте и так повезло, что первый костыль пришлось вбивать после двенадцати метров.
Он перевел дух и потянулся вверх. Правая нога довольно удачно примостилась на пятисантиметровом уступчике, а вот под левую пришлось забить костыль. Рывок – левая рука захватила удобный выступ скалы. Теперь оставалось правой достать костыль и вогнать его в маленькую трещину в породе.
Костя не был «пауком», способным забраться на любую скалу с помощью мела и рук. Собственно, даже профессиональным скалолазом его назвать было нельзя. Костя был фотографом. По крайней мере, работал им.
В свои двадцать пять лет он не мог сказать, что окончательно определился, чем будет зарабатывать на жизнь. Хорошее образование, данное родителями, спортивная фигура, навыки джиу‑джитсу, дзюдо, а также игры на гитаре (пять лет в музыкальной школе), – всего этого было недостаточно для успешной трудовой деятельности.
Работа клерком в офисе на протяжении следующих сорока лет не казалась пределом мечтаний. К бизнесу Костя тяги не чувствовал. Торговаться вроде умел, но не любил и поэтому постарался найти что‑нибудь творческое, связанное с разъездами. На данный момент он работал фотокорреспондентом московского отделения издательства «Globus», выпускающего журналы «Animal Planet» и «Wild Life».
Птичек и зверюшек Костя любил в меру, но возможность ездить по всему СНГ за счет издательства, социальный бонус, включающий подержанную «Ниву», и неплохой, даже по меркам Москвы, оклад четко определили его место в жизни, по крайней мере на несколько ближайших лет.
Сейчас Костя лез за белым вороном. Курт Зайнер, начальник подразделения, распорядился сделать фотосессию семейства бурых медведей. Но местный егерь божился, что на скале живет настоящий белый ворон. Ворон‑альбинос, живущий на свободе, – настоящий раритет природы, и Костя решил подработать.
Все знают, что медведей лучше фотографировать на Сахалине. Или за Байкалом. Там их много, и пуганы они слабо. Да вот только Курту заказали серию репортажей о прелестях Карелии, и последний месяц Костя провел именно здесь. Мишек он отснял на удивление быстро, но погода ему нравилась, с егерями он подружился, возвращаться в Москву не хотелось, и Малышев поехал к скале.
Через пару месяцев можно будет продать издательству снимки белого ворона, как перекупленные у знакомого фотографа. Прирабатывать на казенных командировочных, конечно, было запрещено, но жизнь есть жизнь, и на работе сквозь пальцы смотрели на такие халтурки.
До щели в массиве, где жил, по словам егеря, уникум птичьего мира, он добрался, когда солнце уже щедро залило всю скалу июльским жаром. Обливаясь потом и поминутно засовывая измазоленные руки в мешочек с мелом, Костя перевалился через расщелину в приятный после яркого солнца полумрак и рухнул во что‑то мягкое. Глаза еще ничего не могли разобрать в темноте. Солнце редко заглядывало в эту пещерку, и фотограф наслаждался полумраком и прохладой после слепящих жгучих лучей, многократно отраженных от кристалликов кварца на поверхности скалы. Отлежавшись, Костя затащил в пещеру сумку с фотоаппаратом и фильтрами и страховочный трос – ворон не залетит сюда, если увидит свисающую веревку. Потом он огляделся.
Увиденное заставило фотографа вскочить.
Посреди небольшого овального зала, то ли выбитого в скале, то ли вполне естественного происхождения, стояла статуя. Статуя женщины в греческой или римской тоге, а может, в индийском сари – в женских тряпках Костя слабо разбирался. Богиня или кумир, вырезанный из цельного куска камня. Постаментом статуе служил небольшой, весь исписанный письменами или рунами кусок желтоватого металла. Черты лица статуи были достаточно грубы и мало походили на черты лица реальной женщины.
Костя начал приходить в себя. Дело оказывалось куда более значительным, чем снимки ворона‑альбиноса. Накинув на шею сумку с фотоаппаратом, он подошел к статуе.
Вблизи на камне были заметны грубые следы резца.
– Да тебе ж, малая, сотни годков‑то, – присвистнул фотограф, обходя постамент.
Под ногой что‑то хрустнуло.
Фотограф отпрыгнул в сторону и посмотрел вниз. Там лежал проржавевший в труху дисковый магазин от автомата. По полу пещеры рассыпались латунные патроны.
– Фигня какая‑то, – прошептал Костя, обходя диск стороной. Автоматическое оружие не вязалось с древним видом находки.
«Бля, да это ж культ какой‑то, – пронеслось в голове. – Они ж здесь ритуалы небось кровавые творят».
Кто «они» – Костя не задумывался. Зато понял, что лазать в зал через расщелину не очень удобно для любой секты. Он осмотрел стены скалы за статуей и нашел тяжелую дверь из векового мореного дерева. На высоте груди посреди двери висела маска волка. Металлическая маска выглядела намного старше автоматного диска.
В голове фотографа начали проноситься кадры любимых фильмов об Индиане Джонсе. Напороться на хранителей таинственного культа посреди Карелии! Но, как говорится в известном сериале, – «Truth is out there».
Костя достал из сумки револьвер. Гордость и предмет зависти знакомых, «смит‑вессон», Костя получил год назад, после того как в одной из командировок на Дальний Восток его чуть не зарезали китайские браконьеры. Курт выбил для Кости разрешение на хранение и ношение оружия и дал карт‑бланш на покупку револьвера за счет фирмы. Герр Зайнер уточнил, что револьвер может быть любой марки, но должен быть без наворотов, насечек серебром и прочих лазерных прицелов, то есть максимально стандартный. Через два часа начальник отделения уже пожалел о своем щедром предложении, так как Костя приволок самый дорогой стандартный револьвер из имеющихся в магазине: новый спортивно‑защитный «смит‑вессон» семнадцатой модели с барабаном на десять патронов, рукояткой из твердой резины, отбалансированный под его руку, в комплекте с оптическим и коллиматорным прицелом и пачкой дорогущих патронов 0,22 «лонг райфл». Лазерный целеуказатель он не купил.
Теперь, с револьвером на изготовку, он медленно подошел к двери. Ничего не произошло.
Постояв минуту, Костя несильно толкнул преграду. Дверь оказалась заперта. Фотограф толкнул сильней. Подождал еще минуту и навалился на нее уже всем телом, но она стояла намертво. Осмотрев дерево проема еще раз, Малышев засунул пистолет за пояс и попробовал сдвинуть, провернуть или приподнять дверь.
Устав, последователь экранного образа Хариссона Форда отошел обратно к статуе. Взгляд отметил какой‑то голубой отблеск. Костя нагнулся и в куче вороньего помета выковырял небольшой медный жезл. В навершии слегка поблескивал маленький голубоватый камешек полсантиметра в диаметре.
Малышев присмотрелся к статуе. Богиня прижимала к груди пустую руку, в которой явно чего‑то недоставало.
«А жезлик‑то в руке должен быть, – подумал Костя и вложил брусок со слегка вспыхнувшим камнем в свободную руку богине. – Вот так вот».
Он даже успел удовлетворенно хмыкнуть, прежде чем окружавший его полумрак разлетелся сотнями солнц, залив сознание ослепляющим светом.

5
Окрестности Ладожского озера. Февраль. 1095 год

Голоса…
Чей‑то хриплый бас на самом краю сознания с украинским акцентом склонял по матери чью‑то родословную. Не останавливаясь и не повторяясь, голос перечислял, кто, зачем и в какой последовательности участвовал в создании генеалогического древа второго участника разговора и какие новые представители животного мира украсят ряды его потомков своим присутствием.
Малышев открыл глаза.
Он лежал в комнате, даже, скорее, в зале с невысоким закопченным потолком. Попробовав встать, Костя с удивлением обнаружил, что связан по рукам и ногам. По‑видимому, он был связан давно, так как руки из‑за пут совсем онемели и практически не чувствовались.
Рядом кто‑то ругался – смачно, хотя и несколько монотонно:
– Да я таких, як ты, на кирмашу лейцами гонял и гонять буду, скоморох ху…в. – Невидимый голос не стеснялся в выражениях. – Я козак, мой отец, дед и прадед козаками были, и своими фокусами ты кобылу мою пугай, казалуп занюханны.
Обладатель возмущенного голоса медленно выхаркался и смачно плюнул, попробовал что‑то еще сказать, но кто‑то молчаливый и нетерпеливый, кому предназначались эти тирады, не выдержал. Послышались звуки глухих ударов.
Мягкий перелив чуждой речи прервал невидимое избиение. Язык был непонятен Косте, но по тону реплика более всего походила на упрек. Удары немедленно прекратились.
Тот же мягкий переливчатый голос уже по‑русски спросил:
– Козак, или как тебя еще зовут, воин, скажи, не приходили ли на твою землю боги? – Голос помолчал, подбирая слова, и продолжил: – Может быть, ты знаешь о пришествии с небес сильных богов, схожих с людьми? Может, вы сами летали к звездам? Расскажи, и я верну тебя назад, воин.
Но собеседник у невидимого следователя был крепок. Послышались все те же харкания, завершившиеся смачным плевком. Удары возобновились.
Костя попробовал перекатиться на бок, чтобы видеть хоть что‑нибудь. С третьей или четвертой попытки Малышеву удалось повернуться к разговаривающим, но вместо них он оказался лицом к лицу с еще одним связанным человеком. Вид его серьезно подорвал веру Кости в реальность происходящего.
На расстоянии вытянутой руки лежал красноармеец в потертом зимнем кожухе и шапке‑ушанке. Загорелое обветренное крестьянское лицо, крепкие руки с обкусанными ногтями, стянутые кожаными путами на груди, и автоматный магазин времен Второй мировой рядом выглядели до крайности необычно и как бы даже немного потусторонне. Особенно потрясло Костю то, что затертый кожух красноармейца (это летом‑то!) совсем не выглядел маскарадным костюмом.
«Ерунда какая‑то, – пронеслось в голове. – Кино, что ли? Да я, наверное, в декорации влез какие‑то. – Мозг старательно искал логические объяснения случившемуся. – Вылез через скалу в декорации, надумал секту себе – и пистолетом размахивать. Меня и бахнули по башке, чтобы не навредил кому. И пистолет забрали… И связали… на всякий случай, наверное».
Версия выглядела логичной.
Помутнение прошло. Сквозь дырки в потолке пробивались солнечные лучики. Пора было выбираться из этой ситуации и доказывать киношникам, что Костик – не обкурившийся дурик с волыной за пазухой.
Он постарался привлечь внимание.
– Эй, люди! Эй!! Я вас слышу. Подойдите сюда!
Звуки ударов прекратились.
Кто‑то приблизился к Косте и рывком перевернул на спину.
Фотограф поперхнулся. За грудки его держало зеленокожее чудовище с мордой бабуина и красными безумными глазами. Клыки торчали из‑за нижней губы.
– Ты х‑хаво назвал людем, человек? – просипело создание, роняя на лицо Малышеву слюну.
В горле вопрошаемого мгновенно пересохло. Надо было что‑то ответить, тем более что и чудовище замерло в ожидании, однако изо рта человека вырвался только нечленораздельный сип.
Костя начал вырываться, но тварь держала его крепко. Существо, походившее на гибрида обезьяны и персонажа « War Crafts», придвинуло морду ближе к Малышеву и, обдавая при каждом слове волной смрада из пасти, начало медленно повторять вопрос:
– Хаво ты людем назвал, чело… – Но договорить оно не успело. Из глубины зала раздался повелительный окрик, и чудище послушно отпустило Костю.
Спустя мгновение к замершему фотографу подошло еще одно странное существо. Будто вышедший из сказок не то волхв, не то друид. Низкого роста, сухощавый старичок в белом до пят балахоне из грубоватой холщовой ткани, подпоясанный наборным ремнем и с клюкой в руке.
– Ты‑то будешь отвечать, воин? – Старичок задавал вопросы на довольно правильном русском, слегка растягивая слова, как эстонцы или латыши.
Малышев затравленно перевел взгляд с чудовища на волхва и кивнул головой.
– Хорошо, – удовлетворенно улыбнулся старичок. Сухие руки перехватили поудобней посох. – Ответь мне, воин, приходили ли на твою землю боги с небес? Может, ты слышал что‑нибудь в легендах? Может, люди со звезд спускались к вам?
«Псих какой‑то», – пронеслось в голове Константина. Происходящее явно не хотело входить в понятные рамки реальности и продолжало издеваться над нестойкой психикой горожанина.
– Где я и кто вы? – вместо ответа просипел он.
Старичок укоризненно по‑доброму покачал головой.
– Это неправильный ответ. – Волхв слегка шевельнул кистью руки, и зеленокожее чудище, осклабившись, начало пинать Малышева в живот.
Уже второй удар попал в солнечное сплетение, и парень согнулся пополам от боли. Старичок остановил чудище и повторил вопрос:
– Были ли к вам визиты богов со звезд, воин? Может, вы сами начали летать к звездам?
Откашлявшись, Костя быстро замотал головой:
– Я скажу, скажу. Было, были. Прилетали, Малдер не даст соврать. И сами мы летали, только пока не дальше Луны. – Он перевернулся и посмотрел на заинтересованного старичка. – Только не бейте больше и скажите, где я?
Чудище попробовало опять начать бить связанного, но волхв придержал его. Медленно он обошел вокруг Малышева. Задумчиво причмокивая, кивнул и что‑то сказал чудищу. То обиженно мяукнуло в ответ. Старичок повторил приказ уже громче, и монстра как ветром сдуло. Волхв опустился на корточки возле Кости:
– Расскажи мне, что ты знаешь о полетах к Луне.
Малышев понял, что пересказом «Икс‑файлс» уже не обойтись. Память услужливо выдало фамилию Армстронга и историческую фразу о «маленьком шаге для человека, но большом прыжке для человечества». Но ерничать не тянуло, а факты поконкретней что‑то не всплывали. Насчет того, где он и кто такие этот старичок с чудищем, Костя решил не спрашивать до поры до времени.
Слегка запинаясь, путая имена и даты, он за двадцать минут популярно пересказал историю космонавтики в СССР и США, отметил, весьма приблизительно, основные даты в освоении ближнего космоса и рассказал о планах путешествия на Марс.
Старичок выслушал его молча. Когда связанный фоторепортер закончил, разочарованно покачал головой:
– Это все не то, воин. – Волхв собирался с мыслями. – Скажи, были ли контакты у вас с другими людьми со звезд? Прилетельцев?
Теперь задумался Костя. Пересказывать байки дедку не хотелось. Не выглядел дедок с цепным Франкенштейном добрым свихнувшимся уфологом. Зато очень походил, строго говоря, на законченного психа и, судя по неестественно вытянутым зрачкам, изрядного наркомана, а может, даже и убийцу фотографов и красноармейцев.
Малышев начал издалека:
– Есть люди, которые говорят, что встречались с людьми с других планет и других звезд.
Старичок заинтересованно придвинулся. Но дослушать историю создания обществ поиска контактов со внеземными цивилизациями ему не дали. Юркий паренек, на вид пятнадцати‑шестнадцати годков, позвякивая черненой кольчугой и длинным мечом, подбежал со спины волхва и взволнованно затараторил что‑то. Говорил он неожиданно баритоном.
Связанному Косте не было видно лица прибежавшего, но эмоции на лице старичка менялись, как картинки. Видно, случилось что‑то не очень приятное.
Волхв повернулся к Малышеву и удрученно крякнул:
– Плохо, что не удастся нам поговорить, воин. – Старичок покачал головой. – Ты начал рассказывать действительно интересные вещи.
Волхв задумчиво пошлепал губами и, приняв какое‑то решение, встал:
– Прощай, воин.
Костя проводил глазами волхва, услышал, как хлопнула далекая дверь, и перевел взгляд на паренька в кольчуге. Оказалось, что это никакой не подросток, а взрослый мужичок невысокого роста с широкой грудью, крепкими руками, хотя и очень тонкими ногами.
Лицо воина было гладко выбрито и очень серьезно. После ухода старичка он быстро, молча осмотрел карманы и пояс Кости. После чего все с тем же серьезным выражением лица достал из ножен на поясе короткий кинжал и нагнулся к лежащему.
– Ты что делать собрался? – Костя не был уверен, что услышит ответ, но не задать вопрос не мог.
Вместо ответа мужичок коротко взмахнул рукой, всаживая кинжал в грудь Кости. Все выглядело настолько обыденно, что тот даже не успел испугаться или среагировать как‑то иначе. За него это сделали другие.
За долю секунды, которая отделяла отточенное лезвие от груди фотографа, кто‑то молча обрушился на спину мужичка, свалив его с ног. Костя закрутился юлой и перевернулся.
На полу, извиваясь, душили друг друга неудавшийся убийца и связанный красноармеец. Симпатии Малышева, учитывая сложившуюся ситуацию, были однозначны. Улучив момент, когда голова удушаемого, но размахивающего кинжалом тонконогого воина оказалась поблизости, он со всей силы врезал по ней связанными ногами. Обладатель кольчуги обмяк и затих.
Красноармеец, шумно дыша, откатился в сторону, для верности напоследок двинув противника головой об пол.
Теперь они с Костей рассматривали друг друга.
Красноармеец заговорил первым. Медленно выговаривая слова, как будто обращаясь к больному или слабоумному, он произнес, ткнув себя кулаком в грудь:
– Захар. Пригодько. Рот‑фронт. СССР, – и ожидающе замолк.
Костя, подумав секунду, ответил:
– Костя. Малышев. Москва. Россия, – и тоже замолк.
Реакция красноармейца, которого, по‑видимому, звали Захар, была понятной.
– Бля. – Захар выдохнул. – А финны где? Ты что – тоже из окруженцев?
Костя отрицательно замотал головой:
– Я из фотографов.
Захар нашарил кинжал стражника и деловито разрезал кожаные путы на своих ногах.
– Зря ты сюда полез, фотограф. Фотографировал бы себе деток да стройки пятилетки. А на войне воевать надо, а не с камерой промеж окопов шастать. Как к финнам попал?
Костя задумался. Вопрос был произнесен на чистом русском, но смысл немного ускользал.
– К каким финнам? – осмелился он на встречный вопрос.
Захар, порезав путы на своих ногах, деловито освободил собственные руки и присел к Косте.
– К каким‑каким… К пособникам мирового капитализма и угнетателям трудового финского народа. К клике Маннергейма.
Уверенности в словах Захара не было ни на грош. Видимо, и на него окружающая обстановка действовала. Костя, робко посматривая на кинжал в руках явно сдвинутого красноармейца, возразил:
– Так кончилась война‑то. Давно.
Красноармеец смутился:
– Как кончилась? Вчера еще ж наших из‑под Раате тур… – Он запнулся. – Мы, эта‑а‑а… отошли на перегруппировку сил для дальнейшего удара.
Костю серьезно расстраивала ситуация, в которой он уже со вторым человеком разговаривал связанным.
– Солдат, ты мне руки и ноги развяжи. А то, не ровен час, налетят кореша этого недомерка и нас с тобой в капусту покрошат.
Будто почувствовав, что разговор пошел о нем, стражник начал подавать признаки жизни. Захар нагнулся к нему с кинжалом, но Костя его остановил:
– Погоди. Ты что, Захар, про языка не слыхал? Ни ты, ни я не знаем, где мы и кто вокруг. Не похожи эти ребятки на белофиннов. Да и война лет пятьдесят как кончилась.
Захар стукнул по лбу стражника рукояткой кинжала и, недобро хмурясь, повернулся к Константину:
– Ты путаешь что‑то, фотограф. Война идет. А закончится она тогда, когда мы Хильсинки, или как их там, тамошние возьмем и освободим угнетенный финский народ из лап капиталистов и кулаков‑эксплуататоров.
Тем не менее Захар хватко разрезал путы на ногах и руках Малышева. Тот благодарно посмотрел на Захара и начал растирать руки.
– Бог с тобой, солдат. Война с финнами, так с финнами. Правда, когда я родился, мы уже почти лет тридцать как и финнов, и немцев, и японцев, мать их, победили.
Костя массировал ступни, восстанавливая кровообращение.
Захар сидел напротив, разглядывая одежду и ботинки Малышева.
– Слышь, фотограф. А ты, часом, не из контры будешь? Чтой‑то одежка на тебе ненашенская.
Костя быстро отодвинулся от красноармейца.
– Я тебе, Захар, сейчас одну новость скажу, но ты на меня с ножом не кидайся, лады?
Захар подумал и мотнул головой:
– Лады, фотограф. Давай политинформацию.
Костя тщательно подбирал слова.
– Видишь ли, Захар. Война, про которую ты говоришь, между финнами и СССР закончилась больше пятидесяти лет назад. И мы, СССР, победили.
Захар хмыкнул:
– Еще б мы не победили. Только это ты ошибаешься, фотограф. Война идет. Как она могла закончиться пятьдесят лет назад, когда я еще вчера от этих самых финнов дра… отсту… перегруппировывался.
Костя начал по‑другому:
– Как по‑твоему, Захар, который сейчас год идет?
Пригодько замолчал, посмотрел в потолок, пошевелил губами и ответил:
– Одна тысяча девятьсот тридцать девятый от рожд… Просто одна тысяча девятьсот тридцать девятый. Декабрь месяц.
– Во‑от, – удовлетворенно произнес Константин. – А я родился в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году. Ну‑у? Понимаешь?
Красноармеец насупился и поиграл кинжалом.
– Что ну? Дурак ты или блаженный. По‑твоему, так и товарищ Сталин Иосиф Виссарионович – не генеральный секретарь?
– Так я о чем, – радостно загомонил Малышев. – Помер Сталин твой, лет уже как сорок.
– Ты говори‑говори, да не заговаривайся. – Захар явно начал выходить из себя. – Ты сейчас такое сказал, что, будь мы на большой земле, тебя б… сам знаешь куда забрали.
Захар поскреб голову.
– Не то ты говоришь, парень. Но ты хоть из русских. А этот… – Захар пнул ногой бессознательного стражника. – Хрен его знает, чей. Может, и не финн.
Костя улыбнулся, осознавая, что до Пригодько начало доходить хоть что‑то. Но Захар продолжил:
– Может, это немец или франкист какой.
Этот разговор прервал протяжный стон, раздавшийся в углу зала.
Переглянувшись, они поднялись на ноги и пошли на звук. Вскоре наткнулись еще на одного связанного. Гладко выбритый невысокий сухощавый мужчина средних лет с нехарактерными для блондина восточными скулами лица, одетый в шорты и старомодный френч с короткими рукавами, был связан так же, как и недавно они. Блондин слегка постанывал, крутился и явно собирался очнуться. Пригодько по‑дружески пнул связанного, и тот открыл глаза. Сказать, что в них при виде красноармейца и фотографа появилось изумление, значит не сказать ничего. После попытки осмыслить увиденное у него перехватило дыхание.
Молчание нарушил Захар:
– Тебя как зовут, мил человек?
Блуждающий взгляд связанного блондина остановился на Косте, потом медленно перешел на Захара. Губы с трудом открылись, и узник просипел по‑русски:
– Где я?
Захар улыбнулся.
– Мы вот с этим товарищем поспорили. Он утверждает, что освобождение финского народа закончилось пятьдесят лет назад, а я говорю, что война с белофиннами идет сейчас. Рассуди ты нас, мил человек.
Связанный перевел взгляд с Кости на Захара и мотнул головой:
– Бред какой‑то. Зачем России воевать с собственной губернией? Кто меня связал и кто вы?
Малышев взъерошил волосы, повернулся к красноармейцу:
– Захар, я начинаю понимать. – Он еще раз осмотрел одежду Пригодько и связанного человека. – Захар, который, ты сказал, сейчас год идет, по‑твоему?
Красноармеец хмыкнул:
– Как какой? Одна тысяча тридцать девятый. То есть одна тысяча девятьсот тридцать девятый.
– Вот, а по‑моему, одна тысяча девятьсот девяносто девятый. – Он обернулся к связанному: – А по‑вашему, какой сейчас год?
Связанный блондин покачал головой, отгоняя что‑то, даже попробовал взмахнуть рукой.
– Бред какой‑то. – Русский язык связанного был безупречен. – Одна тысяча девятьсот шестой от Рождества Христова. – Да впрочем, что случилось? Вы из людей Калугумбея?
Блондин огляделся и попробовал приподняться.
– Где студенты? Горовой? Где моя статуя?
Слово «статуя» одинаково подействовала на остальных участников разговора.
Захар посмотрел сначала на Костю, тот на него, оба – на связанного блондина.
– Точно. Статуя… Баба в тряпках. Я до нее дотронулся… – Рука Захара дернулась ко лбу, но вовремя остановилась. – Бесовщина.
Костя замотал головой:
– Я тоже за палку какой‑то богини схватился. Только ерунда это.
Блондин затряс связанными руками:
– Что ерунда? Где студенты? Кто вы такие и почему я связан? Статуя – собственность Императорского географического общества, и за нее вы ответите. – Он, не прекращая, крутил головой. – Где Горовой? И развяжите меня, в конце‑то концов.
Красноармеец почесал затылок:
– Ладно. Русский человек, по всему видно.
Связанный блондин выдал длинную тираду из сквернословии.
Захар нагнулся к нему и разрезал веревки.
– Русский, и то помощь. А контра ты или, допустим, из пролетариев, так это опосля завсегда выяснить можно.
Костя уже начал выкладывать в уме частички мозаики. Выглядело пока все достаточно абсурдно и ненаучно, но не абсурдней зеленокожих страшил и связанного красноармейца, думающего, что он находится в тридцать девятом. Когда закончилось освобождение блондина от пут, Малышев осмелился, как говорится, вынести версию на рассмотрение:
– Если отбросить вариант, будто нас собрали в психушке, то получается, что мы все, типа, из разного времени: шестой, тридцать девятый и девяносто девятый год двадцатого столетия.

6

Блондин хмыкнул, растирая руки, Захар оторвался от созерцания необычной одежды блондина и перевел взгляд на Костю:
– Ты, фотограф, конечно, поумней меня будешь, но я все‑таки не слыхал, чтобы люди по годам скакали, как тот козел через забор. Да и будь ты из коммунизма, как наш комиссар говорил, ты б по‑другому выглядел.
Обладатель шортов завертелся, оглядываясь, встал и, не обращая внимания на спорщиков, начал обходить зал. Первым среагировал Захар:
– Эй, товарищ, ты чего, потерял что, а?
Тот отмахнулся. Стоял и рассматривал какое‑то темное пятно у собственных ног. Лучи солнца, пробиваясь сквозь щели в потолке, давали достаточно света, чтобы не споткнуться о неровности, но не более того. Костя подошел к увлеченно рассматривающему пол третьему участнику их группы.
– Потеряли что, гражданин? Кстати, мы не были знакомы. Меня зовут Костя, фотограф, а вот этого молодого поборника свободы финского народа от финского народа зовут Захар.
Блондин поднял слегка отрешенный взгляд, подслеповато щурясь на Костю близорукими глазами:
– Очень приятно. – Он оглядел придирчиво своего собеседника и представился в ответ: – Улугбек Карлович Сомохов. Археолог.
После секундной заминки, связанной с тем, что темы для разговоров временно оказались исчерпаны, археолог вернулся к рассматриванию пятна на полу.
– Ищем что‑то, Улугбек Карлович? – поинтересовался Малышев.
– Да, знаете ли, Константин, потерял очки, вот не могу разобрать, что на полу. – Сомохов старательно щурился. – Я не буду сейчас с вами обсуждать вашу диковинную версию о разных временах и прочее, что, кстати, абсолютно антинаучно. Меня беспокоит судьба моих товарищей. А пятна на полу очень похожи на кровь.
Археолог повернулся к Захару:
– Милостивый государь, может быть, вы видели еще кого‑нибудь?
Обращение «милостивый государь» подходило к небритому Захару как батистовый платок к портянкам, но в данной ситуации это не смутило ни того ни другого.
Захар, деловито вытряхнувший стражника из его одежды, связывал бесчувственного охранника его же ремнем и на вопрос только отрицательно покачал головой. Зато в Косте замечание Улугбека разбудило воспоминания.
– Кстати, перед тем как меня местные допрашивать начали, я тут хохла одного слышал. Его о богах с небес спрашивали, а он все матерился и «на х…» их посылал.
Археолог вскинулся:
– Ну и где же он?
Костя посмотрел себе под ноги.
– Нет его здесь. Унесли куда‑то. Собственно, к разговору о чудесах. Меня тут до того, как в расход приговорить, такой битюг допрашивал, я его спросонья за обезьяну‑переростка принял.
Захар закончил вязать стражника, засунул ему в рот кляп, сделанный из рукава рубашки, и вступил в разговор:
– Не знаю, как там про обезянов, я их не видел. Но тебя такая зверюга тискала, я думал, такие только в сказках бывают. А вообще, я так думаю, товарищи. Ежели мы не хотим дождаться, пока эти холуи империализма позовут подкрепление, то надобнать нам отседова дергать. Не ровен час, подойдет помощь к энтому. – Пригодько ткнул носком сапога в связанного стражника. – А у меня, к примеру, только вот – ножичек. – Захар поднял и взвесил в руке меч стражника. – Да запасной магазин от винтаря финского.
Малышев и Сомохов переглянулись.
– Верно, – поддержал Захара Костя. – Не рады нам здесь. Но мы не знаем, где мы и кто – эти. Может, расспросим стражника?
Захар деловито пробовал натянуть узкую броню на свою зимнюю одежду. В конце концов плюнул, снял кожух и надел кольчугу поверх гимнастерки. Подпоясался мечом, проверил, легко ли тот достается из ножен, надел шлем. Только после этого он ответил Косте:
– Не знаю, как ты, фотограф, а я тут никого ждать не буду. Пока мы энтого щупать будем да разбираться, нас здесь прихлопнут и имени не спросят. Далеко от линии фронта меня унести не успели бы, так что… А ты как, товарищ Улугбек, здесь посидишь или со мной к свету пробиваться пойдешь?
Сомохов не думал долго.
– Если тут казака допрашивали, то это, наверное, Горовой. Значит, и студенты где‑то тут, связанные. Сюда бы жандармов… Без своих я отсюда не уйду. – Он осмотрелся и поднял кинжал, которым стражник пробовал зарезать Малышева.
Захар поднялся:
– Ну, не пеняйте, лихом не поминайте. – Красноармеец шагнул к двери. – Пойду я. Может, и свидимся еще.
Малышев и Сомохов проводили его взглядами. После секундной заминки первым заговорил Костя:
– Улугбек… Карлович. Найти друзей – дело важное и нужное. Но думаю, если уж есть возможность узнать, где мы, надо бы местных расспросить.
Как будто услышав эту фразу, связанный стражник заворочался.
Сомохов кивнул и присел к «языку». Повернув к свету, ученый слегка встряхнул его и, как только тот открыл глаза, спросил, где они находятся. Стражник отрицательно помотал головой, показывая, что язык ему незнаком. Археолог задал еще один вопрос на неизвестном Косте языке.
Убедившись, что связанный также его не понимает, Сомохов еще раз повторил вопрос. Связанный снова замычал. Улугбек задал вопрос на другом языке, затем на третьем. В четвертый раз вопрос был произнесен на немецком, который Малышев слегка знал. В глазах стражника появились огоньки понимания, он даже попробовал что‑то промычать в ответ. Костя, молча наблюдавший за допросом пленного, выдернул кляп. Чтобы в мозгу связанного не появилась мысль позвать на помощь, Малышев приставил кинжал к его горлу.
Связанный говорил долго. Хриплые вначале, к концу монолога фразы его обрели четкость. Когда Малышеву показалось, что тон становится уж очень эмоциональным, Костя поплотней прижал к горлу кинжал, и пленник замолк.
– Ну, что он говорит?
– Говорит, плохо нам будет. Хотел подарить нам смерть легкую, милосердную, а получим долгую, страшную. Сами о смерти просить будем, а он нас ломтями стругать будет да какому‑то Орьху скармливать. Много сквернословий, некоторые непонятны. Старонемецкий с вкраплениями норманнских диалектов и финского. Интересно.
Костя внимательно рассмотрел связанного. Невысокий, но гармонично сложенный, с выступающим подбородком, вытянутые мочки ушей и миндалевидный разрез больших глаз. Чуть смуглая кожа с оливковым оттенком матово блестела в лучах солнца. Стражник ворочался и, судя по всему, сквернословил. Сомохов автоматически продолжал вполголоса переводить:
– Говорит, на дни вокруг только они кругом. Не уйдем никуда. Сами о смерти молить… Ну, это он уже заговаривается.
Малышев пнул связанного, тот притих и, помолчав, продолжил монолог, но уже более мирным голосом.
Сомохов задал вопрос, тщательно подбирая слова.
Пленник кивнул и что‑то залепетал в ответ.
Улугбек потер подбородок и перевел:
– Правы вы были, господин фотограф. В прошлое они нас затянули. Он служит роду Апил, мало их, и их волхв, Аиэр, решил заглянуть в будущее. Вроде было их раньше много, но что‑то случилось и практически все они погибли. Те, что остались, живут долго, но ждут помощи с небес. Их капище разграбили викинги тридцать лет назад. С тех пор они собирали части Архви, богини‑матери. Она перенесла нас назад в их время, чтобы мы смогли рассказать, что ожидает избранных и будет ли помощь богов.
Сомохов потер затылок и кивнул в сторону молчащего связанного стражника:
– Ну, и в каком году мы? И как обратно вернуться сможем? – спросил Малышев.
Сомохов нагнулся к связанному и задал ему вопрос. В ответ раздался смех. Отсмеявшись, стражник что‑то сказал. Сомохов перевел:
– Говорит, в людских календарях он путается, но вроде 1100 год от Рождества Христова. Или что‑то вроде того. А обратно мы не вернемся. Все здесь умрем.
Малышев завелся:
– Это почему же?
Переводить стражнику вопрос не понадобилось. Он что‑то торжествующе проскрипел, и Сомохов перевел:
– Наш третий и, по его словам, глупый друг вышел в дверь, которая ведет в караулку, где много стражи. Если еще не слышно криков, значит, его связали, а сейчас зарежут и нас.
Стражник захохотал. Будто в подтверждение его слов, дверь, в которую ушел Захар, распахнулась, и в зал ввалились двое. Сомохов и Малышев кинулись навстречу, но тревога, вопреки мнению стражника, оказалась ложной. Из двери появился красноармеец Захар, тащивший чье‑то бездыханное тело.
В ответ на вопросы он только пожал плечами:
– Я тут, кажись, вашего хохла нашел.
На плаще стражника лежал бесчувственный здоровяк неопределенного возраста.
Грузный, в синих выцветших шароварах и гимнастерке, он был туго связан кожаными путами. Усатое лицо его покрывали кровоподтеки.
Рядом зашелся воплем стражник, но покричать ему не дали: Сомохов, несмотря на интеллигентное лицо, вполне жандармским тычком в зубы заткнул зарождавшийся крик, а Малышев запихал в рот стражнику кляп.

7

Пока Сомохов приводил в чувство и перевязывал избитого казака, Малышев коротко пересказал услышанное от стражника Пригодько. Тот хмыкнул:
– А я в эту каморку со стражей влез. Там двое сидели. Пьяные. Меня увидели – вскочили. – Захар перевел дыхание и сплюнул: – Недоростки, как и этот, но шустрые гады, жилистые. Ну, я им по голове легонечко ножиком, они и легли отдыхать. Одного несильно, а второй, ежели до доктора не отвестить, может и того…
– А усатого где откопал? – Костя показал рукой на Горового.
Захар хитро улыбнулся:
– Да в комнатенке за сенями, где эти холуи сидят. Я там пошарил на предмет оружия и еды. Нашел комнатку, где мой трофейный винтарь висит, но открыть не смог.
Известие о ситуации, в которую они попали, сильного волнения у Захара не вызывало. То ли он не придавал этому значения, то ли не доверял археологу и фотографу. Гипотезу о том, что окружающее пространство – реальность века десятого‑одиннадцатого, воспринял безразлично.
– Не знаю, как там с веками, – заключил Захар, – а вот здешний народ мне не нравится. Мнение мое таково: ежели хотим гуртом отседова выбраться, то надобно двигать по‑быстрому.
С предложением продолжить допрос стражника Пригодько не согласился.
– Ежели сюда с десяток таких железных лбов с ножами прибегут, они нас как глухарей на току соберут. Солнце еще высоко стоит. Идем до каморки, где винтарь мой трофейный висит, там еще барахла полно. Берем оружие – и на прорыв. Выйдем в лес, а там на восток, к нашим.
Несмотря на простоту и явную недоработанность, план Захара пришелся всем по душе. Никому не хотелось здесь торчать. «Туземец» после возвращения Захара на все вопросы отвечал только сквернословием и все норовил заорать. Не помогали ни зуботычины, ни кинжал у горла.
Замаскировав связанного малорослого воина обрывками какой‑то дерюги и проверив, не вылезает ли кляп изо рта, бывшие пленники таинственной секты почитателей Архви двинулись на прорыв. Первым в униформе стражника шел Захар с мечом в руке. Далее Малышев и Сомохов несли грузного бесчувственного Горового.
Сразу за залом, где содержались пленники, находился узкий проход, заканчивавшийся дверью в маленькую караулку.
Обстановку здесь составляли деревянный стол, пара скамеек, развороченная стойка с короткими копьями. На полу – тела двух стражников. Один еще тихонько хрипел, пуская пузырьки кровью из разрезанного горла, у второго была раскроена голова, и признаков жизни он не подавал. Две горящие лучины придавали растекшейся по полу крови причудливые оттенки. Не сговариваясь, Сомохов и Малышев согнулись в приступе рвоты. Когда тошнота при виде нескольких литров крови и мозгов прошла, Костя просипел Пригодько:
– Ты ж говорил, ты их маленечко? Один, типа, даже живой?
Захар пожал плечами:
– Вроде этот еще дышал, а тот, который с горлом… Ну, вот энтот. – Он для верности ткнул пальцем в тело. – Тот меня чуть не зарезал, я ж его его же ножом и пропорол.
Сомохов согнулся в новом приступе тошноты. Костя, поборов рефлексы, нашел в себе силы спросить, где же Захар видел комнату с оружием.
– Да тута, за углом. – Захар махнул в сторону второй двери из кордегардии. – Там сенцы, а за ними лестница вниз и каморка, где у энтих котомка и винтарь мой лежат. Я, как это увидел, значит, думаю: пойду за остальными, достанем винтарь и этих с ножиками, как волк телят, гонять будем. Только там с лестницы голоса слышны. Надо тихонько комнатку отворять.
Оставив Сомохова с Горовым, который начал стонать, Константин и Захар, вооруженные копьями и кинжалами стражников, вылезли в коридорчик. Освещенный чадящей лучиной, он заканчивался очередной дверью, от которой вбок и вниз уходили темные ходы лабиринта. В каморке с оружием, найденной Захаром, было прорезано одно маленькое, не забранное решеткой окошко, в которое Костя рассмотрел висящий на стене автомат, похожий на ППШ, и свою сумку с фотоаппаратом. На лавке около стены лежали две винтовки, по‑видимому принадлежащие археологу и казаку, пара кобур, два вещмешка и Костин револьвер с рюкзачком.
Из коридорчика, уходящего вниз, донеслись встревоженные голоса и звяканье оружия. Их внезапно перекрыл мощный гортанный рев, голоса сменились звуками схватки. Звонкие удары металла о металл, частые шмякающие звуки перемежались криками и ревом.
– Да там никак серьезная разборка у местных началась. – Малышев кивнул вниз.
Пригодько не ответил.
– Самое время и нам вооружаться, – прошептал Костя, которого вид огнестрельного оружия вдохновил и даже заставил забыть о своем незавидном положении. – Давай‑ка, друг Захар, мы эту дверь ломанем.
Малышев смело всунул в щель дверной ручки прихваченное у стражников копье. Нажал посильней… Еще сильней… Вздулись жилы, заскрипело, выгибаясь, крепкое древко. Железный наконечник копья обломился, и неудавшийся взломщик со всей дури врезался в деревянный косяк. Удар был такой силы, что правое плечо мгновенно онемело, заныло в локте.
– Здоров ты, фотограф, но дурак, – прошептал с расстановкой Захар. – Кто ж ножиком такую дверь ломает? Это ж кладовая или клеть… Она и не на таких бугаев построена.
Захар засунул руку в карман и вытащил гранату на короткой деревянной рукоятке.
– Эти блаженные у меня все оружие забрали, а диск запасной да бомбу оставили… Последняя эта. Все, что оставались у роты, перед прорывом мне и Лешке отдали. Тот свои растратил, а я одну сберег.
Костя почувствовал, что начинает закипать:
– Что ж ты, дурень сиволапый, ее прятал?! Давай мандячь ее на дверь, и рванем.
Пригодько нахмурился и покачал осуждающеголовой. Тщательно подбирая слова, он ответил:
– Может, я и дурень, да только ты ж поболеменя на дурня похож. – Захар похлопал по деревянным брусам, из которых были сделаны пол и стены коридора. – Ежели бомбой здеся бахнуть, нас же с тобой стенами и накроет.
Фотограф только крякнул и выругался. Безусый сибиряк был прав на сто процентов.
Покрутив гранату в руках, он отдал ее обратно.
Ситуация оставалась – хуже не придумаешь. Все могло поменяться, если получится захватить огнестрельное оружие, хотя, и это Костя понял особенно четко, говорить о том, что порох даст преимущество перед людьми, способными переносить других через века, было глупо. Кто знает, сколько еще козырей у них в рукавах, помимо разговаривающих зеленокожих обезьян? Попахивало средневековым колдовством, то есть тем, что серьезная наука всегда отрицает, но чего упорно боится типичный обыватель. Малышев не причислял себя к последним, но за время путешествий наслушался такого, что стал относиться к байкам и легендам куда менее скептично. Надо было выбираться. Красноармеец больше думал о том, чтобы им не ударили в спину из темного зева прохода, ведущего вниз. Принимать решение о способах изъятия оружия из закрытого помещения он предоставил товарищу.
Спустя минуту тыканья фотографа наличествующими острыми предметами в замок и матюгания сквозь зубы план был разработан.
Из запасного диска для «Суоми», как Пригодько называл свой автомат, был вылущен десяток патронов. К задействованному оборудованию добавили яркую пластиковую газовую зажигалку, а от майки был оторван кусок ткани, тут же скрученный в тонкую трубочку. За минуту патроны с помощью зубов и мата были лишены пуль, а взрывчатое вещество из всех, кроме двух, аккуратно засыпано в ключное отверстие в замке. Порошок из последних двух гильз завернули в оторванный от майки лоскут ткани и тщательно закрутили полученное, образовав своеобразный шнурок с начинкой. Самодельный жгут должен был сработать в качестве бикфордова шнура. Осталось только поджечь и посмотреть, смогут ли их усилия вскрыть замок одиннадцатого или даже десятого века.
Но воплотить план в реальность им не дали.
Шум внизу, уже превратившийся в привычный фон, начал стихать. Послышалась русская речь. Кто‑то, сквернословя и громыхая, взбегал по лестнице. И этот кто‑то сносно изъяснялся на вполне понятном русском языке, по крайней мере на той его части, которая относится к нелитературной.
Увидев, что Костя уже собирается ринуться навстречу неизвестному, Захар удержал его.
– Погодь, фотограф, – зашипел он в самое ухо. – Не всякий самовар чайнику брат. Покамест все друзья наши с нами. Посмотрим, за кого энтот будет, а там и поручкаемся, ежели чего.
На размышления у них были доли секунды. Костя кивнул.
Подхватив обломки копья и задув по пути лучину, они ретировались в начало коридора, разумно полагая, что в неосвещенном углу их не заметят.
Звяканье и брань послышались ближе, и вскоре показался невысокий крепкий мужичок, вооруженный коротким мечом и круглым деревянным щитом. Стеганая кожаная безрукавка с нашитыми железными бляхами и круглая металлическая шапка с кольчужной бармицей составляли броню русскоязычного незнакомца.
Два стражника с копьями выскочили следом.
Троица была слишком занята, чтобы обращать внимание на окружающее. Стражники старались наколоть мужичка, а он умело отмахивался мечом, прикрывая незащищенные ноги и живот изрядно потрепанным щитом. Несколько раз он пробовал перейти в контратаку, но молчаливые стражники вовремя отскакивали. Из ран на ногах и бедрах храброго русскоговорящего воина струилась кровь, и видно было, что попытки контратак даются ему все тяжелее. Стражники тоже были порезаны, но их раны являлись скорее большими царапинами.
Охранники были явно сильнее, и все шло к тому, что, устав от потери крови, их противник потеряет бдительность и получит в живот копьем. Жалкие отсветы из коридора, ведущего вниз, не давали возможности Косте и Захару оценить соотношение сил более точно.
Один из атакующих, удачно поднырнув под меч, кольнул противника в стопу. Русскоговорящий мечник неловко припал на раненую ногу, потерял равновесие и опрокинулся на спину. Тут же к нему подскочил второй стражник.
И тогда Костя не выдержал.
– Стой, – рявкнул он, выступая на свет.
Следом в одежде пленного стражника и с копьем в руке вышел Захар.
Увидев знакомую униформу, стражники храма расслабились – и поплатились за это. Из‑за спины Малышева, громко хакнув, Пригодько практически без замаха метнул копье. Любой из них был почти на голову выше и стражников, и мужичка с мечом, а широкоплечий сибиряк, бесспорно, превосходил изумленных представителей темного прошлого еще и по силе. Только навыков владения местным оружием не имел – копье мелькнуло мимо груди одного из последователей культа Архви и вонзилось в стену. Один из стражников отпрыгнул, второй присел. Это оказалось его фатальной ошибкой. Раненый мечник, уже лежа, всадил присевшему врагу меч в подбрюшье и откатился к стене. Оставшийся в живых стражник, верно оценив ситуацию, рванул вниз по коридору и исчез.
Захар и Костя обернулись к раненому.
– Друг, не бойся. Мы свои, – разведя руки, обратился к лежащему Малышев. Но тот либо не понял, либо не доверял незнакомцам.
Приподнявшись на здоровой ноге, мечник довольно связно высказал на смеси русского, финского и немецкого, что он думает о своих новоприобретенных союзниках.
Снизу продолжали доноситься звуки боя, и времени на дипломатические реверансы у оставшихся в коридоре не было. Они аккуратно обошли по большому радиусу прислонившегося к стене не прекращавшего ругаться незнакомого раненого воина. Малышев кивнул в сторону комнаты с оружием:
– Захар, зажигай. Если эти сектанты помощь приведут, мы не выстоим.
Сибиряк, подумав, согласно кивнул и двинулся к двери. Щелкнула зажигалка, затрещала, загораясь, ткань. Пригодько метнулся обратно, оттягивая Костю к дальней стене. Из замка полыхнуло, раздался треск. Дверь осталась висеть без видимых повреждений. Только закрывающая механизм замка пластина слегка отошла от основного полотна.
Зато из караулки на шум вылез Сомохов. За ним, пошатываясь, вышел Горовой. Окровавленное лицо казака выглядело как хорошо отбитый бифштекс. Левый глаз заплыл, рубаха была вся в прорехах, сквозь которые проглядывали многочисленные синяки и красные ссадины. Подъесаул тяжело стоял на ногах, но в правой руке решительно сжимал короткий стражницкий меч.
Оглядев потерявшего сознание русскоругающегося воина и затихшего раненого стражника, Тимофей поднял глаза на опять подскочивших к двери Костю и Захара. Сомохов склонился над мечником.
– Вы, что ли, будете из наших краев? – Казак исподлобья наблюдал за ломающими замок красноармейцем и фотографом.
– Они, Тимофей, они. – Сомохов закатал штанину раненому и перематывал ему ногу обрывками чьей‑то рубашки. – Я тебе говорил. Их зовут Константин и Захар.
Малышев вежливо кивнул, одновременно пытаясь открыть дверь в каморку с оружием. А Захар даже не среагировал. Время было дорого. Шум внизу начал стихать. По тому, что ругательств на финском доносилось меньше, чем мяукающих фраз поклонников Архви, было ясно, что стражники одерживают вверх над своими неведомыми противниками.
Тимофей, покачиваясь, подошел поближе.
– А что это вы с дверью‑то делаете? – излишне громко спросил он. Видимо, давала знать о себе контузия.
За Костю, пытавшегося обломком копья отломать пластину замка, ответил Улугбек:
– Там за дверью оружие наше. А внизу – те, что нас схватили и тебя пытали, Тимофей.
Казак повернулся к Сомохову:
– А этот на полу – кто? – Он ткнул пальцем в лежащего мечника.
На этот вопрос ответил Костя:
– Охрана местная с ними воюет. А враг моего врага – мой друг… Наверное.
Раненый, перевязанный усилиями Сомохова, попробовал приподняться и слабо застонал.
Горовой развернулся к Косте, которому удалось поддеть пластину, закрывавшую механизм замка. Теперь фотограф натужно тянул за обломок копья, используя его как рычаг. Казак окинул замутненным взглядом дверь и похлопал Костю по плечу:
– Дай‑ка я тут поспособствую.
Перехватив обломок пятерней, размерами напоминавшей сковороду, грузный подъесаул ногой уперся в стену, а спиной в косяк двери. Нажав массой тела на обломок так, что на шее и лбу проступили жилы, Горовой ногой страховал себя от возможного полета вперед. Костя оценил эту предосторожность, вспомнив, как он сам рассадил себе плечо о стену.
Старый металл замка не выдержал, пластина со щелчком вылетела из двери. Горовой удовлетворенно крякнул. Он оживал на глазах, превращаясь в подобие здорового и очень злого носорога. Малышев, глядя на заплывающие фингалами глаза казака, вспомнил старую шутку: «Носорог очень плохо видит, но это не его проблемы».
Пока Тимофей рассматривал отлетевшую пластину, Костя ловко выбил сердцевину замка и кинжалом отодвинул запорный штырь. Дверь каморки открылась.

8
Первые знакомые

Через минуту на нижний этаж храма вломилась хорошо экипированная группа. Впереди с автоматом шел Пригодько. За ним, по левую руку, с револьвером на изготовку двигался Костя, а справа – Тимофей с карабином. Спину прикрывал Улугбек со вторым карабином.
В зале царил кавардак. В отличие от верхнего яруса, большей частью вырубленного в скале, где находились караулка и пыточная, нижний ярус, включая зал, был обычной пристройкой из грубых досок и отесанных брусов. Зал был овальной формы, диаметром около пятнадцати метров. Вдоль стен возвышались деревянные резные колонны, поддерживавшие местами прохудившуюся кровлю. Посреди глинобитного пола находилось возвышение.
Зал имел три входа: со второго яруса, из видимого в проем леса, а также из глубины скалы, к которой примыкал храм. Щели в кровле давали скудное освещение – наряду с узкими бойницами на уровне второго этажа и пятью масляными светильниками.
В зале шел отчаянный бой.
Полтора десятка стражников, по росту и телосложению напоминавших четырнадцатилетних подростков, активно атаковали пяток воинов, экипировкой походивших на викингов. Стражники были одеты в темные плащи. Брони у сражавшихся почти не было. Только у викингов, к которым, бесспорно, принадлежал и встреченный наверху мечник, на щитах имелись металлические умбоны, да на одежде были нашиты стальные бляхи. На полу в лужах крови лежали тела троих викингов и пятерых‑шестерых стражников.
Почти все из оборонявшихся были ранены, некоторые стражники – тоже. Стоял гул от ударов оружия.
Защитниками культа неизвестной богини со странным именем Архви руководил высокий (по сравнению с остальными) воин в дорогом червленом джасеране. Понукаемые его криками, остальные служители храма, вооруженные в большинстве своем прямыми копьями и гизармами, старались отжать викингов от стены. Из тех только двое сохранили щиты. Тем не менее, несмотря на численное превосходство противника, бородатая пятерка храбро огрызалась, возглавляемая невысоким широкоплечим воином, одетым в настоящую кольчугу. В руке он сжимал обломок меча.
Все это пронеслось перед вошедшими за долю секунды, которой достаточно, чтобы спустить курок. План вторжения в нижний зал, а также манеру поведения они отработали еще у каморки, где хранилось оружие. Местные жрецы, а также их охрана не были им друзьями, а вот непонятные враги храма могли оказаться полезны.
Враг моего врага не обязательно мой друг, но почти наверняка союзник.
Два выстрела слились в один: Костя попал в бедро одному из стражников, Горовой пулей в голову отправил к Архви воина в джасеране. У Захара, шедшего первым, трофейный «Суоми» заклинило. Пока красноармеец нервно передергивал затвор, Тимофей вторым выстрелом уложил единственного среди защитников храма лучника, а разошедшийся фотограф лихо пальнул в еще одного стражника, но промазал.
Грохот огнестрельного оружия, многократно усиленный в тесном помещении, ненадолго ошеломил противоборствующие стороны. Но разобрались они в ситуации быстро.
Стражники, и без командира вполне организованные, разделились на две группы, одна из которых ринулась на вошедших, а вторая продолжала удерживать викингов. Те же, увидев подкрепление, с ревом пошли на поредевший строй, прорываясь к выходу.
Неизвестно, как бы сложилась дальнейшая судьба новоявленных путешественников во времени, совершенно не защищенных броней, успей стража метнуть в них копья, но, к счастью, Захар разобрался‑таки со своим автоматом. Хакнув первой пулей, продукт финского автоматостроения выдал короткую очередь, снеся четверых стражников и ранив еще двоих. Тут же бахнула винтовка Горового, и еще одного из охраны отбросило к стене. Костя, справившись с волнением, прострелил плечо следующему. На фоне этого достижения викингов, отправивших в Хель двоих стражников, выглядели скромно. Одного из поклонников Архви зарубили, второго проткнул трофейным копьем предводитель бородачей.
Потеряв командира и численное превосходство, смущенные непривычным грохотом, остатки почитателей культа неизвестной богини позорно бежали с поля боя.
Преследовать их ни викинги, ни пришельцы из двадцатого столетия не решились. Пошатывающиеся бородачи в порубленных доспехах и четверка выдернутых из своего времени рассматривали друг друга, не выпуская оружия из рук. Взгляды людей с интересом переходили с диковинного оружия и одежды стоявших напротив на тела поверженных врагов.
Первым шаг навстречу сделал предводитель викингов. Разведя руки, он громко крикнул:
– Гуннар Струппарсон. – И, ударив себя кулаком в грудь, добавил: – Ярл.
В переговоры вступил Сомохов. Ситуация вокруг не вязалась у него в голове с Российской империей, но и принимать версию Малышева о переносах во времени археолог тоже не собирался.
– Сомохов. Императорское географическое общество.
Такое представление, вероятно, смутило командира викингов. Тень тяжелых мыслей заволокла его невысокий лоб, покрыв чело непривычными складками тяжелых размышлений.
– Франк? – наконец он ткнул обломком меча в усатого Горового.
Тимофей, еще пошатывающийся после допроса, ухмыльнулся и ответил:
– Не. Козак. Шпрэхн? Понял?
И, повернувшись к остальным, самодовольно добавил:
– Он меня, кажись, за лягушатника держит.
Подтянулись остальные викинги. Большинство из них не опускало оружия. Все настороженно следили за каждым движением своих незнакомых спасителей. Неожиданную реакцию на реплику Горового выдал их предводитель. Осклабившись, он ткнул в Горового:
– Рус?
Все четверо кивнули:
– Да.
Следующая же фраза бородача вызвала бурю эмоций у бывших пленников Архви. Викинг широко улыбнулся и хлопнул себя в грудь:
– Карашо… Я – Гуннар Струппарсон. Ярл Хобурга. Посадник Киевского конига. Рус.
Лица у четверки новых знакомых удивленно вытянулись…
Затем, правда, последовало сразу несколько непонятных фраз на жуткой смеси архаичного церковнославянского с примесью скандинавских наречий. Но, к счастью для оторопевших выходцев из двадцатого века, среди нагромождения чуждых оборотов нет‑нет, да и проскакивали узнаваемые слова.
Быстрее всех к новому языку приспособился ученый. Он и взялся представлять себя и спутников местному ярлу и остальным викингам.
Гуннар попробовал выяснять, откуда появились и чем, собственно, занимаются нежданные союзники. В его версии эти вопросы звучали по‑спартански лаконично:
– Чьи вы?
За всех опять отвечал Сомохов. Теперь он полностью разделял гипотезу Малышева, так что приходилось на ходу придумывать легенду.
Перед ним стоял представитель киевского князя. Значит, следовало назваться выходцем из земель, которые не являлись бы врагами для Киева. Проблема была в том, что невольные путешественники по времени не могли быть уверены в том, в какой именно год они попали. Стражник, их единственный источник информации, сам путал года по христианскому летосчислению. А ошибка могла дорогого стоить – в конце одиннадцатого века отношения Киева с соседями менялись не просто часто, а очень часто.
Назвавшись русами, они оставили себе не такой уж большой выбор. Чернигов, Муром и древлянскую Коростень всегда шатало от признания Киевского каганата до открытого восстания, новгородцы с их купеческой республикой вообще до Романовых слыли главными смутьянами.
– Полоцкие мы, – наконец решился Улугбек. – Полочане, стало быть. Торговые гости.
Ярл понял, но, снимая вопросы, выразительно посмотрел на трупы стражников. Улугбек продолжил:
– Они в полон нас взяли. Обоз порезали, товары забрали. Нас пытали, казну искали.
Слово «казна» вызвало заинтересованность у ярла, но углубляться в расспросы он не стал. Буркнул через плечо, и трое викингов резво рванули к выходу из зала. Через десяток секунд они вернулись и выразительно развели руками. Ярл выдал длинную тираду, причудливо перемежая русские, шведские и немецкие слова.
Тем временем Костя выглянул из дверей храма почитателей Архви. Подернутый первыми набухающими почками весенний лес окружал маленькую вытоптанную полянку перед главным входом в капище. Там виднелись мертвые тела воинов храма Архви, брошенные соратниками. Больше никого не было. Стража ретировалась в неизвестном направлении.

9
Допрос с пристрастием

Струппарсон тщательно избегал разговоров об оружии новоприобретенных знакомцев. После того как викинги проверили прилегающие к храму кусты, местный феодал и его люди начали обшаривать капище, не обращая внимания на четверку новоявленных полочан, которые сели погреться на полянке под скупыми лучами прикрытого тучками солнца и обсудить свои текущие проблемы. Но когда воины ярла вытащили стражника, прежде связанного Сомоховым с Малышевым, «торговые гости» заявили на него свои претензии.
Гуннар поинтересовался, чем этот пленник так им интересен. Версию выдвинул Улугбек Карлович. Долго и нудно, как это умеют делать ученые, он объяснял хозяину здешних земель причины, по которым им просто необходим этот человек. По словам археолога, жрецы Архви забрали редкий товар, без которого возвращаться домой в родной Полоцк торговым гостям уже не имело смысла. А следовало, наоборот, идти за лукавыми жрецами на край и за край света, чтобы покарать, отобрать и вернуться героями. Этот раритет сам Улугбек и его товарищи искали долгие годы по всему миру и, найдя, несли его на родину, пока злые и со всех сторон нехорошие враги злокозненно не напали на них, полонили и забрали цуд.
Гуннар ответ проглотил. Вероятней всего, он не поверил сбивчивому и плохо скроенному объяснению, но пленника отдал.
Однако все попытки разговорить стражника ни к чему не привели.
Бородатый предводитель и хозяин округи, прогуливающийся неподалеку, не выдержал:
– Разе так надо полон пытать?
Он вытянул кинжал и, перевернув связанного лицом вниз, отрезал ему мизинец правой руки. Поляну разорвал рев. Ярл перевернул тело к себе лицом и, сунув под нос отрезанный палец, буднично спросил:
– Говорить будешь?
Но пленник был из упрямых – он даже нашел в себе силы плюнуть в лицо ярла. Со слюной на ярла попала и кровь из прокушенной губы.
Струппарсон молча перевернул громко ругающегося стражника на живот и отхватил ему еще один палец. Потом повторил вопрос.
На этот раз поклонник Архви сломался. Коверкая русские и немецкие слова, он заверещал длинными тирадами. Выговорившись, пленник откинулся назад, сверля глазами забрызганного кровью ярла и оторопело уставившихся на средневековый допрос «полочан». Сомохов шевелил губами, переводя знакомые слова и запоминая незнакомые, но первый перевод озвучил сам ярл:
– Все ушли. По протокам на лодьях. В море будет драккар. Пойдут на вечернее солнце до Саксона, оттуда дальше до Британи и до земель Измайловых, оттуда в Срединное море и мимо Сицила и Родоса до Тарсоса. Долго морем идти – три‑пять лун. – Для верности исчисления Гуннар развел пальцы. – Из Тарсоса мимо Антиоха до Эдесса. Там капище, туда идут. Капище там стоит у них несхоронное. Там много людей Архви чтут. Туда они все и ушли.
Подождав пару секунд, не возникнут ли дополнительные вопросы, Гуннар встал, достал из ножен обрубок меча и одним движением отхватил стражнику голову.
После чего повернулся к ошеломленным «торговым гостям»:
– Ну а теперь ко мне, в Хобург. Без лодей, сам‑самом, вы дальше Эстланда не уйдете, а купцы заморские мимо меня завсегда проходят. Вы мне и моим людям здорово помогли. Так что у меня гостите, отдыхайте, а там или по снегу через Новгород в Полоцк пойдете, или летом морским путем в Померань или Саксонь.
За всех ответил Костя. Не сводя взгляда с еще содрогавшегося тела стражника, он согласно кивнул.

10
Знакомство

Дорога к Хобургу заняла почти весь день.
Поминая почитателей Архви, уведших с собой лошадей ярла, викинги и назвавшиеся полочанами выходцы из далеких времен топали по осеннему лесу. Четверо дружинников ярла, сменяясь с торговыми гостями, волокли носилки с двумя ранеными соратниками. Своих мертвых под присмотром одного живого они оставили недалеко от храма, обещая через день вернуться с лошадьми.
Дорогой Гуннар поначалу молчал, зато дали волю любопытству довольно понятно говорящие по‑русски воины ярла. На языке Киевского каганата говорили в той или иной степени практически все местные жители, и с каждым шагом эта столь непохожая на современный язык речь становилась понятной и для невольных гостей местного посадника. Звучавший говор все‑таки походил на русский язык двадцатого века. Однокоренные слова вызывали правильные ассоциации, а недопонимание снималось активной жестикуляцией и мимикой.
Рыжий коротыш, у которого из четырех верхних резцов были в наличии только два центральных, отзывался на имя Бобр. Он забавно шепелявил и здорово прихрамывал на раненную в стычке ногу. Вторым заинтересовавшимся новыми попутчиками и гостями ярла был совсем еще молодой смолянин Кухля. И Бобр, и Кухля были добровольцами в дружине ярла, пришли из русских земель в поисках военной славы и приключений. Оба интересовались, где побывали заезжие купцы, какие земли видели, о каких чудесах слыхали. Сказывался дефицит информации, характерный для одиннадцатого века. Объектом расспросов они выбрали Захара, как наиболее близкого по возрасту. Горовой выглядел страшновато, а нацепивший найденные очки Сомохов с его восточными скулами и странной одеждой вызывал у русичей и варягов явную неприязнь. Да и держался Сомохов ближе к ярлу, а субординацию дружинники блюли.
Дорогой Бобр и Кухля рассказали Захару, что Гуннар – потомок одного из скамеечников самого Трувора, брата Рюрика. Хобург – наследный лен Гуннара, и подчиняется он только киевскому столу, хотя и сдает мыт с проезжающих через Новгород торговых гостей. Городок их и сам имеет причалы, но торговать не может. Все товары только осматриваются и пропускаются в Новгород, а идущие из центральных земель Руси если имеют грамоты об уплате мыта, то тоже пропускаются. Главная задача Хобурга – быть заставой от диких варягов и свенов, что в срединные земли не в дружины русских конунгов идут служить, а в охотку пограбить.
В капище Гуннар попал, когда начал охоту за оскорбившим его учителем своих детей. Торвал Сигпорсон знатный был лучник, да вот от ветра в голове так и не избавился. Учил‑учил сыновей ярла, а вчера смылся из бурга, прихватив дорогую шкатулку. Тот, само собой, погоню во все стороны послал, а сам к протокам пошел с десятком всадников. Когда отряд преследователей вышел к заброшенному капищу, то никто даже не думал, что древний храм обжит… За это чуть жизнями и не поплатились.
А места эти… Они всегда были нехорошими. И бабки, и ведуны о том говорят. Не ходят сюда ни охотники, ни рыбаки. Хотя протоки хорошие… Сомы должны быть… Бобровые хатки видны. Но места уж очень плохие. Все говорят, а в народе зря болтать не будут.
Рассказчики, не сговариваясь, сплюнули через левое плечо. Кухля согласно покивал головой и спросил Захара:
– Чей‑то у тебя, паря, говор ненашенской? А этот вообще на половца похож. – Кухля кивнул в сторону Сомохова, щеголявшего по лесу в длинных выцветших шортах.
За Захара, задумавшегося над ответом любопытному смолянину, ответил Костя, прислушивавшийся к разговору.
– Так мы ж уже, почитай, годиков десять как дома не были. Даже не знаем, найдем ли родичей дома. Вот и говор не похож. – Костя кивнул в сторону Сомохова и тихо добавил: – А его сами и спросите, кто в роду до проезжих мужиков падок был: бабка аль прабабка.
Бобр осклабился, а Кухля, до которого шутка доходила дольше, прыснул от смеха.
– Ну ты и скоморошничать горазд, паря. – Бобр одобрительно жахнул Малышева по спине.
Учитывая, что Костя был выше его почти на две головы, выглядело это забавно.
Сломав лед недоверия, Малышев попробовал выяснить текущую политическую ситуацию. Но оказалось, что дружинники, хоть и приехали в Хобург из разных мест, в местной политике разбираются слабовато. Однако в общих чертах словоохотливые гридни сумели прояснить соотношение сил на Руси.
Первым, что они сообщили, было имя бывшего киевского великого князя – Всеволод Старый, третий сын Ярослава Мудрого. Старым его прозвали за то, что пережил не только старших своих братьев, Изяслава Новгородского и Святослава Черниговского, но и младших – Вячеслава Смоленского и Игоря Владимирского. Всеволода любили, хотя и не одобряли его заигрываний с немцами и Византией. Рассказ о Всеволоде дружинники закончили новостью, что уж больше года, как помер старый князь. Новгородцы вон голову подняли, свободами в нос тычут. Плесковичи, которые из Пскова, тоже хороши: мыт принимают, а помощь, ежели чего, слать не спешат. Мол, сами справитесь. Совсем распутство. Святополк Изяславович в Новгороде дружину собрал да в Киев и подался еще год назад, стол взял, да и войну степи объявил. Что с него взять?! Молод да горяч. Старый, вона, со всеми в мире был, а новый так сразу воевать начал. С другой стороны, что делать‑то: Олег Святославович, еще один из внуков Ярослава, к Чернигову подбирается, на Киев взгляд положил.
Бобр даже возмущенно сплюнул через свои выдающиеся зубы. Был он из‑под Суздаля и считал Всеволода своим. Дальше Захар и Костя слушали о том, что, по мнению Бобра, надо делать с теми, кто в тяжелую годину в спину брата ударить хочет. Кухля согласно кивал головой.
Примерно то же самое поведал Улугбеку и сам ярл Гуннар. Его бург был поставлен Трувором на протоках к Ладоге, чтобы прикрыть Волховской шлях от морских конунгов. Сам Трувор в Изборск пошел, а часть дружины на протоки послал. Основное движение торгового люда шло южнее, через Лугу, но и этот путь не застаивался – то дикие варяги к Волхову пройти пробуют, то торговый гость крюк заложит, чтобы пройти негостеприимные берега Эстланда. Не простаивала и дружина ярла. Да только сейчас время пошло смутное. Как помер Всеволод, так буча началась. Из Тмутаракани, где Олег Святославович сидит уже лет десять, одна весть за другой идет. Бузит оттуда Ярославич с половцами, даром что такого деда внук, бузит да хазар поджучивает. У него жена из Византии, Фифа Музалоновна, так его и греки поддерживают, уж на что Византия обрезанных хазар недолюбливает. Всеволод был мирным князем: с Крымом уж давно войн не было, с Византией дружил. Помер старый князь – кто должен сесть на его место? По Ярославовой лесвице получалось, что Святополк Изяславович, – он и сел. Да только Олег со степняками из Тмутаракани к Киеву поближе будет. Да и Чернигов считает его своим, вот‑вот княжескую шапку поднесут. А Чернигов – это подбрюшье киевское, считай, вход парадный.
Между тем ярл попробовал узнать отношение «полочанина» Улугбека к Брячиславу, князю Полоцкому, да сыну его князю Всеславу по прозвищу Чародей – но наткнулся на непонимание темы. В оправдание своего политического невежества Улугбек начал рассказывать, в каких далях он побывал. Живописно разрисовывая синеву Измайлова моря, он даже описал странное животное элефант, у которого два хвоста – спереди и сзади. Одним он ест, а другим, ну… совсем наоборот использует. Ярл Гуннар только головой покачал, когда узнал про размеры сего животного. Улугбек добавил, что были они в путешествии так долго, что даже говор родной забывать стали, не то что князей. Углубляться дальше в расспросы Струппарсон не стал. Может, решил, что не стоит лезть к человеку, который его спас, может, не чувствовал интереса. Но пройти мимо чудесного оружия, которым пришельцы разогнали стражу храма, местный феодал не смог. Тут уж Сомохову пришлось выкручиваться по‑настоящему.
Для начала он напустил тумана заявлением, что в землях, в которых они побывали, колдовство так же распространено, как здесь селедка. Потом сказал, что это чудесное оружие они получили в Измайловых землях. Действует оно только в руках людей, способных произнести тайные заклинания. Христианская мораль добралась до маленького бурга на краю Киевского каганата, но еще не пустила корни настолько, чтобы уважение к чужим знаниям заменить неприятием колдовства.
Ярл впитал сказки с молоком кормилицы и даже не усомнился в рассказанном Сомоховым. Единственное, что попросил хозяин Хобурга, – научить его колдовать на таких дубинках, чтобы поражать врагов подобно грому Тора.
Археолог постарался уклониться от продолжения этой щекотливой темы. В их положении патронами не разбрасываются, но, даже будь их у него ящик, предоставить винтовку в руки викинга одиннадцатого века? Нет уж! Хватит им и луков.
Улугбек Карлович заявил, что гром действует только на коротких дистанциях и только в руках посвященных. А посвящают не здесь, потому и громовые дубинки такие разные.
Тема была закрыта. Гуннар еще повздыхал. Пару раз намекнул, что парень он не бедный, а за такую «дубинку» и десяти коней или чаши серебряных марок не жалко, но «торговые заморские гости» на попятную не шли. На пути к Хобургу соотношение сил было не в пользу посадника киевского князя, так что «полочанам» пока можно было не беспокоиться. Оставалось надеяться, что гостеприимство не даст хозяину Хобурга в родных стенах добавить к уговорам еще и мечи своих гридней. Впрочем, он видел, какой ответ может быть на примененную силу…
Так за беседой подошли к самому городу.
Хобург оказался небольшим селением на крутом берегу небольшой речки Лупы, впадавшей в Ладогу. По меркам двадцатого века, был он деревня деревней, а в одиннадцатом веке котировался очень даже высоко. Протекающая мимо него речка вытекала из системы озер между Ладогой и Балтийским морем. По этим водоемам можно было дойти почти до самого моря, что и делали многочисленные купцы, на радость и достаток поселенцев запруживавшие улочки Хобурга каждую весну и осень.
Городок окружал высокий и исправный тын из обтесанных бревен. Над единственными воротами возвышалась деревянная башня. У причальных мостков на реке стояли две пузатые лодьи, хотя корабельные сараи могли вместить суда и покрупнее.
Заметив взгляд, брошенный Сомоховым на сараи, ярл разгадал незаданный вопрос и ответил сам:
– Были у меня два драккара… Хорошие: на двенадцать скамей «Рысь» и двадцатискамеечный «Одноглазый Волк». «Рысь» дикие свены в прошлом году спалили, а второй на дальнюю воду пошел, рыбу искать.
По тому, как ухмыльнулся ярл, Сомохов понял, что рыболовство – не главная статья доходов бурга. Где‑то на Ладоге драккар Струппарсона сейчас отлавливает торговых гостей и снимает с них положенный мыт. Если, конечно, сам ярл под шумок с новой‑старой властью и неразберихой не послал верных гридней на тяжелом драккаре пощупать прибрежные вольные села за мошну.
Коренастый и бородатый ярл в снятом с тела предводителя охранников червленом джасеране смотрелся гордо и внушительно. Ростом с Захара, самого маленького из своих гостей, он разворотом плеч не уступал и Горовому. Натруженные веслом и секирой волосатые руки викинга бугрились мышцами. Если б не заросшее бородой широкое лицо, Струппарсон напоминал бы борца‑классика после выхода на пенсию. Правда, по меркам двадцатого века, борец этот был максимум в среднем весе. Кроме него в группе выделялся еще один хирдман из викингов. Выходцы из русских земель тоже были коренастыми, но значительно пожиже.
Костя, рассматривая дружинников и их предводителя, сравнил бы их с домашними псами и с волками, где за одного волка можно дать пяток собак. Но даже викинги были по сравнению с Малышевым и Горовым коротышками.
«Как подкачанные китайцы», – подумалось Косте, когда он попробовал понять, кого эти воины ему напоминают.
Городок Хобург состоял из нескольких десятков срубов, крытых дранкой. Среди них выделялся дом ярла. Шестистенный двухэтажный дом имел внутренний двор, конюшню и колодец. Кроме того, дом вмещал оружейную, помещения для рабов и кладовую с провизией.
Напротив стояли два больших дружинных дома, деревянная церквушка и гостиный дом. Как объяснили потом местные, в большом дружинном доме жили семейные хирдманы, в меньшем – холостые. Всего дружина ярла насчитывала пятьдесят четыре гридня. В пределах города селились рыбаки, местные крестьяне, промысловики и ремесленники. У входа в городок стояли купеческие дома с лавкой на первом этаже. С обратной стороны города чадили кузнецы. Вокруг городка также виднелись землянки и два десятка бань у самой воды. На взгляд Сомохова, население городка составляло человек пятьсот.
Вопреки распространенным стереотипам, по улицам городка свиньи не бегали. Только орава голых детей и свора лающих собак. Несмотря на прохладную весну, дети носились в рубахах из мешковины, сверкая голыми пятками и коленками. От самых ворот пришедших сопровождали горожане. К дому ярла, перед которым выстроилась дружина, вернувшиеся из поиска гридни подошли в окружении почти сотни человек. Впереди встречавших стояла жена Гуннара фру Ингистид с тремя сыновьями. Большая часть населения городка молчаливо стояли сзади. Взгляды всех пробегали по рядам пришедших, выделяя тех, кто вернулся, и отмечая тех, кого нет.
Струппарсон остановился напротив супруги.
Фру Ингистид, полная, но еще привлекательная женщина лет тридцати пяти, поклонилась и, глядя только на него, спросила:
– Удачной ли была охота, муж мой?
Гуннар пожевал усы и ответил натянуто:
– Мы шли по следам Сигпорсона до самого Кьерского леса, но там коварное исчадье Локи заманило нас в ловушку. Сотня разбойников напала на нас. – Толпа гридней и горожан притихла, ожидая продолжения рассказа. Женщины заохали.
– Но, – ярл повысил голос и торжествующе обвел взглядом толпу, – Тор любит своих детей. Удача нам не изменила. Нет на свете храбрее моих отважных хирдманов! Нет удачливей ярла Хобурга! Мы разбили врага, захватили много оружия и эти чудесные доспехи.
Ярл провел рукой по джасерану, и вздох восхищения пронесся по толпе при виде такой дорогой добычи. Дружина радостно взревела и начала славить вождя, но ярл прервал ликование.
Пришла пора признать и потери, и он с честью вышел из положения.
– В бою коварством и колдовством враг убил троих моих смелых хирдманов: Уле Весло, Кирку Плешивого и Ярни Лукунга по прозвищу Жук. Это были смелые воины, и погибли они с мечом в руке и кровью врагов на сапогах. Вечером мы будем отмечать эту победу и освобождение торговых гостей из лап разбойников. А также провожать души погибших к Христу в Вальгаллу.
Ярл обвел взглядом двор и стоящих людей.
– Я все сказал.
Все вопросы были оставлены до пира. Люди начали расходиться, хотя языки у многих чесались от незаданных вопросов. Остававшиеся в городе хирдманы обступили вернувшихся рядовых дружинников, и Кухля с Бобром тут же затерялись в толпе. Освобожденных торговых гостей все обходили стороной.
На объяснение ярла, откуда в отряде появились новые люди, Сомохов только ухмыльнулся, а более впечатленный речью Горовой досадливо крякнул.
– Это ж что получается, а? Я вас спрашиваю. – Он повернулся к Сомохову. – Не мы эту консерву спасали, а, выходит, он нас от лихих людишек слобонил? Эта, мать его…
Костя, повернувшись к Сомохову, заметил:
– А в летописях скажут, что славный князь Гуннар, в году от рождества Христова одна тысяча девяносто третьем или там девяносто пятом, под своим городом Хобургом разбил несметное войско и освободил обозы полоцкого князя. И побито было не счесть, и в полон взято сверх меры.
Улугбек улыбнулся. Его скуластое лицо прорезали морщинки.
– Да, пожалуй, здесь стесняться в рассказах не принято. Победа должна быть значимой, а добыча великой. Иначе скажут, что удача ушла от тебя. И ты не удачливый ярл, а, как бы это выразиться?..
Костя нашелся быстро:
– Лузер.
Сомохов напрягся:
– Как‑как вы сказали?
Теперь улыбался Малышев:
– В мое время широкое распространение получили язык и философия Соединенных Штатов Америки…
Сомохов перебил:
– Это Северных Штатов?
Малышев задумался.
– Ну да… А что, еще есть какие‑то Соединенные Штаты Америки?
Сомохов покачал головой:
– В мое время были. Ну, не важно. Я вас перебил, простите великодушно. Продолжайте, пожалуйста.
Малышев собрался.
– Так вот. У них краеугольный камень жизни – успех, удача. А главное ругательство – лузер, неудачник. Смешно, американский фильм напоминает.
Сомохов нахмурился. Горовой даже не пытался следить за нитью разговора. Что касается Захара, то он увязался за кем‑то из дворовых девок, объясняя, что неплохо бы и покормить гостей.
Улугбек Карлович переспросил:
– Простите, что напоминает?
Малышев прокрутил в голове, что он знает о начале двадцатого века. Вроде кинематограф уже был.
– Ну, фильм… Синема. Кинематограф.
Сомохов понимающе закивал:
– А, ну да. Синема. А что, уже и в такой глуши, как Североамериканские Соединенные Штаты, кинематографические ленты снимают? Я думал, они больше по производству стали и животноводству специализируются.
Малышев вспомнил о Голливуде и решил закончить экскурс в будущую историю.
– Да уж. Дошел прогресс.
Сомохов все покачивал головой:
– Надо же…

11
Пир

Вечером были похороны хирдманов ярла или, как их стали недавно называть на славянский манер, дружинников.
Христианство все еще было религией немногих. Русь крестилась, но на окраинах все так же почитали древних славянских, а некоторые и неславянских богов, отмечали языческие празднества, совершали жертвоприношения. Тот же Святополк Изяславович, князь Новгородский и наследник конига Киевского, хоть и получил при крещении имя Михаил, был известен более под языческим именем. Говорят, с нехристианским именем князь получил и неуемный дух, кидавший его из одной войны в следующую.
Двух погибших викингов готовили хоронить на плоту у берега Лупы. В креслах, прибитых по центру бревенчатого помоста плота, с мечами в руках, обложенные щитами и мешками с зерном и рыбой, они уходили в свое последнее плавание. В городке довольно мирно уживались рядом православный священник отец Варсонфий и языческие идолы. Более половины населения Хобурга крестились и почитали Христа, но сам ярл и большая часть дружины, особенно выходцы из норвежских и шведских земель, продолжали приносить жертвы старым богам – Одину и Тору.
Своих священнослужителей у старой религии в городке не было. Один из хирдманов Струппарсона, высокий седой ветеран многих боев, исполнявший роль жреца, у основания деревянных идолов, стоящих у входа в город, перерезал горло жертвенному бычку. Вместе с первой кровью животного, капнувшей на землю и жертвенный камень, зазвучала песнь старого хирдмана. Двое дружинников из числа ближайших товарищей погибших подожгли плот.
Подвывая и грохоча рублеными словами забытых скандинавских наречий, воин говорил речитативом. Он просил богов за своих друзей, души которых уносились в жертвенном дыму горящего плота в Вальгаллу. Просил Отца воинов принять их, славил их подвиги и смелость, удачу и захваченную в боях добычу. Если бы погиб ярл или кто‑либо из его ближайших родственников, то церемония была бы торжественней. Принесли бы в жертву целое стадо коров, зарезали бы лошадей. Вожди в последний путь уходят в собственных драккарах с умерщвленными рабами и трупами врагов, с золотыми украшениями и лучшим оружием, чтобы предстать перед очами Одина во всем блеске и славе, пировать в его небесных палатах, готовясь каждый день к последней битве мира. Для самых выдающихся возводят курганы.
Простые воины прощались с окружающим миром более буднично. Даже в капище за жрецами не посылали…
Одновременно в городе у церкви отец Варсонфий отпевал Кирку Плешивого. Здесь жгли ладан и свечи, пели псалмы и крестились. Потом процессия из христианского храма двинулась через городок к единственным воротам, направляясь вдоль шеренги идолов языческих богов к христианскому кладбищу.
«Полочане» наблюдали все это действо с большим интересом.
Сомохов и Малышев больше внимания уделяли обрядам викингов. Это объяснялось профессиональным интересом первого и любопытством второго. Горовой, как глубоко верующий человек, счел своим долгом присутствовать на церемонии в церквушке, где поразил всех своей привычкой креститься щепотью и подпевать настоятелю.
Захар увязался за Тимофеем, в котором чувствовал более родственную душу, чем в чудаковатом интеллигенте и фотографе.
После похорон был общий пир. В большом зале дома ярла накрыли стол для дружины, семьи ярла и особо почетных гостей из городка, отца Варсонфия, купцов да старшин ремесленников.
Ели мясо жареного жертвенного быка, рыбу, пареную репу, капусту. Пили настоянную на меду брагу и крепкое ячменное пиво, оставшееся с праздника Середины зимы. Народ здесь не знал удержу и быстро хмелел. По мере увеличения выпитого пожелания мертвым начали сменяться здравицами в честь живых. Подымали рога и кубки в честь ярла, хевдинга Святополка, самого кагана‑князя Святополка, фру Ингистид, подарившей ярлу таких сыновей, спасенных торговых гостей, выздоровление раненых и прочая, прочая… Речь становилась все более вязкой, как загустевший кисель, а рев приветствий – все более нестройным.
Костя решил, что пришла пора сидевшим беглецам из тайного капища забытой богини обсудить дела свои горькие. Ярл еще раз при всех заявил, что рад освобождению гостей и готов отпустить их, куда те пожелают. Проблема была в том, что «спасенные торговые гости» толком не могли сказать, куда они сами желают отбыть.
Костя промычал трезвому, как стекло, Сомохову, что есть дело, которое надо решать незамедлительно, и потянул того на двор. Они не были первыми, кто вышел из‑за стола. Подышать и отдать дань уважения тыловой стороне конюшни по очереди выходили практически все в зале. Да и что тут такого?
Четверо гостей, увешанных странными амулетами и чудными дубинками, встали и двинулась к выходу. Посадили их, кстати, на почетном месте. Не по правую руку, но недалеко от ярла, а это уже достижение для тех, кто недавно лежал связанными у исчадий Локи.
Никто из дружины, казалось, и не обратил внимания, что здоровенные полочане исчезли из пиршественного зала. Только маленький вертлявый мужичонка, сидевший у края накрытой для всякого пришлого сброда широкой лавы, натянул треух поплотней и юркнул следом.
…А говорить им было о чем. Каждый что‑либо да оставил в своем прошлом‑будущем. Вернуться домой хотели все. Только как это сделать, не знали. Жрецы чуждой богини растворились в просторах Балтийского моря. Искать их за тридевятью землями в абсолютно незнакомой ситуации, не зная реалий существующего вокруг них мира и, что уж там, не имея даже средств, было проблематично. Поэтому общим голосованием при трех «за» и одном «против» (Горовой, оставивший в своем времени жену и двух детей, предлагал немедленно идти в погоню за поклонниками культа Архви) было решено пользоваться гостеприимством ярла, пока они хотя бы тут не освоятся. На огнестрельное оружие с тем ограниченным запасом боеприпасов, каким они располагали, рассчитывать не приходилось, поэтому вникать в окружающую реальность надо было по полной программе: быт, язык, обычаи. Весной, которая понемногу вступала в свои права, по словам местных, пойдут торговые караваны в Европу, и им еще представится возможность пристать к одному из них и отправиться на поиски того самого приспособления или волшебства, которое так легко перекинуло их в этот мир.

Глава 2
В путь

1

Следующую неделю четверка «полочан», согласно собственному плану, осваивалась в новом времени. Язык общения, старорусский с вкраплением шведского и немецкого, постепенно становился более понятен, понемногу исчезали акцент и недопонимание. Чтобы занять гостей, ожидающих первого каравана на Запад, ярл предложил им потренироваться с молодой дружиной на ристалище за городом. К его удивлению, гости быстро согласились. Горовой довольно легко вписался в дружину ярла, быстро снискав уважение своей кривой турецкой саблей, передававшейся в роду подъесаула на правах фамильной реликвии от отца к сыну. Вместе с ним тренировались Захар и Костя.
В основном при работе с мечом или секирой изучались две методики: работа в строю со щитом и бой один на один. При стеновом щитовом бое в первый ряд становились лучшие воины, способные поражать врага из‑за щита мечом или секирой. Второй ряд, прикрывая им головы щитами, бил поверх шлемов и между ног копьями, третий ряд добивал раненых врагов. Техника индивидуального фехтования не отличалась разнообразием. При битве в строю главное было не открыть бок товарища. В бою же один на один основной упор делался на силу и выносливость ратников, когда соперники обменивались чудовищными ударами по щитам, и побеждал тот, чья рука дольше выдержит и чей щит крепче. На вполне обоснованный вопрос Кости о том, как при такой тактике воин будет воевать, когда его щит придет в негодность, старый опытный Бьерн по прозвищу Гусак (за привычку вытягивать шею) ответил, что викинг в поход идет всегда с несколькими щитами. Дружинники с копьями да стрелки тренировались на краю ристалища, используя в качестве целей соломенные чучела. Лук здесь считался больше охотничьим, чем военным оружием.
На лошадях викинги не воевали, чем очень огорчили привыкшего к джигитовке казака. Но и в пешем бою у подъесаула было чему поучиться. Имея преимущество в росте, длине рук и весе перед любым из дружины, казак легко фехтовал своей саблей, которая по весу не уступала большинству мечей гридней ярла. При этом он крутился как волчок, приседал, ухал, уворачиваясь от саженных замахов дружинников, то увеличивая, то сокращая дистанцию. Даже поменяв саблю на деревянный учебный меч, он легко одолел всех молодых, а затем и нескольких старых опытных рубак из телохранителей ярла. При этом наотрез отказываясь взять во вторую руку щит. Тем не менее очень скоро пользу щита доказал ему все тот же Бьерн, заменив меч на длинное копье с широким наконечником. Не давая казаку сократить дистанцию, он трижды «наколол» его в течение минуты. После таких аргументов Горовой, так же как и все, начал фехтовать со щитом.
Захар отказался осваивать меч. При своем преимуществе в росте он предпочел более простую, но не менее эффективную секиру. Традиционное оружие викингов требовало недюжинной силы, которую те приобретали с двенадцати лет, участвуя в качестве гребцов в бесконечных набегах на своих драккарах и терроризируя все побережья от Руси до Сицилии. Силы у сибирского промысловика было с избытком даже по меркам двадцатого века. Он довольно легко освоил щитовую рубку «стенка на стенку» и нюансы индивидуального боя на топорах и боевых молотах. Под одобрительное кряхтенье старых гридней, проводящих учения, затупленная секира в руках красноармейца летала как живая, а размеренные удары, которые он наносил по щитам соперников, напоминали работу хорошего лесоруба. Широкоплечие викинги только ухмылялись, когда под ударами Захарового оружия разлетались более хлипкие дружинники из Центральной Руси. Впрочем, молодые викинги держались немногим лучше. Как сказал Слугви Лисица, руководивший обучением молодежи, в бой пускать такого еще рано, годок пусть учится, но если что, то в щитовом строю, может, и выживет.
Хуже всего дела обстояли у Кости. Будучи самым высоким из «полочан», он не мог похвастать ни выносливостью и силой Пригодько, ни опытом Горового. От секиры рука его быстро уставала, и, хотя эта проблема могла быть решена длительными тренировками, он остановил свой выбор на мече. В бою этим оружием разница в классе с соперниками по тренировкам для него частично нивелировалась длиной рук, а работа ног напоминала «танец» в дзюдо, где выдвинутая вперед нога также не может быть опорной и должна легко уходить с линии атаки.
Учения шли тяжело. На то, чтобы вырастить хорошего воина, уходят годы, а обучение идет всю жизнь, причем от качества усвоения информации часто зависит и продолжительность самой жизни. Но успехи были. Легче всего шла работа в «стеновом» бою, когда бедро и бок прикрыты щитом соседа, а атака зависит от длины рук и меча. Хуже пока обстояли дела в индивидуальном бою, но работа со старыми гриднями, каждое утро гонявшими молодых дружинников, и по вечерам с Горовым, передававшим товарищам по несчастью основы фехтования на саблях, давала плоды. Тимофей постоянно сетовал на отсутствие возможности тренировок на лошадях, убеждая, что «добрая» лава сметет «энтих землекопов» или «пехтуру», как ветер сдувает листья. Ярл и старшие дружинники посмеивались над этими словами, утверждая, что своим щитовым боем варяги били всю Европу и от добра добра не ищут. К тому же, идя в поход на драккарах (а как же еще ходить в походы?), где уместить лошадей? Все свободное место на кораблях должны занимать еда и вода, чтобы набег был удачен и внезапен, а на обратном пути – добыча и рабы. Такие споры заканчивались чаще всего обиженным сопением казака и довольным хохотом варягов и дружинников.
Старый Спогги Кабанья Нога обычно добавлял, что, если бы воины должны были биться верхом, они б рождались с копытами и хвостами, а Один, даруя им меч, не забыл бы и о седле вместо задницы, – чем вызвал новый взрыв хохота среди дружины.
Единственным, кто отказался заниматься обучением на ристалище, был Сомохов. Ученый сказал, что будет использовать оружие только для защиты. А для этого ему хватит винтовки и навыков фехтования, полученных в Берлинском университете. Которые он продемонстрировал соратникам, по очереди выбив учебные мечи из рук Захара и Кости.
Большую часть времени археолог проводил в лавках и лабазах торговцев, зимовавших в Хобурге, в беседах с торговыми приказчиками и купцами, пытаясь узнать политическую ситуацию в Европе и разведать пути в Малую Азию. Выходило как минимум два варианта: через Киев в Константинополь, а оттуда через Босфорский пролив или через Геную и Пизу. Первый вариант был короче, но имел существенный недостаток: Византия воевала с арабами, захватившими ее владения в Азии, и поход через Константинополь грозил стать путешествием через театр боевых действий, где первым делом рубят иноверцев, чужестранцев и вообще тех, кто под руку попадется. Второй вариант был более продолжительным, но менее опасным. Хитрованы генуэзцы и венецианцы, конкурируя с византийскими купцами и друг с другом, торговали и дружили с мусульманской Малой Азией, а в том числе и с Эдессом и Антиохией. Кроме того, через Хобург часто ходили караваны в Германскую империю, а через германские североитальянские земли более вероятно было благополучно добраться в города‑республики.
За время, которое «полочане» провели в гостях у ярла, осваиваясь в новом мире, через Хобург пару раз проходили торговые снеки из русских земель. Но это были свенские или нурманские корабли, продавшие селедку и железо и спешившие домой с пенькой, льном, мехом и медом. Караваны, идущие в Померанию или Британию, еще только сколачивались на выходе из Новгорода. До монополии Ганзейского союза торговля еще не доросла, но морские конунги по весне сбивались в приличные стаи и рыскали по Балтике, поэтому торговцы пускались в путь только в составе большой компании и с надежной охраной.
В один из вечеров Сомохов предложил провести инвентаризацию наличных вещей, с целью выявления их полезности и, соответственно, ценности для окружающего мира. Питание им предоставлял гостеприимный ярл, при доме которого, кроме них, зимовало десятка полтора гостей. Гуннар следовал древнему норвежскому правилу: жилище, полное гостей, придает блеск роду и возвеличивает хозяина. С едой проблем пока не было, но для похода необходимы были средства, одежда и, наконец, оружие, которое стоило немалых денег. Местные кузнецы ковали неплохие мечи и копейные наконечники, но лучшее вооружение везли из Новгорода, а доспехи – из Алемании, и обходилось это недешево по любым меркам.
Дела были не особенно хороши. Из драгоценностей у них оказалось лишь обручальное кольцо Горового, которое тот наотрез отказался продавать, и золотые крестики ученого и казака. Высоко ценимое тут цветное сукно было представлено в виде выцветших гимнастерок и штанов Горового и Пригодько, так как Малышев по «последней» моде был в суровых джинсах (тоже изрядно выцветших) и льняной некрашеной рубашке. Шортами и английским френчем навыпуск Сомохова можно было прельстить только местное общество авангардных кутюрье. Ввиду отсутствия таковых, одежда ученого была явно невостребована.
Оставались личные вещи. Конечно, продажа даже одной винтовки решила бы проблему наличных, но все постановили, что оружие пригодится им самим. Да и «давать обезьяне гранату», как выразился Малышев, никто не хотел.
Пришлось перебирать вещмешок Захара и сумку Кости, так как только у них сохранилось что‑то ценное еще из прошлой жизни. Начали с сидора красноармейца. Сомохов, как специалист по окружающей их эпохе, сразу отложил в сторону нож, пару газет, три полных диска к автомату, гранату и пустой кисет из‑под махорки. Отсутствие последней особенно тяжко переживали курящие Горовой и Пригодько. Все отложенное на продажу могло поступить только в самом крайнем случае.
В другую сторону, к «ненужным» вещам, были причислены пара грязного исподнего, запасные портянки и подметки к ботинкам. Зато трофейная алюминиевая фляга с коньяком вызвала восторг у Улугбека. С нее был снят защитный матерчатый кожух, и за вечер Захар начистил ее до зеркального блеска.
У Кости половину сумки занимали объективы и фотоаппарат, который было решено оставить себе, пара детективов, запасные карабины для альпинизма, молоток, термос с чаем, пачка револьверных патронов и аптечка. Кроме нескольких змеиных антидотов, там были резиновый жгут, бинты, йод, аспирин, пачка стрептоцида, презервативы и упаковка шприц‑тюбиков с сильным антибиотиком на крайний случай. Сомохов радостно присвистнул при виде такого подарка судьбы, и хотя о назначении части лекарств мог только догадываться, но предложить на продажу чего‑либо из аптечки отказался – при случае пригодится самим. Зато термос, электронные часы и газовую зажигалку зачислил в фонд высоколиквидных активов.
У Горового, кроме сабли, были только подсумок с семью десятками патронов для винтовки, пачка на двадцать патронов к револьверу и бинокль в футляре. После короткого спора «биноклю» оставили «на потом».
У самого Улугбека Карловича, кроме пробкового шлема, в карманах нашлись две чернильные ручки в футляре, пара блокнотов, наполовину исписанных, и самоучитель турецкого языка выпуска тысяча девятьсот второго года. Какую‑нибудь ценность представляли только позолоченные карманные часы на медной цепочке.
К купцам пошли Сомохов и Малышев. Обход торговцев превзошел все ожидания.
Ленивые и нарочито незаинтересованные вначале, они взвивались фонтанами красноречия, когда полочане вставали, чтобы идти к их соседям. Хитом своеобразного аукциона стали термос и зажигалка. Китайский термос с красной эмалью и летящими журавлями был довольно новым и смотрелся еще очень даже презентабельно. А то, что он хранит горячий сбитень на морозе, делало вещь и вовсе чудодейственной.
К вечеру бородатый купец из Суздаля стал обладателем термоса, а зажигалка ушла к персу, выигравшему спор за нее у пожилого новгородского приказчика. Флягу из алюминия, начищенную Захаром до блеска, оценив по достоинству легкий вес и необычность металла, купил свен. Полочане стали богаче на восемь магдебургских марок и полторы новгородские гривны. Это были не просто хорошие, а очень даже приличные капиталы. За марку давали корову, а за гривну и все три. Больше всего сокрушался перс. Отсчитывая шесть марок за зажигалку, он вздыхал, сетовал на свое невезение и на склочность пришельцев, клялся детьми, что, наверное, придется оставить бизнес и пойти торговать водой на рынке. Сомохов только улыбался. В палатах шейхов в Азии или хаканов в степи немало найдется желающих купить «вечный огонь, запертый джинном в сердце легкого багрового камня, привезенного из далекой страны Тхат».
Поутру соратники повторили обход купцов, но уже присматривая товары себе. Торг повторялся, но теперь уже они сбивали цену, а купцы нахваливали свои товары. Нормальным для продавца было при первой малейшей заинтересованности со стороны покупателя бессовестно повышать цену раз в пять по сравнению с той, по которой он в конце концов соглашался отпустить товар. К полудню одежда, в которой жители двадцатого века попали в век одиннадцатый, перекочевала в мешки, и четверка гостей ярла перестала отличаться от окружающих. Были куплены льняные некрашеные рубахи самого большого размера, кожаные штаны с подвязками по паре на брата, крепкие накидки из кожи тюленя для морских путешествий, теплые жилеты с шерстяной подкладкой и свитера, хорошие как зимой, так и балтийским летом. Кроме того, купили широкие ремни с наборными медными бляхами, которые были обязательным атрибутом вольного мужчины. Для Захара и Кости подобрали мечи новгородской стали в красных ножнах, которые были для них только‑только по руке и весили не больше полутора килограммов. Горовой оставил себе свою турецкую саблю, а Улугбек вообще отказался от оружия. Он заявил, что привык к рапирам или шпагам, а махать веслом или кочергой не его дело. Еще купили у местных кузнецов по двадцатисантиметровому кинжалу, которые здесь считались « ножиками», свенскую секиру на длинной рукоятке для Захара, пару коротких копий, четыре цветных щита с медными умбонами и по стеганому жилету, обшитому железными бляхами. На шлемы решили не тратиться, тем более что и размеров подходящих не было. Обувь каждый предпочел оставить свою, только Сомохову заказали сапоги. Последней закупили разную нужную мелочь: деревянные ложки, заплечные кожаные мешки, треухи из лисы для Кости и Захара, бобровую шапку для Горового и скромную кожаную феску с завязками на алеманский манер для Улугбека.
Вечер в гостевом доме «полочане» встречали полностью экипированные, но значительно обедневшие. Из всего капитала остались только две целые магдебургские марки, и половину гривны разменяли на мешочек серебряных ноготков и дирхемов, которыми здесь расплачивались на постоялых дворах и в харчевнях. Зато уверенности в собственных силах и в завтрашнем дне немного прибавилось.
Не успела молодая луна появиться на ясном вечернем небе, как в горницу вошел один из хирдманов ярла. Воины занимали два дружинных дома, называемых на скандинавский манер «гридами», и по лицу вошедшего было видно, что он не одобряет пришельцев, поселившихся в отдельном гостевом доме, вместо того чтобы с веселыми холостыми молодцами бражничать и играть в кости или в местную разновидность нардов. Так вели себя по большей части только иноверцы и богатые купцы, позванные ярлом в гости. Но на богатых торговых гостей пришлые полочане не походили. Всего‑то товаров, что в заплечных мешках, а из оружия – могучие, но вонючие колдовские палки. Каждый викинг знает, что не мужское это дело – колдовством заниматься. Женщины могут быть в этом сведущи, хороший воин – никогда. Да и нормальным оружием полочане владеют как дети малые, только один и может своим кривым мечом махать, да и то со щитом не знает, что и делать. Тьфу, одним словом. Хирдман немного поджимал губы, когда передавал желание хозяина города видеть их побыстрее.
В гриднице, где Гуннар закатывал пиры и принимал гостей, кроме четверки вызванных «спасенных» торговых гостей и самого ярла было двое незнакомцев. Еще днем к причальным мосткам подошла малая торговая снека. С приближением весны со стороны Волхова вот‑вот должны были пойти первые торговые караваны, но кому‑то явно не терпелось. Дружина на снеке не походила на торговцев или обычную корабельную рать – все как на подбор высокие и широкоплечие, больше на дружинников смахивают, чем на мореходов. Народ у причальных мостков попытался выведать, кто такие да куда путь держат, но те только отшучивались, улыбались да пожимали плечами.
Косте, который днем как раз болтался возле причалов, это не показалось необычным. Ну, решил какой‑то купчина сливки снять со свенских или немецких рынков, раньше всех вывалить меха гладкие, да воск, да моржовый бивень. Так ведь и поговорка такая есть: «Кто успел, тот и съел». А охрану крутую набрал, так и видно, что не дурак, – ребята кряжистые. Снека многовесельная, хоть и груженая, а с такой командой на веслах полетит – догони. Да и в стычку с такими орлами морским пиратам лезть не захочется. На снеке человек тридцать – пузатенький корабль, а весел, как у драккара. Хотя морской конунг на то и морской конунг, чтобы гнаться и захватывать все, что на море увидит.
Гости ярла были не похожи друг на друга. Один – дородный купчина, когда‑то сильный, как медведь, с годами заплыл жиром, но, видно, хватку не потерял. Одетый в богатый, шитый серебром плащ, из‑под которого виднелся бархатный кафтан, с широкой окладистой бородой, доходящей до пуза, он походил на боярина из фильма советской эпохи. Только глазки были не масляно‑осоловелыми, а острыми и цепкими, да руки с закатанными рукавами бугрились жгутами мышц.
Второй гость ярла был типичным воином. Видавшее не один десяток битв, огрубевшее от ветра и морских брызг, посеченное шрамами лицо старого рубаки было непроницаемо для эмоций. Одет он был в бархатный камзол с широким кожаным поясом с золочеными или даже золотыми бляхами. Накидка из тюленьей кожи лежала рядом на лавке. Грубые походные кожаные штаны были заправлены в легкие кожаные сапожки без каблуков, обшитые по голенищу синими и красными нитками. Мечи пришедших, лишенные всяческих украшений, были сложены у входа.
Полочане поклонились и стали ждать приглашения.
Гости и ярл пировали, но это был странный пир. В обычае у нурманов, к которым относил себя обрусевший ярл, было кутить часто, приглашая к столу всех гостей и дружину. Таким образом сохранялось единение, и ярл или хельд держался как высший из равных. Сейчас за столом не было ни дружины, ни приглашенных купцов из числа тех, кто остался зимовать в городке, ни родичей ярла.
Гуннар и странная пара в молчании поедали жареных гусей, квашеную капусту, закусывая большими ломтями хлеба. На столе стояла полупустая братина, открытый бочонок зимнего пива и блюдо со свенской селедкой.

Ярл жестом пригласил вошедших садиться.
Когда «полочане» расселись вокруг стола, Гуннар собственноручно наполнил братину доверху и, плеснув немного в сторону горящего очага, пустил ее по кругу, провозгласив тост за Одина и Перуна и сына его Христа, приведших этой весной в его дом таких редких гостей.
После того как ножи вошедших присоединились к ножам незнакомцев, разделывавших гусятину, ярл начал рассказывать, зачем позвал полоцких гостей.
– Вижу я, давно вы за морем ходите, многое видели, много знаете, – начал хитроумный ярл Хобурга.
«Торговые гости» только кивнули. Все молчали в ожидании, когда же хозяин дома подойдет к сути собрания, но тот не спешил.
– Видели вы много и странствовали долго, да понял я, что назад домой не собираетесь.
Археолог и казак на правах старших кивнули утвердительно. Ярл помнил объяснения Сомохова о том, что без украденного жрецами капища Архви сокровища, которое странники везли домой из дальних краев, делать им на родине нечего.
Гуннар повел плечами в сторону сидевших и все еще не представленных русичей.
– А вот други конунга моего, славного Святополка Изяславовича, в земли мессенские, что за Померанией, в торговом интересе ехать собрались.
Приплывший гость, похожий на купчину, важно кивнул. Лицо сидевшего рядом воина осталось безучастным, только нож его замелькал быстрее.
– Вот и думаю я, что такие знатные мореходы, видавшие страны и за Исмаиловым морем, пригодятся другам моим, да и вам, вижу, не терпится в погоню за цудом своим пуститься.
Пока «полочане» переваривали полученную информацию, ярл продолжил:
– Добрый купец Онисий Навкратович во всех землях киевских, новгородских да полоцких известен. – Купчина приосанился. – Да и княжий гридень Сила Титович не только в новгородских пределах славен.
Пожилой воин княжеской дружины Сила Титович наклонил голову в сторону местного хевдинга, благодаря его за лестные слова. Но по лицу старого воина было видно, что треп в гриднице его трогает мало. Здесь его не хвалили, а только представляли незнамо откуда прибывшим потрепанным незнакомцам, да еще из Полоцка, с которым у новгородцев старая вражда.
Почему такой известный купец в сопровождении воина из княжеского окружения, не дождавшись большого каравана, поплыл в немецкие земли по опасному Варяжскому морю, Гуннар не объяснил. Только предложил присоединиться к путешествию.
Немного информации добавил купец. Поигрывая своим клинком с насаженной на него гусиной грудкой, он прогудел:
– Широкочтимый Гуннар Струппарсон рассказал нам, что видели вы много пределов земных, да колдовским оружием владеете. Рано мы из Волхова вышли, да не можно нам ждать, пока другие соберутся. В саксонский Магдебург до лета попасть надобнать. А в море сейчас неспокойно. Идти с большой дружиной… – Купец поперхнулся, поняв, что невольно сболтнул лишнего. – Э‑э‑э… Идти с ратью корабельной – это как мясом свежим перед волками размахивать. А на быстром драккаре поперек моря проскочим враз до Померании, а оттуда до Саксона рукой подать. Гридни у меня славные, да только лишние не помешают. А вы не только воины добрые, так еще и земли видали. Да и по пути нам будет. На караване с вас серебро за провоз попросят, а я за «так» довезу, да еще и прокорм по дороге мой. Ну так что, гости далекие? Пойдет такой расклад? – осведомился купец.
Костя и Горовой только начали мычать что‑то в знак согласия, как Захар ответил за всех:
– Чтой‑то странные вещи ты предлагаешь, купец. – Он перевел взгляд на Силу Титовича, хотя княжеский воевода делал вид, что его этот разговор не касается. – Предлагаешь нам к себе в охрану пойти, а из жалованья только прокорм обещаешь?!
Ярл ухмыльнулся. А купец только крякнул и по столу кулаком съездил:
– Я, ебарны корец, и без колдовских штучек до Саксона и Мессена дойду, а вы до каравана сидеть здеся будете. Да и то не ясно, кто из купчишек вас на борт снеки пустит. Да сколько гривен за провоз потребует. А я и прокорм даю, и денег не требую. Да…
Но купца прервал старый воин.
Слегка рыкнув в сторону Онисия, как старый вожак осаждает молодого щенка, Сила Титович впервые за вечер сказал свое слово:
– Верно говоришь, молодой вой. Ежели брать кого с собой для охороны или колдовства какого путного, то и предлагать надобнать что‑то, акромя кормежки.
Сила Титович замолчал, предоставляя дальнейшее слово купцу.
Тот поскрипел зубами, но видно было, что решение уже принято. И принято не им, номинальным главой и хозяином похода, а командиром собственной охраны.
Через четверть часа условия службы четверки в купеческом походе были оговорены. Кроме еды они получали по четверти магдебургской марки в саксонском порту Хомбурге, а ежели и до Магдебурга останутся с купцами, то еще четверть на всех. В Магдебурге купец собирался остаться до осени, а назад двигать с большим караваном до первых холодов. На том и порешили.
В знак того, что «полочане» приняты в корабельную рать купца, они взрезали себе руки перед идолами из капища и поклялись не жалеть ни живота, ни оружия своего ради купца и его имущества, пока не дойдут они до ворот саксонского города Магдебург. После этого процедура повторилась у стен церкви. Около полуночи гости ярла разошлись.
Четверка ушла готовиться к нежданно свалившейся на них поездке, а новгородские гости – отдыхать от законченной пирушки.

2
Купеческое предложение

Наутро вставших спозаранку товарищей ждал следующий сюрприз. Ночью из рейда пришел драккар ярла «Одноглазый Волк» с четырьмя десятками человек старшей дружины. Теперь воинство Струппарсона насчитывало девяносто четыре человека и выглядело солидно, по местным меркам. Впрочем, в случае военных действий в ополчение собирались все взрослые мужчины из городка, приходили отряды из поселков землепашцев или, как их здесь называли, «бондов», из поселка рыбаков, что стоял вверху по Ладоге, да ушкуйники с лесовиками. Всего в ополчение могло стать до пятисот человек.
Но сейчас хирдманы ярла были заняты другим. Под присмотром Силы Титовича они споро меняли канаты и оснастку паруса, чистили и заново просмаливали бока драккара. Корабль Гуннара Струппарсона возвышался над торговой снекой Онисия Навкратовича, как лесной зубр возвышается над теленком. Узкий и высокий, сделанный для быстрых морских переходов, драккар выглядел рядом со снекой, как матерая хищная касатка рядом с вытянутым на берег мирным толстоватым тюленем.
– Что случилось? Мы что, сегодня не отплываем? – спросил Сомохов.
Сила Титович проигнорировал вопрос и продолжал руководить подготовкой драккара.
– Я вижу, вы тут. Ну, как вам посудина, на которой нам болтаться по Варяжскому морю? – Голос подошедшего сзади купца был низким и гулким. Из‑за внушительного живота даже создавалось впечатление, что голос идет из глубокой бочки или подземелья.
Первым смысл фразы дошел до казака.
– Энто что ж, нам на ярловом кораблике в море идти?
Купец развел руками, выражая и смущение, и непонимание. В его исполнении это напоминало игру начинающего актера из драмкружка.
– Да я вот и сам удивлен. Ярл как узнал, что его драккар вернулся, так и говорит, чтобы мы его взяли вместо моей верной «Быстрой свинки».
Купец ухмылялся и похлопывал себя по обширному пузу, затянутому сегодня в кожаный жилет с накладными карманами на немецкий манер.
– Я уж с ним и спорил, и говорил, мол, не надобнать. А он все одно твердит, мол, добрый ты купец, Онисий Навкратович, да на своей снеке по морю не пройдешь. А на моем драккаре быстрее птицы долетишь.
Такая щедрость, по всей видимости, не была для него, как и для Силы Титовича, сюрпризом, а вот Сомохова и Костю Малышева наводила на размышления.
После того как все четверо вернулись в гостевой дом, Малышев озвучил родившиеся у него сомнения:
– Что‑то это не похоже на обычную торговую поездку.
Пока он подбирал слова для того, чтобы объединить свои разрозненные подозрения в понятные и логические фразы, ответил Улугбек Карлович. За время, проведенное в гостях у ярла, археолог несколько отдалился от Горового, которому по складу характера и мировосприятия был ближе простоватый Захар, и стал больше времени проводить, общаясь с Малышевым.
– Да уж. Вы, верно, правы. Чтобы купец не дождался каравана в самую опасную пору? Да ему и княжеских дружинников дали под его дурную голову. А потом еще и ярл, ставленник Новгородского князя, свой последний драккар отдал? Тут чем‑то посерьезней выгодной торговой сделки попахивает.
Захар, насупившись, молчал, а подъесаул только рукой махнул:
– Я энти политэсы не понимаю.
За месяц, проведенный в одиннадцатом веке, Горовой, несмотря на то что вошел в новый мир легче всех, очень сильно переживал разлуку с семьей. Жизнь казачья походная, но всегда есть надежда вновь увидеть родную станицу. А теперь Горового лишили и этой надежды. И подъесаул горел желанием быстрее пуститься в погоню за перенесшими его в этот век колдунами. Всяческие сомнения он отметал как несущественные.
– Ежели нам предлагают идтить за этими басурманами, что нас сюда затянули, то я за, даже ежели нас за собой черт с луной под мышкой позовет.
Малышев не разделял такого настроя. Это была первая размолвка среди четверки новоявленных «полочан» после их решения во время первого пира у ярла идти за похитителями.
Фотографа, в отличие от семейного реестрового казака, в двадцатом веке никто, кроме родителей, не ждал. Стариков было, конечно, жалко, как и утраченных благ цивилизации, как‑то: межконтинентальные путешествия, медицинское обслуживание, центральное отопление и канализации с унитазами, оснащенными теплыми сидушками. Но зато впереди на его долю приходилось самое большое путешествие, которое он мог себе представить в своей однокомнатной съемной московской квартире. И ни на какие блага он бы сейчас не променял его. Хотя перспектива вернуться или хотя бы иметь такую возможность манила, и манила страстно.
Захар вообще не переживал из‑за сложившейся ситуации. Выдернутый из месива Финской войны, он радовался тому, что его никто не заставляет воевать или строить что‑то, ему лично не очень нужное, вроде Беломорканала. Возвращаться в свое время он явно не желал. Дед, воспитавший внука после того, как его батька исчез в водоворотах Гражданской, помер. Брат уже может содержать себя сам. Возвращаться к бесноватому, одержимому идеей мировой революции и Коминтерна комиссару Войтману молодому промысловику не хотелось. Ему и здесь очень нравилось. Нравилось озеро, полное рыбы, леса со зверьем, нравились мужики, которые его окружали. Нравилось, что все дворовые девки бросают на него, высокого по местным меркам, весьма недвусмысленные взгляды. Нравилось все, но оставаться тут одному и бросать тех, с кем он был связан, пусть только и веком проживания, он не хотел. Беда породнила их и связала, как связывают родственные или дружеские узы.
Сомохову приходилось несладко. Для кого – приключение, для него же это было погружение в то, о чем мечтает каждый археолог. Прошлое, которое он собирал кисточками и скребками по грамму, а потом разгадывал долгими вечерами, – это прошлое было теперь перед ним. Караванные пути, викинги, Киевская Русь, средневековая Европа – хотелось увидеть и ощутить все… И при этом иметь возможность вернуться… Обязательно вернуться – триумфатором… И стать самым большим экспертом по этому культурному и историческому пласту истории. Самолюбие приятно баловали открывающиеся перспективы. И поэтому оставаться в медвежьем углу, когда можно увидеть Европу, посетить Магдебург или древний Гамбург, который здесь называли Хомбург, окунуться в атмосферу Венеции, – эта перспектива была для него слаще самого сладкого швейцарского шоколада и желанней самой прекрасной женщины.
Одно смущало археолога:
– Ну, допустим, милостивые государи, что мы все‑таки настигнем наших похитителей и даже, допускаю такую возможность, разгромим их в самом их сердце, азиатском логове. Хотя надеяться здесь на то, что огнестрельное оружие поможет нам одержать верх на людьми, которые могут переноситься во времени, для меня, например, не представляется возможным. Но допустим, – Сомохов перевел дыхание, – допустим, мы победили их и захватили статую богини, которую они явно используют как машину для переноса людей и предметов сквозь временные пласты… Машину времени, что ли?! Что мы сможем с ней сделать, как запустим тот механизм, что переносит сквозь эпохи? Даже захвати мы пленных – а я не думаю, что все они умеют управлять этим процессом, – так вот… Даже захвати мы пленных, как мы заставим их открыть нам эту тайну, ежели все они будут выбирать смерть, как тот плененный охранник, зарезанный уважаемым господином Струппарсоном?
Пока Малышев хмурил брови, изображая раздумья по поводу сказанного, а Горовой перебирал вещи в своем мешке, демонстративно делая вид, что его это не касается, Захар стукнул себя по лбу и полез за пазуху.
Покопавшись там секунд десять, он радостно извлек на свет Божий замотанную в старую портянку латунную табличку. Положив свою находку на стол, красноармеец начал объяснять:
– Я эту железячку около статуи нашел. Думал, вдруг, кто сможет прочитать, что тут за письмена такие. – Он слегка пожал плечами и незаметно шмыгнул носом. – Я б и сам что прочитал, да читать не умею справно. А тут написано так, что я и букв разобрать не мог.
Малышев поднял табличку, но, едва взглянув, у него из рук ее выхватил Сомохов.
Вытянув из нагрудного кармана френча, который он по старой привычке носил под «новой» одеждой, свои очки и водрузив их на кончик носа, ученый принялся изучать текст, найденный Пригодько.
В процессе чтения (было видно, что язык надписи не составляет для него проблемы) лицо археолога то светлело, то хмурилось. Трое остальных жителей двадцатого века внимательно отслеживали эти перемены, но перебивать ход мыслей ученого не решались.
Наконец Улугбек Карлович откинулся к стене, у которой стояла лавка, и глубоко выдохнул. Это послужило сигналом.
– Ну, что там? Как? Что написано?
Сомохов неторопливо снял и протер очки, которые он берег как свое главное сокровище. Он собирался со словами, формулируя в уме и переводя на доступный язык прочитанное и понятое, анализируя неясное. Потом повернулся к Горовому:
– А ведь наши мальчики молодцами оказались, Тимофей Михайлович. Это от них табличка. Написана на древнеарамейском. Пишут, что, как мы исчезли, они взволновались, но решили ничего не трогать. Ночью отстреливались от всадников Калугумбея, а к утру жандармы подъехали, видимо, кто‑то из землекопов постарался, помогли. Статую они в Петербург забрали, про нас ничего не говорили, чтобы за психически больных не приняли, но верили, что вернемся. В тысяча девятьсот семнадцатом году заварушка какая‑то началась. Альтман погиб, не пишут из‑за чего. Корчагин статую вывез из Питера и припрятал в недоступном месте, сообщает, что капище какое‑то старинное по записям нашел. Туда статую и спрятал, а для нас письмо оставил, чтобы, если появимся, в Питер не шли, уходили в Финляндию, там спокойней. – Сомохов покачал головой: – Бред какой‑то… А для того, чтобы чужой человек послание не прочитал, Корчагин его на древнеарамейский перевел. А ниже оставил копию текста, что на постаменте у ног статуи был выбит. Этот текст они с Завальней расшифровали. Думают, что все выбитое – инструкция по использованию этой статуи. Расшифровали, но сами побоялись попробовать. Жезл сняли, завернули в тряпочку и со статуей увезли в Питер… Так‑с… А, вот! Там хранили жезл отдельно. А как бежать надумали… – Ученый опять сделал отступление: – Тут не очень понятно, зачем бежать‑то? Так вот. Как бежать надумали, то жезл рядом со статуей положить собирались, но потом решили, что правильней оставить все как было. И вложили жезл в руку статуи. Но ничего не произошло.
Ученый повернул табличку:
– Это они уже на обратной стороне нацарапали.
Малышев не удержался. Пока степенный подъесаул и сибиряк слушали археолога, фотограф вертелся на лавке ужом:
– Так что там с инструкцией по статуе? Там понять что можно?
Сомохов устало повел головой:
– Я боюсь, они немного напутали. Тут явно просто древние назидания, то есть поучения опытных жрецов молодым, как обращаться со статуей. Ну вот, вроде: «Вечно живая мать сущего не приемлет, если жезла ее рука человека касается, с оружием или другим железом в храм ее вошедшего». Или еще: «Мать сущего призовет верных для бытия своего и вернет тогда, когда нужда есть в нем для слуг ее. Ибо нет для нее ничего невозможного и ткет она время, как мать ткет полотно для детей своих». Какая же это инструкция?!
Малышев стукнул ладонью по колену.
– Ну, правда ж… – Он повернулся к Захару: – Ты, Захар, когда сюда попал, жезл статуи рукой трогал?
Пригодько замялся.
– Ну… – Бывший красноармеец вспоминал прошлые события так, будто они произошли годы тому назад. – Так оно и было… Рукой, значит… Думал, что заместо фонаря электринического света он мне светить будет.
Костя продолжил допрос:
– А рука у тебя в рукавице была?
Тут сибиряк ответил сразу:
– Да нет. Я рукавицы еще раньше скинул. Коды в подпол энтот полез.
Костя повернулся к ученому и казаку:
– Ну?
Сомохов закивал головой:
– А ведь и верно. Я‑то, когда падал, за жезл ухватился, а меня Тимофей Михайлович поддержал.
Малышев посмотрел на казака и уточнил:
– А перчатки или рукавицы у вас на руках были?
Тот хмыкнул:
– Да якие ж пелчатки в степи? Тиж мы барыни какие кисейные?
Археолог согласно закивал:
– Точно. Не было у нас перчаток. И за жезл держались… То есть я – за жезл, а Горовой – за меня.
Они старательно осмысливали услышанное. Заговорили все скопом и тут же замолкли, смущенные. Формулировать выводы взялся Костя Малышев:
– Выходит, перенос во времени осуществлялся тогда, когда человек хватается за палку богини, вложенную в руку статуи или вкладываемую в руку… Причем на руке человека не должно быть перчаток.
Улугбек Карлович возразил:
– Постойте, но вроде бы Корчагин, мой студент, который статую уволок… – Он перевел дыхание. – Так вот. Корчагин тоже жезл в руку статуи вложил… И – ничего? С нами его нет.
Малышев парировал быстро:
– А вы, Улугбек Карлович, посмотрите на дату, когда писалась пластинка.
Улугбек повертел пластинку.
– Ну и что… Подписано декабрем семнадцатого года. – Профессор схватился за голову. – Точно! Зима… Холод! Он наверняка был в перчатках.
Костя обвел взглядом притихших товарищей:
– Ну что же. Завеса тайны понемногу спадает. – Малышев потер руки. – Теперь, по крайней мере, мы знаем, что перенос во времени осуществляется механизмом, а может, и колдовскими силами, заключенными внутри статуи богини.
Археолог поморщился, но Костя продолжал:
– Мы не должны исключать и сверхъестественный вариант развития событий, Улугбек Карлович… Но переносится только человек, держащий жезл голыми руками. Вот!
Горовой молчал. Его и Захара мало взволновало то, что тайна их попадания в нынешний век наконец начинает переходить из раздела колдовства в раздел науки. Красноармеец вообще пропустил выводы Малышева мимо ушей, старательно перебирая содержимое своего мешка в поисках еще чего‑нибудь незамеченного или забытого.
Только Сомохов был так же взволнован, как и Костя.
– В принципе, я вынужден согласиться с вами, господин Малышев. Это антинаучно, но… Следуя принципу признания очевидного, каким бы абсурдным оно ни казалось… М‑м‑м… Табличку эту я почитаю на досуге, может, еще что интересное обнаружу. Я все‑таки на древнеарамейском читаю не так, как на русском. А пока, думаю, надо готовиться к отплытию вместе с новгородцами. Парус, что ли, помочь им поставить? Нам теперь есть куда спешить. С колдовством мы еще слабоваты, а вот с техникой должны справиться…

3
Отплытие

Отплыли они на следующий день.
Вечером перед походом ярл еще раз предложил продать или подарить ему одну из колдовских палок. «Полочане», естественно, отказались.
Чтобы у гостеприимного, но гордого Струппарсона не возникла идея отобрать ночью колдовские палки силой, Малышев продемонстрировал ему, что эти артефакты будут слушаться только посвященных. Пальнув разок в воздух, он, сдвинув предохранитель, вручил свой револьвер Гуннару с предложением повторить выстрел. После того как ярл минуту безуспешно дергал спуск, Костя забрал револьвер, отжал предохранитель и выстрелил снова. Хозяин Хобурга вздохнул, уточнил местоположение волшебной страны Тихв, где такие изделия делают белые колдуны, и пожелал мореходам счастливого пути.
Отплыли буднично… По утреннему солнцу дружина Силы Титовича с молодецким уханьем сдвинула на воду отконопаченный и заново оснащенный драккар. После чего все лихо запрыгнули на борт и, действуя веслами, вывели корабль на середину реки. По Лупе драккар шел, практически не используя парус. Течение было небыстрое, тренированные годами походов дружинники держали хороший темп, который для непривычных к гребле «полочан» был просто убийственным.
Днем пристали к берегу и пообедали. Если Горовой и Захар нашли в себе силы присоединиться к костру и похлебать ушицы, то Костя и Улугбек провалялись на первой травке. Вечером ситуация повторилась.
Ужасно ныли намозоленные руки, ломило спины. В поход ярл Гуннар отправил вместе с кораблем шестерых своих хирдманов в качестве проводников и дополнительных гребцов (драккар был на пять скамеек больше снеки). Бьерн Гусак, правивший кормилом, наутро забрал у новичков пару весел, заявив, что, пока привыкнут к гребле, им хватит оставшихся на всех на четверых. А то умрут еще, поди потом ищи в море замену!
Три дня они гребли, сменяясь, а к обеду и ужину начали выходить уже все вчетвером, Бьерн вернул отобранное. К последнему волоку перед Балтийским морем, куда они вышли через четыре дня, руки понемногу привыкли, а спины начали сгибаться.
Балтика в одиннадцатом веке слабо отличалось от века двадцатого. Все те же серые тяжелые облака, свинцово‑черные воды и пронизывающий весенний ветер. Тут здорово пригодились накидки из кожи тюленя, купленные перед походом. Толстой, но достаточно мягкой коже, выделанной руками хобургских женщин, даже местные штормы были не страшны.
С выходом в чистые воды работы на веслах стало меньше, но появились другие проблемы. Более трети экипажа тяжело переносили качку. Дружинники привыкли к плаваниям, но их опыт преимущественно был накоплен в походах по рекам и озерам. В этот же раз князь послал только выходцев из Центральной Руси и Новгорода, пренебрегши большим количеством служивших у него варягов‑наемников. Сомохов и Малышев обсуждали это, но прийти к определенному объяснению факта так и не смогли. По какой‑то причине молодой князь Святополк Изяславович решил, что ему лучше послужат дружинники, не имеющие корней в землях, мимо которых поплывет судно. Однако на корабле были и варяги: из шестерых воинов ярла Хобурга четверо были родом из фьордов Норвегии и Швеции.
На ночь во время плавания по Балтийскому морю среди местных мореходов было принято приставать к берегу. Некоторые скандинавские дружины плыли и ночью по звездам, но это было возможно только в чистом море вдали от прибрежных отмелей и подводных скал. Балтику часто штормило, и близость берега давала возможность в случае плохой погоды спрятать товар и судно в каком‑нибудь заливчике. Однако это делало торговые суда очень уязвимыми для морских пиратов.
Бьерн Гусак правил судно в чистое море. Он был опытным мореходом и верил в свои силы, но никогда весной не стал бы так рисковать по своей воле. Напряжение было видно и по нахмуренному лицу старого вояки, и по тому, как он покрикивал на скамеечников‑гребцов.
Удача сопутствовала «Одноглазому Волку» в его походе. С самого выхода в море дул попутный ветер, море было спокойное, а небо – чистое.
За пять дней, половину из которых Малышев и Горовой провели по преимуществу свесившись за борт, драккар прошел мимо острова Даго, после чего взял влево, стремясь проскользнуть между равно известными плодородными землями и пиратами островом Готландом и берегами Курляндии.
Еще через два дня, когда на горизонте показались берега будущей Калининградской области и Малышеву стало казаться, что он вот‑вот увидит Куршскую косу или Клайпеду, драккар опять поменял курс и, приняв вправо, ушел, не сближаясь с берегом, в сторону Борхольма.

4
Любек. Священная Римская (Германская) империя. Харчевня «Весло и Селедка». Два часа до полуночи

Любек еще только приобретал ту славу и ту силу, которые через пару сотен лет сделают его одним из виднейших городов Европы и мира, выдвинув в один ряд с такими гигантами, как Венеция и Константинополь. Почти шестьдесят лет городком, основанным, по преданиям, легендарным князем Любомиром, владели немцы. Они и выстроили из маленькой славянской деревушки известный порт и торговый центр на Варяжском море.
Пять лет назад бодричский племенной князь Генрих отвоевал побережье Вагрии. Он не стал менять установленные порядки в городе, без сопротивления открывшем ему ворота. Только в гарнизоне вместо германцев теперь сидели хмурые даны (мать Генриха была датчанка и в его войске хватало скандинавов) и косматые бодричи, да окрестные крестьяне‑вагры стали смелее чувствовать себя на местном торгу, уже не пряча свои языческие обереги и при случае открыто переругиваясь с проповедниками местного архиепископа. Несмотря на то что ключевые посты в селении, как и большую часть населения, по‑прежнему составляли немцы, князь Генрих даже сделал Любек на некоторое время своей столицей.
Харчевня «Весло и Селедка» не была самым популярным местом в городе. Снаружи двухэтажное деревянное здание с оштукатуренными стенами и каменным подмуром было куда красивей, чем изнутри. Проблема заведения была в том, что оно находилось слишком близко к порту, – каждый день здесь вспыхивали драки между посетителями. Дрались и резались до крови пираты и скупщики краденого, портовые воришки и нищие, сутенеры и наемные громилы. Харчевня была одной из самых дешевых и непритязательных. Добрые купцы сюда не ходили, да их здесь и не ждали. Не появлялась тут ни городская стража, ни портовая – дом стоял на незримой черте, разделившей зоны их «ответственности», что и оставляло возможность и начальнику городского караула, и капитану портовой стражи заявлять, что они не считают эту территорию своей.
Вот уже неделю весь второй этаж «Весла и Селедки», за исключением комнаты хозяина, снимали странные посетители. Три каморки, в которые портовые шлюхи обычно водили моряков, занимали иноземный купец и его сопровождающие. Хозяин дома, старый, вышедший в отставку одноногий пират Борг Колдурн, не хотел сдавать помещения гостям на длительный срок. Почасовая оплата приносила солидные барыши, и Борг не желал терять своих клиентов, вернее сказать, клиенток. Но купец сумел предоставить весомые доводы с характерным серебряным звоном. Так что вот уже неделю доступные портовые красотки зазывали изголодавшихся по противоположному полу в здание напротив.
Приехавший купец не был знаком Боргу, да и не интересовал он его. Но даже если б старый пират захотел разузнать что‑нибудь о своем постояльце, его ждал бы провал. За неделю иноземец так и не показался из номера. Только пара его подручных спускалась изредка на первый этаж, вынося ночной горшок да прихватывая из кухни съестное и вино.
Купец назвался Аиэром.
К вечеру седьмого дня явился тот, кого бывший жрец культа Архви, а ныне почтенный герр Аиэр ожидал в таком непрезентабельном месте.
Когда вечерний разгул в кабаке достиг своего апогея, в приоткрытые двери проскользнул закутанный с ног до головы в серый плащ среднего телосложения мужчина. За ним тенью прошествовали двое телохранителей: широкие клинки скандинавских секир и кольчуги не могли скрыть даже широкие накидки из крашеного богемского полотна. Портовые забияки и прочая шушера тут же притихли и сгрудились в дальнем углу – от суровых бородатых крепышей‑нурманов, изредка поступавших на службу в богатые торговые дома или к купцам, люди в здравом уме старалась держаться подальше.
Вошедший в сопровождении двух мрачных головорезов, не спрашивая хозяина заведения, проскользнул мимо стойки с бочонками пива на лестницу, ведущую на второй этаж.
Через минуту, пройдя осмотр, стражи Аиэра, он уже сидел за столом напротив жреца.
– Ну, рад тебя видеть в добром здравии, досточтимый жнец, – просипел невзрачный мужичонка, откидывая полы плаща и открывая взорам собравшихся в комнате дорогой жилет.
– Ты стал щеголем, добрый Пионий? – Аиэр казался удивленным внешним видом вошедшего.
Тот как будто смутился, потом красноречиво постучал по груди, укрытой дорогим алым бархатом. Раздалось характерное металлическое бренчание.
– Это всего лишь бриганта, досточтимый жнец. – Пионий развел руками. – Ты сам назначил встречу в таком месте, где я должен думать о сохранности своего живота.
– О целости твоего живота должен думать я, колос, – сказал Аиэр.
Пионий сглотнул слюну.
– Я не хотел обидеть тебя, мудрый. – Он потер начавшие покрываться потом ладони. – Я преклоняюсь перед твоей предусмотрительностью и знанием. Мы – пыль под стопой Лучезарного, я – лишь никчемный раб в его когорте. Ты – жнец. Я – колос на поле его. Ты говоришь – я внемлю…
В словах Пиония было столько страха, что сидевшие у входа стражники поморщились.
Пионий не отрывал глаз от крышки стола, пока сменивший гнев на милость Аиэр не начал говорить:
– Как дела с Оттоном?
Пионий, получив возможность загладить первое неприятное впечатление, радостно засуетился:
– Я сделал все, как велели. Меня представили ко двору. Оттон стар, а желания его не отличаются от желаний молодого бычка. Он женился, жена моложе его раза в два. Оттон просит вернуть молодость и для этого готов на все.
Аиэр осмысливал услышанное, поигрывая замысловатыми четками. И у стен могут быть уши – эту простую истину открыли давно, и она была актуальна в любое время и в любых широтах. Оба разговаривающих не называли настоящих имен. Масляная лампа на столе чадила и распространяла вонь плохо очищенного масла: жрец Архви недолюбливал восковые свечи.
– А готов ли он предоставить нам свободу на своей земле и возможность ставить наши храмы?
Пионий отрицательно помотал головой:
– Еще нет, о великий жнец. К нему вернулось желание, он снова может многое, но теперь требует вернуть ему еще и молодое тело.
Жрец Архви отмахнулся:
– Ты же знаешь, червь, что это невозможно. Его же подданные не приемлют этого. Чернь восстанет, а знать поддержит. У Оттона и так полно проблем со своими провинциями.
Пионий развел руками:
– Генрих упрям, как мул, ваша мудрость.
Аиэр вскинулся.
– Колос, – прошипел он. – Ты не должен упоминать имя подручного своего даже в моем присутствии.
Пионий сжался. Пересохшее горло спазматически попробовало сглотнуть давно исчезнувшую слюну.
– Простите, досточтимый. Я увлекся. Я слаб.
Аиэр сделал раздраженный жест, приглашая согнувшегося в раболепном поклоне Пиония продолжить.
Тот с трудом вернулся к тому, на чем остановился:
– Пока не дадим молодость его телу, а не только чреслам и желаниям, он не уступит.
Аиэр поиграл четками и кивнул:
– Что ж. Если он настолько глуп, что ему недостаточно только чувствовать себя молодым, то мы дадим ему молодое тело.
Пионий подался вперед, а Аиэр продолжил:
– Дадим, но не сейчас. Через год я пришлю посвященного. Если у него останется желание, мы сделаем то, что он просит.
Старый жрец постукивал четками.
– А теперь ты выслушаешь еще одно задание, колос.
Пионий весь подобрался. Его худая шея вытянулась из воротника бриганты, а кадык заходил настолько быстро, что даже страже у входа было видно, насколько он волнуется.
Жрец говорил медленно, подбирая слова. Его рассказ навевал неприятные воспоминания.
– Мы нашли тех, кто разграбил наш гест на Зеленом острове. Нашли и вернули то, что было утеряно. Это было неправильно, но мы произвели забор тотчас же по получении утерянного. Лучезарный улыбнулся нам… Четверо воинов пришли к нам, но дальше… дальше все пошло… наперекосяк. Местный ярл с воинами вторгся в капище. Его люди разграбили храм Севера, а воины, дарованные нам Архви, попали к нему в руки.
Пионий сглотнул слюну, он слабо представлял, куда клонит старый жрец.
Тот продолжил:
– Ярла зовут Гуннар Струппарсон, а городок, которым он правит, – Хобург. Возьми столько денег, сколько надо, найми тысячу нурманов, и пусть этот городок исчезнет с лица Гардарики еще до начала лета.
Пионий спросил внезапно осипшим голосом:
– Как я их узнаю?.. Тех, кого я должен отправить в Хель?.. К Архви, то есть?
Жрец передернул плечами:
– Узнаешь… Их тяжело не узнать. Их четверо: первый – грузный усач; второй – хрупкий, высокий, светловолосый, лицом похож на булгарина или угра; третий – с лица померанец или гардариканец, кряжистый, но невысок; четвертый – широкоплеч, высок, похож на нурмана или свена… Впрочем, все они достаточно высоки ростом.
Жрец поморщился, но продолжил:
– У них оружие, которое принадлежит Лучезарному, а их тела должны уйти к Архви. Оружие уничтожишь.
Пионий молчал, осмысливая приказ, а жрец культа богини все говорил:
– Если сделаешь это, станешь серпом.
Пионий подпрыгнул и выгнулся дугой. Разные чувства – от восхищения до подобострастия – пролетели по его лицу, как легкие перьевые облака по летнему небу.
– Можете не сомневаться, досточтимый жнец. Их тела уйдут к Архви, а души к Лучезарному, клянусь серпом, который меня пометил.
Жрец поднялся, давая понять, что разговор закончен.
– Надеюсь, что ты понимаешь, чем клянешься, колос. Ты потеряешь много больше, чем твоя никчемная жизнь, если не выполнишь обещанное.
Но глаза Пиония светились счастьем. Стремясь за порог комнаты, он не обратил внимания на предупреждение, слетевшее с уст старого жреца. Еще раз поклонившись у порога, Пионий юркнул за дверь.
Старый жрец культа неизвестной богини и непонятного бога покачал головой:
– Как ты думаешь, Аиеллу, справится смертный?
Один из воинов у двери только пожал плечами.
Жрец хмыкнул.
– А ведь это лучшее, что у нас здесь есть. И если он справится, быть ему серпом Севера.
Аиэр поиграл четками.
– Собирайтесь, утром отплываем.

5
На пути в империю

«Одноглазый Волк» легко скользил по свинцовым водам Балтийского моря. К утру десятого дня с момента выхода в море на горизонте появились очертания острова Борнхольм. Судно могло бы идти быстрее, но попутный ветер понемногу ослабевал, а Сила Титович стремился сохранить свою команду свежей, не заставляя гребцов сидеть на веслах по четырнадцать часов в сутки.
То, что на горизонте именно Борнхольм, поведал опытный Бьерн Гусак. По его словам, переход между Ругом, последним островом на пути в Любек, и Борнхольмом был самым опасным. Купцы, пройдя воды у берегов Скандинавии, расслаблялись. А датские и польские каперы этим отлично пользовались. Бодричский князь Генрих и германский император несколько раз снаряжали карательные экспедиции на Борнхольм и в протоки около Руга, но пираты заранее убирались со своих стоянок в сторону Дании и Швеции. Именно поэтому драккар нынче идет мимо Поморья в дальний Любек. Откуда они двинутся малой дружиной по суше до Хомбурга, где на попутных снеках и баржах можно сплавиться по Эльбе и до Магдебурга.
Сомохову план показался странным. Торговля в эти времена шла по руслам рек, потому что перевезти большие грузы по суше, уже практически лишенной римских дорог, было невозможно. Колеса телег застревали в весенней или осенней грязи, копыта коней проваливались в зимнем снегу, а лето было столь коротким, что не принималось в расчет. Поход же Онисия Навкратовича имел конкретные коммерческие интересы. А иначе зачем почтенному купцу плавать за тридевять земель, оплачивая солидную охрану и дорогое судно? Весь товар с драккара из Любека до Хомбурга на телегах не перевезешь… Так не лучше ли его сдать в первом порту, как это делало большинство купцов, или, уже увеличивая риск минимум вдвое, пройти опасные датские острова и зайти в Хомбург по морю?
Улугбек чувствовал: что‑то не так. Разговаривать на эту тему с Горовым не имело смысла: казак, как примерный солдат, старался просто выполнять приказы, не обсуждая. По крайней мере, очень старался. А Захар вообще не задумывался о таких нюансах. Впервые попав на море, промысловик наслаждался новыми впечатлениями. Оставались Малышев и дружинники ярла Гуннара. Когда Улугбек поделился своими сомнениями с Костей, тот просто отмахнулся:
– Ты знаешь этих торгашей? – Фотограф уже втянулся в ритм похода. Широкие плечи Малышева, натренированные в детстве и юношестве в спортивных залах, начали опять обрастать мышцами. – Может, он какой‑нибудь воск и пеньку скинет в Любеке, а в Магдебург к императору двинет только с мехами? Меха – не воск, одной телеги вполне хватит.
Сомохов почесал вспотевшую и постоянно чесавшуюся под кожаной феской голову. Он такой вариант не рассматривал.
– Вряд ли, – не сдавался ученый. – Что‑то я, когда мешки и сундуки перегружали со снеки на драккар, никаких мехов не видел.
Малышев за словом в карман не полез:
– Да что ты вообще в мехах понимаешь, мышь институтская? – Сказано это было веселым тоном, да и нельзя в походе на соседа по весельной скамье обижаться. Слишком скучно в походе, потому и дуреют дружинники, подначивая друг друга время от времени.
Улугбек принял вызов.
– Да уж достаточно, чтобы не просить всю жизнь толстозадых купчих и потертых приказчиков петь «Сы‑ы‑р», когда твоя башка прикрыта пыльным тюлем, – парировал Сомохов, налегая на весло. – Я и университет закончил не последним, и историю не только по рассказам монашек изучал. И жизнь не перевернутой в объективе вижу.
Пока Малышев пробовал разгадать, что именно оппонент имел в виду, Улугбек продолжил:
– Кроме мехов, ничего легкого и ценного из Руси не везли.
Костя пожал плечами:
– Ну, ладно. Может, он меха в сундуки засунул. Или даже в Магдебург не продавать, а покупать едет.
Профессор хмыкнул. Такая мысль казалось ему абсурдной.
– Что есть такого в Магдебурге, чего нет в Любеке или Гамбурге?
Продолжить спор товарищам по скамье не дали.
Тут стоявший на носу Сила Титович вскинул ладонь к глазам, всматриваясь в очертания Борнхольма. Десять секунд спустя драккар уже разворачивался в сторону берегов Померании. Под окриком Бьерна гребцы сильней налегли на весла.
– Что происходит? – Костя толкнул сидящего впереди седоусого крепыша. Тот в ответ только рыкнул и кинул одно слово, которого боялись все купцы от Мавритании до Руси:
– Херсиры.
Сомохов и Малышев дружно налегли на весла…
Старания команды были напрасны. Подошедшие со стороны солнца в утреннем тумане два пиратских корабля беззвучно скользили к судну торговца. Экипажи всех трех судов усиленно гребли, ветер одинаково наполнял паруса, но, в отличие от «Одноглазого Волка», корабли пиратов вышли из своей гавани пустыми и были, соответственно, легче купеческого. За два часа херсиры сократили расстояние настолько, что даже сухопутным «полочанам» стало очевидно, что драки не избежать.
Когда еще через час передний корабль пиратов подошел к драккару русичей ближе чем на три сотни метров, Сила Титович приказал надевать брони.
Гребцы оставили корабль на попечение ветра и Бьерна, держащего рулевое весло. Дружина начала вооружаться. Судовая рать натягивала стеганые жилеты с нашитыми металлическими бляхами, напяливала шлемы. Четверо, включая Силу Титовича, заблестели кольчугами, а Онисий Навкратович приладил на грудь настоящий бронзовый панцирь. Разбирались с бортов щиты, сапоги менялись на схожие с мокасинами очумки (чтобы не заскользить по кровавой палубе), и проверялись острия копий. «Полочане» надели купленные доспехи и расчехлили оружие двадцатого века. С боеприпасами дела обстояли неплохо, но все равно решено было экономить и стрелять по возможности одиночными.
Расстояние между кораблем купца и пиратами сокращалось. Вот уже со стороны херсира полетела первая стрела. Для прицельного выстрела на море было еще далековато, да и качка с ветром вносили коррективы. Но первая стрела пиратов воткнулась в корму драккара всего на локоть ниже борта, за которым стоял Сила Титович со щитом в одной руке и полуторным мечом во второй. Какой‑то дружинник из судовой рати попробовал ответить стрелой на стрелу, но против дующего в корму ветра лук новгородца оказался бессилен. Стрела русича упала на воду, не долетев двух десятков шагов до драккара херсиров.
Это событие было встречено на пиратском корабле ревом восторга. Горовой зашевелил скулами и шагнул к корабельному воеводе.
– Дозволь, командир, я его осажу, – прогудел казак, показывая дружиннику новгородского князя «англицкую» винтовку.
Сила Титович скользнул взглядом по странному оружию, о котором столько слышал от хобургского ярла, и кивнул: попробуй, мол.
Тимофей отложил щит, намотал ремень винтовки на левую руку, пошире расставил ноги, ловя ритм раскачивающейся палубы, и, затаив дыхание, прицелился. Дружина следила за ним, практически не дыша. Большая часть из них слышала в Хобурге легенды о колдовском оружии полочан, но видела их в бою впервые.
Выстрел грохнул неожиданно. Внимание всех тут же переключилось с Горового на ближайший корабль пиратов. Там после выстрела сперва наступила тишина. Но, не заметив никакого эффекта от колдовского грома, тишину прервал шквал хохота и насмешек разбойников. Стоящий на носу предводитель пиратов в высоком золоченом шлеме потрясал копьем и поносил купеческую охрану, а вся остальная его дружина вторила вождю. Обрывки обидных фраз уже долетали до слуха новгородцев. По палубе пролетел вздох разочарования. Горовой промазал. Это было немудрено на качающейся палубе для казака, предпочитавшего конную лаву окопной войне.
Сила Титович отвернулся к приближающемуся кораблю пиратов. Он уже сожалел о том, что купился на сказки, которыми его потчевал ярл Струппарсон. Боевые колдовские палки, сметающие десятки врагов, оказались вонючими пукалками, способными напугать только коня или ребенка. Ярл говорил, что полочане слабы в рукопашной схватке. Если это так, они станут балластом в предстоящем сражении.
Захар молча отложил свой «Суоми», подошел к Горовому и взял из рук сконфуженного казака винтовку. Восхищенно цокнув, он любовно погладил цевье. Дружина драккара уже вовсю соревновалась в острословии с командой ближайшего херсира, и на «полочанина» внимания никто не обратил. Вот‑вот со стороны пиратов посыплются стрелы. Расстояние между кораблями все сокращалось. На пятидесяти шагах стрелы преследователей начнут собирать свой страшный урожай, когда посланцы разбойников будут пробивать шеи и руки корабельной рати, а не бессильно тюкаться в кожу доспехов.
Грохнул винтовочный выстрел, и предводитель пиратов рухнул в морскую воду под киль собственного судна. Крики с обеих сторон смолкли. Пираты сгрудились у борта, высматривая в море своего вожака, а корабельная рать пялилась на Захара, стоявшего у борта. Деловито щелкнув затвором, Пригодько мягко прижал приклад к плечу, спустил курок, и очередной бандит полетел в свинцовые волны. Следующие два выстрела прозвучали с интервалом в три секунды. Один разбойник свалился за борт, а второй – уже на палубу судна. Преследователи попрятались и затихли.
Через двадцать секунд, во время которых корабельная рать и укрывшиеся от пуль пираты молча рассматривали друг друга, а Захар заряжал винтовку, пираты отвернули свои судна с курса драккара русичей и пошли обратно к Борнхольму. Удача похода напрямую связана с удачей предводителя. Ведь он – любимец богов, и если счастье его покидает, хирду хорошего ждать нечего.
Взрыв восторженных криков разорвал остатки утреннего тумана вокруг «Одноглазого Волка».

6
1939 год. Декабрь. Окрестности Ладожского озера

…Торвал Сигпорсон не был трусом. Когда его глаза запорошила мгла колдовства коварного жреца, он только сжал покрепче зубы и ухватился за рукоятку секиры.
Помутнение прошло внезапно и как‑то сразу, без перехода. Будто кто‑то хлопнул в ладоши – и вот он, Торвал Сигпорсон, лежит в куче птичьего помета и пялится на статую богини, закинувшую его сюда. Оружие при нем, немного саднит плечо, но, в общем, впечатление такое, будто спал и проснулся.
Торвал поднялся и огляделся. Он был в совершенно незнакомом месте. Викинг похлопал себя по поясу – мешок с серебром альвов был при нем. Ну, хоть в этом удача его не оставила. Несостоявшийся учитель и удачливый вор сплюнул под ноги. Нечего богов гневить – он жив, с деньгами и оружием, а вокруг не видно врагов.
День явно клонился к ночи, и в пещере, где стоял Торвал, с большим трудом можно было различить что‑то дальше нескольких шагов. Лучи заходящего солнца еще проникали через единственную щель в стене напротив статуи, но они давали все меньше и меньше света. Последние посланцы скупого светила причудливо играли на изморози, покрывавшей стены, а вечерние блики и тени создавали впечатление, будто статуя движется.
Торвал поежился: было холодно. Настолько, что одетый по‑весеннему викинг начал не просто зябнуть, а замерзать. Скитания от Дании до Гардарики приучили храброго наемника переносить морозы, но еще никогда он не встречал их без верхней теплой одежды, хотя и с полным поясом денег.
На полу мелькнул металлический блик. Обостренные рефлексы скандинава сработали раньше сознания: секира вырвалась из петли на поясе и врезалась с чавкающим звуком в червленый кругляш, валявшийся на полу пещеры. Магазин от автомата «Суоми» развалился под молодецким ударом, патроны латунными змейками разлетелись по всему помещению.
Торвал перевел дух. Надо поскорее убираться из этих храмов, от этой странной богини, от этого лютого мороза.
В стене пещеры зияла открытая дверь. Она могла вывести его из пещеры, где хозяйствовала статуя той, которая виновна во всех его последних неудачах, да и в удачах, правда, тоже. Торвал еще раз хлопнул себя по поясу, убедившись, что мешок серебра не оказался мороком.
Для того чтобы пройти по подземному лазу, викингу не понадобилось огня, хотя ночь все сильнее заявляла свои права. Все складывалась бы совсем даже неплохо, если б на выходе его не ждал неприятный сюрприз: у саней под елью сидел незнакомый человек с темными кругами под запавшими глазами.
Торвалу он показался крупным мужчиной в теплом тулупе, но безо всякого оружия. Не обращая внимания на непонятные вопросы невооруженного туземца, Торвал деловито закрыл крышку люка и припорошил швы иголками ели, маскируя лаз. Выход из капища выглядел старым, а значит, нечего о нем никому знать. Чем пригодится эта пещера ему в дальнейшем, викинг не ведал, но верил, что сумеет извлечь из этого выгоду.
Кмет в тулупе что‑то повелительно рявкнул. Торвал обернулся.
Странный больной мужик что‑то требовал от него, размахивая железной корявой загогулиной, больше подходящей для колки орехов. Незнакомец явно нарывался на неприятности. Кроме тулупа кмет был одет в войлочные очумки и странный треух. Несмотря на свой явно болезненный вид, из‑за которого, видимо, смерд даже не встал перед воином, появившимся из‑под земли, туземец все же держался воинственно. Даже пробовал что‑то приказать Сигпорсону, выкрикивая команды на ломаном гардариканском наречии. Этот язык Торвал немного выучил за дни учительства в усадьбе ярла Струппарсона.
Кажется, он требовал от викинга поднять руки. Торвал демонстративно положил руку на нож, висящий у пояса, – дурачок должен понять, что разговаривать в таком тоне с человеком войны небезопасно.
Звук выстрела разнесся по морозному лесу на много километров.
Странная горячая боль пронзила грудь Сигпорсона, его рука рванула и метнула нож. Второй выстрел комиссара Красной Армии Бориса Войтмана тоже был точен. Пуля попала в грудь вылезшего из лаза бородатого коротышки‑лучника чуть левее первой. Оба выстрела были смертельными для человека, находящегося в десятках километров от ближайшего медпункта. Выстрелы получились великолепны, но комиссар не смог оценить их. Из его глаза торчала рукоятка тяжелого ножа новгородской работы.
Торвал с трудом мог понять, что происходит. Кмет оказался колдуном. Его корявая рогулька продырявила стеганый доспех нурмана, оставаясь в руках теперь уже мертвого мага. Кровь толчками покидала становившееся непослушным тело викинга, а на глаза начала набегать белесая пелена.
Последним усилием он вытянул свою секиру и поднялся навстречу заходящему солнцу.
«Один! Я иду!» Ему казалось, что он проревел это, как свой зычный боевой клич, но только хрип натужно сорвался с непослушного языка. Напряжение тяжелеющих рук и уже ватных ног, потребовавшееся для этого, подорвало остатки сил, и лучник рухнул в снег. Бороду его приятно холодил слежавшийся наст, покрытый мягким свежим снежком, а губы все шевелились, шепча последний клич уходящего в Вальгаллу… Глаза наливались свинцом, снег казался мягкой медвежьей шкурой, на которой так приятно вздремнуть зимними вечерами.
Норвежец уже не видел, как из‑за елей, привлеченные звуками выстрелов, вылетели четверо лыжников в белых маскхалатах, обутых в ботинки со смешно загнутыми вверх носами. Второй раз за двадцать четыре часа он прощался с жизнью…

7
Порт и торговый город Любек. 1095 год

Два дня, до самого Любека, главной темой разговоров на «Одиноком Волке» было колдовское оружие «полочан». То, что после инцидента около Борнхольма Пригодько оставил винтовку себе, а Горовой осваивал «Суоми», только подтверждало слухи, что колдовское оружие слушается одного владельца.
Даже Сила Титович подошел поблагодарить, а Онисий Навкратович, не оригинальничая, предложил купить хоть одну из колдовских палок. Пусть он и не сможет стрелять из нее (а хитрый купец рассчитывал, что дома монахи или волхвы сумеют заставить магическую вещь слушаться нового хозяина), но уж больно вещица редкостная – за такую диковинку и денег не жалко. Когда купец, горячась, довел предложение до пяти новгородских гривен, Сомохову пришлось осаживать разошедшегося русича. Тот никак не мог понять, что «полочане» не торгуются и не набивают цену, а просто не желают расставаться со своим имуществом.
Мимо Руга прошли на удивление спокойно. На море было необычно тихо, так что команда большую часть дня проводила на веслах. Через день подошли к порту назначения.
У причальных мостков качались на волнах около трех дюжин торговых кнорров и снек, десятка четыре рыбацких баркасов да пяток драккаров.
Законодателями мод на Варяжском море все еще оставались скандинавы, хотя и прошли те времена, когда выходцы из Норвегии, Швеции и Дании безраздельно властвовали на всех морских просторах «цивилизованного» мира за пределами Средиземного моря.
Особняком у мостков держались несколько кораблей венецианской республики, а у северной части порта, немного в стороне от других, стояла византийская галера.
Естественным сдерживающим фактором в развитии города была близость порта к границам Северной марки, территории языческих славян, по документам входивших в Германскую империю, но на деле упорно не желавших безоговорочно принимать немецкие указы. То, что пять лет назад бодричский князь не сровнял город с землей, было большой удачей. В течение следующих пятидесяти лет Любек дважды разграбят и сожгут, но теперь между славянами и немцами установилось хрупкое равновесие – состояние, которому здорово помогала зимовавшая в Магдебурге императорская армия.
Бьерн Гусак правил «Одноглазого Волка» к свободному месту возле драккаров. Первым на причальный мосток лихо спрыгнул один из дружинников с канатом, но не успел он привязать корабль у причала, как навстречу прибывшим из порта вышла процессия. Впереди ступал важный толстун в бархатном камзоле и в коротком синем плаще с прорезями для рук на плечах. На голове его был надет сложный головной убор: короткую кожаную шапочку, закрывающую все волосы, прикрывал пышный берет с павлиньим пером. Гладко выбритое холеное лицо с аккуратной бородкой и пальцы, унизанные кольцами, должны были указать любому невежде, с каким важным господином тот имеет дело. Для антуража вокруг толстуна крутилась пара клерков помельче, в коротких кожаных курточках, а за спиной топали пятеро портовых стражников, кряжистых бородатых данов в лориках и с копьями в руках.
Навстречу вышел сам Онисий Навкратович, переодевшийся на подходе к порту в свою лучшую одежду: соболью шубу, золотые перстни, шитую золотом перевязь. Богатый новгородец выглядел не хуже подошедшего к «Одноглазому Волку» германца.
– Кто это? – Костя незаметно толкнул близко сидящего к нему викинга Гуннара. Рыжебородый Слоппи Крючок презрительно фыркнул:
– Мытня.
Пока купец и таможенник обсуждали на палубе погоду и пиратов, двое мытарей обрыскали корабль, проверили каждый сундук, перетрясли каждый мешок. Для записей они принесли с собой дощечки, покрытые воском, на которых делали пометки об учтенных ценностях. Через полчаса дощечки были переданы чиновнику. Тот удивленно поиграл бровями, почмокал губами и назвал первую цифру таможенного сбора. Любек не любил чужих торговцев. Со временем это выльется в монополию Ганзейского союза, первого профсоюза на берегах Балтийского моря.
Онисий Навкратович вздохнул и пригласил гостя дорогого на корму, чтобы обсудить нюансы. Через двадцать минут таможенник покинул корабль со значительно потяжелевшим поясом, а сумма мыта, необходимая к уплате в казну, сократилась наполовину.
До вечера на корабле побывали несколько местных купцов, предложивших оптом скупить привезенные товары, пару раз приходили земляки из русских земель, зашли знакомые викинги, признавшие в кормчем Бьерна Гусака, а в корабле – судно ярла Струппарсона. К вечеру команда, за исключением пяти дружинников, оставленных для охраны, и двух подручных купца, была отпущена на берег. Свободный город манил своими харчевнями, гулящими девками, азартными играми и возможностью увидеть что‑нибудь новое.
По городу было запрещено ходить с оружием, но безоружными большинство дружинников не было. На поясах и в сапогах оставались приторочены длинные кинжалы и ножи, в рукавах спрятаны свинцовые битки на кожаных или суровых суконных шнурах, кистени. Это было хорошее оружие для удара с лету, но в тесной корчме, заполненной народом, размахнуться кистенем было негде, да и эффект от удара битки в крепкие кожушки и просоленные кожаные куртки был невелик, спьяну же попасть в лоб было довольно проблематично. Куда большим почетом пользовались в здешних местах крепкие полутораметровые палки, используемые в обычное время как дорожные посохи. Путешествовать тогда было принято не с пустыми руками, и если у тебя не висит на поясе меч или секира, то уж метровое полено, скромно именуемое дорожным посошком, в руке быть должно. И от собак наглых избавит, и от людишек надоедливых или до чужого добра охочих.
Перед тем как отпустить команду на берег, Онисий Навкратович прочитал лекцию о «правилах поведения за рубежом» и об «особенностях правовой системы Германской империи». За большинство правонарушений полагался штраф от марки до пятнадцати марок. За разбой – повешение, за кражу – отсечение руки. Нельзя было горланить песни на ночных улицах, драться со стражей, будь то стража порта или города, задирать прохожих и иноверцев.
В страже, кроме детей бюргеров и списанных на берег старых вояк из корабельной рати, служили выходцы из Скандинавии, так что, случись инцидент, малой кровью можно было и не отделаться.
После того как купец настращал команду, «полочане» выходить всем вместе в город посчитали опасным. Так как за оружие их винтовки и револьверы никто не принимал, взяли с собой револьверы Горового и Малышева, оставив на судне завернутые в промасленную холщовую мешковину винтовки и автомат. Кто‑то должен был остаться, во‑первых, при арсенале, а во‑вторых, на случай, если остальные влипнут в неприятности. Бросили жребий на соломинках, и Малышеву досталась короткая. Он поскрипел зубами, повздыхал, но принял выбор фортуны.
В кабаки, двери которых выходили сразу на набережную, заходить не стали. У этих мест была самая дурная слава, а закончить «экскурсию», не увидев города, не хотелось. После небольшого совещания была принята программа посещения славного города Любек: пройтись до центра к рынку и дому бургомистра, погулять по лавкам в торговом квартале, отведать немецкого пива – и назад, на корабль. Гидом уговорили «поработать» одного из викингов ярла Струппарсона, Хругви Сивого. Побывавший за свою долгую жизнь во всех портах и городах Балтийского моря, старый мореход легко ориентировался в порту и за его пределами. За «полочанами» увязался молодой Бьертмар Ложка, прозванный так за свою серебряную ложку, которую он носил за поясом. Он впервые выехал за пределы Хобурга и тоже нервничал, предвкушая возможные приключения.
Вылазку в город, в отличие от первоначального плана, пришлось начать с посещения прибрежной харчевни «Селедочный хвост» – Хругви не признавал прогулок на трезвую голову. Утолив жажду парой кружек мутного крепкого пойла, отдаленно напоминавшего портер, команда «Одинокого Волка» двинулась в город.
Средневековый город предстал перед ними в полном «великолепии».
Улочки около порта были застроены двухэтажными деревянными зданиями, нередко с покосившимися крышами и выступавшими из окон дымоходами. Низкие каменные фундаменты еле держали на своих плечах расширявшиеся кверху деревянные надстройки, которые нависали над пешеходами и конными, пробирающимися по улицам между кучами отбросов и испражнений, лишь изредка вычищаемых изгоями‑золотарями. Кривые и узкие проходы, в которых частенько было невозможно и телегам разъехаться, тянулись до торговой площади, едва превосходившей размерами спортивный зал средней школы двадцатого века. По дороге русичи постоянно переступали через потоки вонючей жижи, несшей бытовые отходы, которые вываливались горожанами в узкие желоба вдоль дорог – местные аналоги канализации. Периодически приходилось перепрыгивать через обильно рассыпанные «конские яблоки» и зажимать носы от стойкого запаха, исходившего от куч нечистот.
Дело шло к вечеру. В окружающих домах начинали топить печи, так что к запаху мочи и гниющей рыбной требухи, витавшему в воздухе, добавился дым из низких печных труб. Похоже, не привыкшие к атмосфере «большого города» приезжие своим поведением сильно бросались в глаза окружающим – несколько раз Сомохов замечал презрительно поджатые губы у проходящих.
Одето население Любека было весьма разнообразно. Особенно хорошо нюансы местной моды были заметны на рынке, где можно было встретить и купцов, и немецких рыцарей, и духовенство с зажиточными ремесленниками вперемежку с крестьянами‑ваграми и суровыми бодричскими воинами местного гарнизона, щеголявшими длинными, заплетенными в косы волосами и языческими синими татуировками.
До времен, когда шелк придет в массы, оставались еще века. Кто был познатней и побогаче, тот красовался в бархате и парче, нередко расшитой крупными аляповатыми рисунками. Кто победней – носили кожу, цветное сукно. Низшая часть общества рядилась в порванные холщовые некрашеные тряпки, подпоясанные веревками балахоны и рубахи до пят. Мужчины были одеты в разнообразные плащи и накидки длиной не выше колен. Многие носили еще и легкие длиннополые безрукавки, отороченные мехом. Большинство было подпоясано ремнями с медными, посеребренными или стальными бляхами. На ногах помимо штанов разной длины, у которых правая и левая части крепились к поясу отдельно друг от друга, встречались у редких индивидуумов и варяжские цельно скроенные варианты этого вида одежды. Модники из школяров и подмастерьев щеголяли в ярких коротких панталонах, одетых на толстые шерстяные чулки и подвязанных ремешками. Из обуви предпочтение отдавалось невысоким кожаным сапожкам с цветными шнурами или удобным мягким кожаным ботинкам на деревянной подошве.
Редко встречающиеся на улицах дамы из высшего сословия походили на магазинные стойки для одежд, перегруженные продукцией. Женские платья, как и мужские, были до пяток. В крое нарядов практически не выделялась талия, а у тех, у кого можно было ее все же предположить, сверху обязательно была надета еще и накидка без рукавов с меховой или просто яркой оторочкой, придававшей обладательнице очарование тумбочки. Вся поверхность тела была закрыта: перчатки, балахоны, платье, шали. Даже шею и подбородок укутывали платки, заправленные в головные уборы таким образом, чтобы скрыть волосы и лоб. Впрочем, шаль, укутывавшая подбородок и нередко нос, имела и практическое назначение, служа обладательнице прообразом марлевой повязки и защищая от окружающих запахов. Общий костюм дамы одиннадцатого века очень напоминал одежду стран победившего ислама двадцатого века. Открытыми руками, шеями и волосами могли похвалиться только гулящие портовые девки и редкие городские проститутки.
Таким образом, разглядывая и оценивая красоты цивилизации Германской империи и перепрыгивая через продукты ее жизнедеятельности, путешественники и подошли к дому бургомистра. Каменное здание с внутренним двориком и высокими окнами первого этажа производило впечатление маленькой крепости. При подходе к центру города такие здания начинали встречаться все чаще, что говорило о растущем благосостоянии местного населения, но дом бургомистра был еще и своеобразным общественным центром. Глава городского совета страдал подагрой и нередко занимался делами и принимал просителей дома. Подходы и подъезды были тесно заставлены телегами и подводами приехавших на аудиенцию, а у самого внутреннего дворика толпилась разномастная группа, включавшая представителей всех торговых сообществ Любека. Поглазев на оригинальные наряды собравшихся и оценив тюрбаны мусульманской Гренады, шали рахдонитского Прованса, тоги византийцев и кунтуши угров, «полочане» двинулись к торговому сердцу будущего оплота Ганзейского союза – рыночной площади.
Остаток дня до начала сумерек потратили на осмотр товаров, широко представленных на лотках и тележках торговцев. Оценив яркое сукно немецкого производства, посуду, изделия местных кожемяк и пропустив ряды с едой, напоследок русичи заглянули в лавки оружейников, выходившие на торговую площадь. Здесь было на что поглядеть: серебристые и червленые кольчуги, нюрнбергские и испанские доспехи и шлемы различных форм, щиты, мечи, копья и арбалеты, которые запретят на Втором Латеранском соборе через сорок шесть лет как Deo odibilem , но будут свободно продавать для битв с еретиками. Тысячи мелочей, необходимых добрым христианам, чтобы отправлять на тот свет других добрых христиан, а ежели получится, так и язычников, – все радовало глаз и грозило разорением кошельку прохожего.
Пощупав и приценившись к шлемам немецкой работы, Горовой только вздохнул, сопоставив запрашиваемые суммы с количеством денег в общественной кассе, лежавшей в кармане у Сомохова. За хороший шлем‑ведро просили почти марку, а тонкое блюдце с ремешком покупать не лежала душа. Да и шлем пришлось бы ждать долго, так как размера, способного налезть на голову Захара или Горового, у торговцев не было.
Отойдя от оружейного ряда, «полочане» вняли зудежу Хругви, уставшего таскаться по рынку и жаждавшего приключений большого города. Свернув с основной улицы в тупичок, лихая команда «Одноглазого Волка» нашла пристанище для своих пересохших глоток в кабачке «Бочка и Седло», главный вход которого, в традициях безграмотной Европы, украшала громадная бочка с напяленным на нее седлом.
Сей булдырь был типичным заведением того времени, совмещавшим харчевню и постоялый двор с комнатами для приезжих на втором этаже да конюшней во внутреннем дворике. К тому же это был своеобразный клуб для окрестного зажиточного населения, поэтому пропойц, которых, естественно, знали в лицо, старались не допускать даже на порог.
Вечером в кабачке было шумно и многолюдно. Купцы, ремесленники и почтенные горожане спешили отметить окончание удачного дня и вкусить радость общения. Аппетитно шкворчал на вертеле в большом очаге свиной окорок, весело стучали в углу зала харчевни кости. Почтенные жители и гости города Любека отдыхали от тягот будней.
Хругви, бывавший тут ранее, заказывал за всех. Платил, правда, Сомохов. На стол подали пару кувшинов все того же мутного пойла, гордо именуемого пивом, две тарелки вареной рубленой свеклы, приправленной сыром, плошку вяленых рыбин, большой ломоть копченого сала и каравай ржаного хлеба. Трое русичей и парочка скандинавов оккупировали угловой стол, и началось то, что в понимании Хругви Сивого означает «веселье». За полтора часа служка трижды подносил полные кувшины, пока не догадался принести и оставить весь бочонок. Как всегда, сначала сотоварищи прошлись по продуктам питания, а насытив голод, нагулянный по улочкам Любека, приналегли на местный алкоголь. Особенно лихо за это дело взялись викинги. Уже через час молодой Бьертмар пускал пузыри, посапывая в углу, а Хругви пробовал петь старую шведскую сагу о ссоре Старкада и великанши Ран. Получалось плохо, но Хругви лихо отстукивал такт кружкой по столу.
В углу харчевни, где играли в кости, пару раз вспыхивали перебранки, но в целом в заведении царила мирная атмосфера коллективной попойки.
Захар впервые попал «за границу», и его молодой пытливый ум переполняли впечатления.
– А что, Улугбек Карлович, все большие города здесь такие вонючие? – волновался сибиряк.
Сомохов покачал головой:
– В Европе, пожалуй, все. Систему канализации, которую изобрели и строили в своих городах еще римляне, эксплуатируют только там, где она осталась. В основном, по городам вдоль улиц сделаны стоки, которые работают только тогда, когда идет дождь.
– То‑то ж они грязюку развели, смотреть тошно, – проворчал Горовой.
Пригодько поддакнул:
– Точно. Да ладно бы только улицы. – Он понизил голос и махнул руками в сторону зала: – Так ведь и сами смердят, как козлы бородатые.
Сомохов усмехнулся:
– Ну, мыться Европа еще долго не будет.
Словно в подтверждение разговора, к столу подвалил пьяный в стельку ремесленник. Он что‑то радостно промычал и, размахивая деревянной кружкой с пивом, уставился на русичей, ожидая реакции. Те молчали. Не дождавшись, немец разочарованно сплюнул и вернулся к своему столу.
– Что хотел‑то? – Горовой повернулся к Сомохову, как к единственному в компании, кроме пьяного Хругви, понимающего немецкий.
– Да спрашивал, видели ли мы город краше, чем Любек? – Сомохов улыбнулся.
Горовой осклабился, хлебнул пива и философски заметил:
– Кажный сверчок хвалит свой шесток.
Хмельной Захар покачал головой:
– А по мне, так и пусть, что смердят, а все равно любо. – Он повел руками в сторону города. – У нас вот, в Хобурге в том же, землянки да срубы в елку, а тут и каменные дома, и рынок с иноземцами, и лавки с товарами диковинными.
– Не видел ты городов больших на Руси еще, Захар, – проговорил Улугбек. – Русь же викинги как зовут? Гардарикой, землей городов. А почему? Что они, городов во Франции или Германии не видели? Нет! Тот же Новгород да Киев и покраше, и посильнее здешних столиц будут.
Пригодько пожал плечами:
– Ну, извиняй, Улугбек Карлович. Я ж, как с Подзерска моего в армию меня‑то забрали, так, почитай, городов‑то и не видел… С заимки, мать их, на факторию шел. Ранней‑то дед ходил, а зимой помер дед. Я и пошел, а меня… Из фактории в военкомат да в армию… А потом с вами сюда вот…
Сотоварищи замолкли.
Каждый что‑то оставил в своем времени. На фоне впитанного в кровь выпитого пива мысли становились туманными и расплывчатыми, но зато более эмоциональными и душевными. Горовой, тучный здоровяк с обветренным лицом, вспоминая своих деток, даже хлюпнул носом.
Вывел их из молчаливого ступора Хругви. Он на минутку прикорнул в уголке, но, как только «полочане» замолкли, проснулся и, оценив траурное затишье, начал по новой свою песню, громко бухая деревянной кружкой по столу.
Захар очнулся от воспоминаний первым:
– Ну, за деда моего. Знатный дед был. Пусть земля ему будет пухом, а душе – прощение…
Сотоварищи, не чокаясь, подняли кружки и выпили под заунывную песнь Хругви Сивого.
Снова возникла пауза, которую прервал ученый:
– Кстати, давно хотел вас спросить, Тимофей Михайлович, отчего ваш акцент кажется мне таким нетипичным для малоросса? Вроде и русский, но не такой. Похож на украинский, но ведь тоже не совсем правильный?
После секунд десяти чесания заросшего затылка и поскребывания уже отросшей бороды, подъесаул выдал свою версию ответа на интересовавший археолога вопрос:
– Шо‑гло, слова… акцент… Так эта… Дед у меня, значит, из‑под Витебска был. Там сяло есть, Глыбокае, знатнае сяло, а насупратив – веска Путраница. Вось он оттуда в шахты на заработки шел, уголь, значит, копать. А по дороге к прадеду моему, значит, и заглянул. На Дон, знамо дело. Как он туда попал – то отдельна справа… Вот… В парабки там пошел, или еще как, то не знаю, а только остался он и на единственной дочке женился. Так прадед его в реестровые и записал. Тятьку, знамо дело, тож в реестровые. Так что на хуторе, когда я родился, я дедом и воспитывался. Тятьку‑то, царствие ему небесное, за месяц до моего рождения на кордоне зарубали, а мамка моими родами да и померла. Вот и поднабрался, видаць…
Было видно, что казаку неприятно вспоминать, но он искренне старался объясниться.
– Так шо, так вот… Дедку меня, как мог, воспитау, а шо размовляю неяк не так, так то мне многие казали… А шо мне? Все разумеюць, и добра. – Горовой облегченно выдохнул. – Я в академиях не учився, а на плацу дык кажу так, шо усим все разумела! О!
Сомохов кивнул.
– Понятно. Трясянка, так сказать.
– Га? – не понял опять Горовой.
– Ничего, любезный. Все абсолютно нормально. Легкая смесь наречий, а то я думаю, что это у вас за странный диалект? То ли малоросский, то ли еще какой? Теперь‑то понятно.
Тимофей Михайлович кивнул:
– Ну, понятно, так и добра. Наш командир гэту мову балачкай кликау.
…Еще через час, когда служка уже прикидывал, не стоит ли заменить бочонок на новый, Горовой нагнулся к Сомохову и, обдавая перегаром столь же нетрезвого ученого, прошептал:
– Глянь‑ка ты, Улугбек Карлович, на того шныря, что в углу каля двери пивко потягивает.
Сомохов сфокусировал взгляд в нужном направлении. До времен, когда в нормальных кабачках к ночи под потолком будут скапливаться тучи табачного дыма, Европе оставалось еще веков пять, но и без курения в зале было так душно, что можно было вешать топор на воздух. Дым из кухни и от очага и испарения скапливались под потолком, создавая легко узнаваемый пьяный чад.
Улугбек всмотрелся в типа, на которого указал Горовой. По виду – обычная портовая шваль. Маленький, тщедушный человек в коротенькой безрукавке сидел и тянул небольшую кружку какого‑то пойла, пряча в ней свой крючковатый нос. Кожаная шапочка с завязками практически закрывала лицо, а плащ был откинут назад. На поясе не было ни кинжала, ни приметного кошеля.
Сомохов повернулся к Горовому:
– Ну?
Тот так же шепотом добавил:
– Я этого субъекта заприметил, еще когда мы из порта шли. За нами хвостиком плелся, казалупка. – Горовой перевел дух и отхлебнул пива. – Как в шинок зашли, то этот зник, а зараз знову пришел.
Сомохов отмахнулся:
– Ну, может, соглядатай портовый какой. Или просто карманник.
Горовой покачал головой:
– Так что ж за нами‑то топать? – Он махнул рукой. – Окрест хватает и побогаче, и пожиже людишек.
Улугбек напрягся. Если очень постараться, даже в самом алкогольном угаре, можно заставить себя протрезветь на доли секунды. Главное, не растерять эти мгновения на ерунду, а потратить с пользой. Улугбек обрел способность мыслить если не трезво, то взвешенно.
Были они здесь чужие, а неприятности могли получить свои. Кем бы ни был соглядатай, интерес к собственной персоне со стороны незнакомцев практически всегда несет опасность, будь то интерес карманника, ночного грабителя или другого какого представителей любителей легкой поживы.
А силы коллектива таяли обратно пропорционально степени опьянения его участников.
– Собирайся, Тимофей. Будем выходить, держи руку на револьвере.
Когда Хругви и Захар совместными усилиями растолкали прикорнувшего Бьертмара, расплатились с корчмарем и двинулись к выходу, Сомохов посмотрел на место, где сидел мужичок, вызвавший опасения у Горового. Тот исчез…
Обратная дорога к порту заняла меньше времени. Город уже спал, хотя был еще добрый час до звона колокола, возвещавшего полночь и отмечавшего момент, когда ночная стража могла задерживать праздношатавшихся гуляк. До обычая устанавливать уличные фонари еще оставались долгие века кромешной темноты, так что единственным светом в наступивших сумерках служили скупые лучи молодого месяца.
Члены команды «Одноглазого Волка» шли к родным бортам драккара. Свежий воздух слегка протрезвил сонного Бьертмара, и Хругви втолковывал молодому викингу на норвежском, что негоже молодым перед какими‑то торгашами варягов ославливать. Не можешь пить – не пей! Но падать на стол и спать, когда напротив тебя еще на ногах стоят, викинг «не могет».
Бьертмар вздыхал и послушно кивал головой.
До порта оставались только улочка да переулочек, когда навстречу из темноты закоулка вышли шестеро бородачей. Хругви только радостно хмыкнул при взгляде на людей, загораживающих ему дорогу. Но тут сзади захрустел раскиданный мусор. Отрезая отход их пьяной компании, из подворотни появилось еще пятеро хмурых бородатых типов. Незнакомцы были одеты в нестираные холщовые обноски и разномастно вооружены. У большинства были короткие дубинки, у вожака, стоявшего впереди, блестел длинный кинжал, у других – короткие копья, а один даже поигрывал заряженным арбалетом. По сложению они тоже различались, как доски в заборе у нерадивого хозяина, – от хилых коротышек до толстых увальней. По сравнению с пришельцами из двадцатого века нападавшие казались заморышами, хотя и вооруженными.
– Ну, гости дорогие. Давайте‑ка сюда ваши кошели да портки скидывайте. – Вожак ночных грабителей явно бравировал. Странную смесь немецкого и норвежского, на котором здесь принято было изъясняться, русичи, за исключением Сомохова, понимали с пятого на десятое, но в смысле сказанного трудно было ошибиться.
Хругви еще раз хмыкнул, а Бьертмар с открытой насмешкой разглядывал налетчиков. Даже с учетом того, что корабельная рать была пьяна в стельку, пятеро дружинников легко могли разметать десяток портовых крыс.
– А не пошарил бы ты, сморчок, по своим кошелям да не скинулся бы славным мирным мореходам на утренний кувшинчик? – Хругви взял переговоры в свои руки.
Впрочем, переговорами это назвать было трудно. Высказав предложение главарю грабителей, Сивый скользнул к нему и, легко отведя нацеленный в грудь кинжал, нанес вожаку бандитов удар кулаком в кадык.
Пока тот, сипя на мостках улицы, пробовал восстановить способность дышать, Хругви уже крошил черепа и конечности портовой швали. Он легко уклонился от арбалетной стрелы, перехватил в воздухе копье и, используя его как дубинку, гонял ночных «джентльменов удачи».
На другой стороне улочки орудовал посохом Бьертмар.
Горовой, в начале стычки потянувший было из кармана револьвер, вспомнил молодость и рванул в гущу боя. За ним с радостным воем: «Наших бьют!» – влетел Захар, чьи кулаки хоть и уступали пудовым лапищам подъесаула, зато летали с большей скоростью. Численное преимущество было компенсировано физическим превосходством и выучкой викингов, которых с двухлетнего возраста обучали драться с оружием и без. Кроме того, их еще и хорошо кормили всю жизнь, в отличие от субтильных отбросов Центральной Европы, в рационе которых и мясо‑то было только по большим праздникам.
Через тридцать секунд все было кончено. Последние из нападавших, способные стоять на ногах, мелькая босыми пятками, разбежались, а на земле ползали и корчились, а где и кулем лежали семеро разбойников. Наподдав напоследок ногой по роже главаря, Хругви мечтательно закатил глаза и, отрыгнув, высказался:
– Ну и славное веселье нонче закатили!
После чего ночную тишь Любека разорвала удалая веселая песня о Сигурде, отымевшем дракона. Предупреждения Онисия Навкратовича были забыты. Через секунду соло Хругви превратилось в дуэт – песню поддержал Бьертмар.
У скамеечников «Одноглазого Волка» ранения были из разряда пустяковых – ссадины да порез на руке у Захара, угодившего под копье.
Ввалившись на корабль под песню, «полочане», не вдаваясь в объяснения Малышеву, завалились спать.
Легенда о том, как портовая шваль спутала корабельную рать с купеческими приказчиками, еще долго гуляла по портам Варяжского моря, вызывая улыбки у слушателей.
…Ни «полочане», ни викинги не заметили, как всю схватку в проулке в тени за спинами нападавших простоял кряжистый бородач в полной кольчуге и с саксонской секирой за спиной. Когда стало ясно, что ночные налетчики будут биты практически голыми руками, он усмехнулся и покинул место боя.
Через четверть часа бородач вошел в дверь захудалой харчевни, прошел мимо стойки на второй этаж и вошел в комнату, где его уже ждал, развалившись на скамье, тот самый плюгавый человечек, что вызвал такие опасения у Горового в «Бочке и Седле».
Вошедший окинул взглядом сидевшего мужичонку и выдавил из себя:
– Ты ошибся, Мисаил.
Сидящий поперхнулся вином и укоризненно ответил бородачу:
– Я же просил вас, господин Олаф, не называть меня Мисаилом. Мое имя – имя доброго христианина: Михаил.
Вошедший прошел мимо Мисаила‑Михаила, грузно сел на скамью и залпом выпил остатки вина из стоявшего на столе кувшина.
– Мне насрать, как тебя сейчас называют. Хоть и Рафаил. Ты стал дуть на молоко. Я из‑за тебя протаскался в полной броне полночи.
Мисаил пропустил оскорбления мимо ушей… Даже не удосужившись изобразить обиду.
– Ну и?
Олаф покрутил пустым кувшином, поднял его и вытряс себе в глотку еще пару капель.
– Что ну? Это обычные бродяги. Варяги. Бьются, как варяги, орут в бою, как варяги, даже песни потом вопят те же, что и парни из моего хирда. На колдунов похожи, как волк на корову. Никаких бесовских штучек – разметали шваль, что ты набрал по порту, одними кулаками, ругаясь при этом, как ругаются во фьорде, где я родился и вырос.
Сидящий Мисаил замахал руками и, картавя, начал возражать:
– Это и не значит ничего. Они из Хобурга, они высокие, бороды короткие, как будто брили на византийский манер, а что кулаками машут, так и угроза невелика была. Мастер Пионий приказал быть внимательными.
Олаф вздохнул:
– Дурак ты… Но, может, и прав насчет бород. По мне, так варяги – варяги и есть, а что бороды коротки – так не растут, может. Да и пятеро их, а не четверо, и по‑нашему ругаться горазды.
Мисаил не унимался:
– Все равно – убить. Убить при первой возможности.
Олаф отмахнулся:
– Да что ты заладил: убить да убить. Иди и убей, раз такой смелый.
Секунду нурман покачал головой, потеребил бороду и продолжил:
– Говоришь, они до Хомбурга и на Магдебург пойдут по земле? – Олаф еще секунду подумал и стукнул кулаком о собственную раскрытую ладонь. – Что ж. Тут и узнаем.
Олаф повернулся с Мисаилу:
– Прибьешься к обозу. Пооботрешься, разведаешь. Если и вправду обычные викинги, то из Хомбурга – птицей сюда. Через десять дней хирд идем встречать на Руг и в Хобург. Надо выполнить приказ мастера и снести этот городок с лица Гардарики.
Мисаил сжался под тяжелым взглядом собеседника, но нашел силы пискнуть:
– А если все‑таки… – Он исподлобья зыркнул на грозного викинга. – Если я прав и это колдуны?
Олаф дернул плечом:
– Тогда доложишься в Магдебурге мастеру Пионию. Он сам с ними разберется.
Мисаил закивал:
– Мастер Пионий может все. Он управится… Вот только…
Он замолчал. Нурман заметил паузу и вопросительно примолк. Мисаил прогнусавил:
– Только я приметен больно. Думаю, они меня заметили. Как бы не зарезали.
Олаф ухмыльнулся. По его лицу было видно, что такое развитие событий его не пугает. Мисаил продолжил:
– Пускай лучше Равула идет с язычниками.
Бородач еще шире осклабился, задумчиво окинул взором согнутую фигуру сидящего напротив, выдерживая паузу, почесал живот… Но возражать не стал.
– Может, и верно. Пускай идет. Заодно передаст мастеру Пионию, что хирд уйдет вовремя.
Мисаил громко выдохнул и захихикал:
– За такое и выпить не грешно.
Из‑под стола вынырнул пузатый кувшин с вином. Грозное, порубленное шрамами лицо Олафа просветлело. Все решения были приняты, и наступила пора отдыха.

8
В путешествии по земле германской

С утра Онисий Навкратович был зол. Едва только солнце вылезло на небосвод, по мосткам, ведущим к «Одноглазому Волку», притопала целая делегация: глава портовой стражи с десятком гридней и плюгавеньким портовым клерком явился выяснить, что за моряки устроили ночью настоящее побоище и непотребное распевание песен, потревожившие мирный сон добрых жителей славного Любека? Тон, которым это было произнесено, не сулил славным мореходам ничего хорошего. Но ни претензии, ни хмурое выражение лица главы портовой стражи, поднятого с самого утра, не напугали новгородского купца.
– Что ж это получается, господин капитан? – веско и размеренно начал новгородец свою ответную речь. – Значит, мои людишки задирать кого по ночам начали? Так, что ли?
Глава стражи кивнул головой.
– А что, и жалобщики, пострадавшие от моих людей, есть, наверное?
Капитан портовой стражи задумался. По лбу офицера пробежали морщины. Через полминуты он вынужден был признать очевидное:
– Наин. Нет потерпевших… Но ваши люди оставили лужи крови. – Капитан заводился. – Значит, будут и потерпевшие. Если выжили.
Видимо, собственные аргументы даже ему показались неубедительными.
– Есть еще жалоба на громкое распевание непотребных песен вашими корабельщиками, что есть большое нарушение правил поведения в ночной период.
Тут даже Онисий Навкратович признал это:
– Что было, то было. – Купец покачал головой и горестно взмахнул руками.
Новгородец сделал паузу, после чего с улыбкой добавил:
– Но только не мои людишки это творили.
Капитан подобрался, а новгородец продолжил:
– Вчера около полуночи на воев моей корабельной рати, возвращающихся из храма Господня в Любеке, напали тати ночные. Напали, обокрали и порезали до крови, о чем я и спешу сообщить господину капитану. Затем тати ночные бросили моих избитых воев на мостках, а сами ушли в город, распевая непотребные песни и горланя разные гадости, неуместные для повторения из уст достойного христианина.
Капитан задумался. Клерк, пришедший с ним, полез было что‑то шептать ему на ухо, но грозный глава портовой стражи, не вслушиваясь, дал тому вескую затрещину. После чего повернулся к новгородцу и поклонился:
– Приношу извинения от имени города Любека за раны, понесенные вашими людьми. – Он перевел дух и продолжил: – Разбойников ночных мы найдем. Найдем и накажем.
Купец церемонно поклонился и хлопнул в ладоши. Один из его подручных вынес небольшой пузатый бочонок.
– А это – доблестным защитникам нашего ночного покоя. Лучший бочонок славного новгородского меда хмельного. Если позволите, мои люди занесут его вам в сторожку.
Капитан ухмыльнулся. Прощался он с новгородцами уже по‑приятельски.
Когда стража, грохоча доспехами, покинула причальные мостки, Онисий Навкратович повернулся к своим морякам. Он смотрел на поникшего Хругви и опухшего с перепоя Горового, которые были явной причиной визита.
Даже начни те отрицать свое участие во вчерашнем инциденте, им это вряд ли бы удалось. Свидетельства были налицо, вернее, на лицах повесивших носы скамечников «Одноглазого Волка». Вчерашних ночных буянов с головой выдавали начавшие синеть фингалы, полученные в ночной потасовке. Сзади, прикрывая повязку на руке, тихарился Захар и стоящий рядом с ним унылый Бьертмар Ложка.
– Ну? – Купец, который был тяжелее любого на корабле, кроме Горового, ярился. – Что, не получилось тихо до лодки дойти? Так хоть сделали б так, чтоб не знали, кто вы! А то за каждый ваш загул по кабакам портовым мне по бочонку отдавать? Изо ртов детей моих мед крадете?
Хругви промямлил что‑то, а Горовой только вздохнул и виновато развел руками, типа: «Ну виноват, ну так что же?».
Онисий Навкратович выдохнул. С трудом он смог заставить себя собраться. Красное лицо его медленно приобретало естественный оттенок. Наконец, он смог успокоиться и продолжил уже нормальным тоном:
– Не с руки нам тут сориться. Еще до Хомбурга идти. Сейчас ступайте. Бочонок я с вас вычту, сами решайте, кто виноват больше.
И добавил, уже обращаясь ко всем:
– К вечеру собраться, почиститься. Котомки сложить. Наутро в Хомбург идем.
…До вечера купец успел продать давешним торговым гостям пеньку, мед и воск, занимавшие большую часть трюма. В это же время Сила Титович сторговал на конском базаре, находившемся у южных ворот города, пять телег и два с половиной десятка бодрых тягловых лошадок. На рынке наняли и проводников. В Европе дорогам пока еще предпочитали речные и морские пути, а торговцам, решившимся на пеший путь, требовались услуги следопытов, готовых указать единственный верный путь мимо дозорных и мытных застав и разъездов поместных баронов. Германская империя была сильным государством, заинтересованным в развитии торговых связей. Существовала система имперского мыта, но уездные феодалы часто пользовались правом сильного и устанавливали непомерные местные сборы, а то и просто грабили купеческие караваны. Правда, до вольницы, царившей во Франции или в Польше, здесь еще (а правильней было сказать – уже) не доходило. Все это Малышеву и Пригодько объяснил Сомохов, удивленный тем не менее желанием купца двигаться с остатками товара в глубь империи. По прикидкам Улугбека, в сундуках, погружаемых на подводы, могли быть только ценные меха. Новгородец, вероятно, желал продать их в окружении императорского двора. Генрих IV недавно связал себя узами брака со вдовой собственного вассала и стремился окружить молодую жену роскошью, устраивая в ее честь пиры и приемы, на которых желали блистать все аристократы. А что лучше выделит тебя, чем соболиные оторочки и норковые накидки? Только пудовые золотые цепи… Да их носить тяжело. Вот и спешил ушлый купец со своим невесомым товаром ко двору императора.
Поутру в путь из ворот Любека вышел купеческий караван. «Одинокий Волк» под присмотром Бьерна Гусака и остальных дружинников ярла Хобурга остался до осени болтаться в корабельном сарае. Хругви и Бьертмар прощались с Горовым и Пригодько чуть не со слезами на суровых варяжских мордах. Если Сомохов держался в коллективе несколько обособленно, а Малышев так и не влился в команду, то казак и красноармеец успели стать для гридней ярла Гуннара практически родными.
В Гамбург или, как его называли германцы, в Хомбург двинулись только новгородцы, «полочане» да трое проводников.
Во главе каравана верхом ехали Сила Титович и Онисий Навкратович в сопровождении двух местных знатоков обходных путей – плечистого бородатого Борке и щуплого Гнока. Впереди, со сторожевым разъездом, ехал на собственной коняжке третий проводник – рыжий горбоносый Хладик.
Тридцать вооруженных дружинников, четверо «полочан», проводники – это была сила, по меркам Германии. Такая сила, с которой вряд ли захочет связываться какой‑нибудь одинокий бретер. Для взятия какого‑либо замка или городка недостаточная, но вполне достойная, чтобы к ней за деньги пожелали присоединиться другие купцы со своими обозами. Онисий Навкратович дал добро, так что из ворот выезжала уже не пятерка повозок, груженных сундуками, а целый купеческий караван из полутора десятков разномастных телег и кибиток.
Из дружинников, сопровождавших караван, пятеро следовали верхом в головном дозоре, по трое находилось на левом и правом фланге, еще двое в полной броне и с копьями следовали в арьергарде. Пятеро охранников исполняли роль возниц, а остальные двенадцать и «полочане» равномерно распределились по всей длине каравана.
Дорога была на редкость тихая и мирная.
Весна в Германии была теплее, чем в новгородских землях. Ровная мягкая зелень покрывала уже всю землю, а деревья давали защиту от уже начавшего припекать солнышка. Правда, ночью холод все еще пробирал до костей, особенно если вместо теплого мехового покрывала или шкуры довольствоваться тонким плащиком или если присматривающий за костром плохо справляется со своими обязанностями.
На ночь останавливались в виду рек или озер у кромки лесов, которые здесь все более вытеснялись пахотными разработанными землями.
Причину, по которой караван обзавелся такой внушительной охраной, пришельцы из двадцатого века узнали, когда к вечеру четвертого дня путешествия, уже в двух дневных переходах от Хомбурга, караван столкнулся с отрядом чужаков.
Первыми о приближении незнакомого воинства сообщил головной дозор. Как таковое, путешествие большого купеческого обоза не было тайной. По дороге им постоянно попадались крестьяне, одинокие монахи, купцы‑коробейники, чье имущество и товар умещались на спине одного коня или мула. Так что, поставь кто себе задачу узнать, что по их землям идет богатый обоз, труда никакого это бы не составило. Поэтому и охрана была солидной. Но решиться напасть или даже потребовать дань у такого количества вооруженных людей мог не каждый из мелкопоместных баронов, под чей флаг часто становилось не более десятка воинов.
Как только головной дозор прискакал с сообщением, что по пути следования обнаружено скопление вооруженных людей, власть в караване взял на себя Сила Титович. Пешие дружинники быстро облачились в полные брони, достали щиты и проверили оружие. Примкнувшие купцы и их сподручные порасчехляли арбалеты, вытянули из‑под тюков пики и напялили на себя стеганые жилеты и подбитые мехом шапки. Караван изменил направление и попробовал обойти засаду слева.
Разойтись по‑тихому не получилось.
Через два часа уже арьергардный разъезд прискакал с сообщением, что их нагоняют. Сила Титович снова начал отдавать распоряжения. Нагруженный караван не может развивать такую же скорость, что и конные всадники, поэтому стычки было не избежать. Но обоз – это не только лошади и повозки. Когда надо, это целая передвижная крепость. До гуситского табора новгородцам было еще далеко, но впечатляло и то, что смогли продемонстрировать дружинники: за пяток минут караван взобрался на небольшой пригорок, повозки были поставлены в круг, кони выпряжены и заведены внутрь. Весь обоз ощетинился копьями и арбалетными болтами, а в стороне на склоне тесным клином выстроились пятнадцать конных новгородцев с Силой Титовичем во главе. Обороной внутри обоза командовали Онисий Навкратович и седой воин из воеводского окружения, Микита Акуньевич.
«Полочане» со своим колдовским оружием были распределены по всему периметру.
Вскоре на опушку леса перед караваном выехала процессия.
Впереди скакали десятка два всадников, вооруженных копьями, арбалетами и прикрытых щитами с разномастными эмблемами и гербами. Среди них выделялись трое рыцарей в неполных доспехах и шлемах. По бокам конных, держась за стремена, бежали пешие воины, вооруженные короткими пиками, мечами, секирами и луками. Всего было около тридцати пеших.
Силы были примерно равны. Экипировка конных рыцарей была повнушительней снаряжения новгородцев, но из подъехавших незнакомцев только половина была копьеносцами, а остальные – или кутильеры, или конные стрелки. Это делало построенную в лаву новгородскую дружину более опасной, чем расположившийся в низине противник.
Поняли это и бретеры. Остановившись на безопасном расстоянии от арбалетов и луков купцов, рыцари провели небольшое совещание. Через минуту один из них демонстративно нацепил белую тряпку и выехал на середину луга, отделявшего лес, у края которого выстроились бретеры, от холма, на котором замер в ожидании купеческий обоз.
Навстречу ему отправился Сила Титович. Он взял на себя все командование и право переговоров с возможным противником.
Разговаривали недолго. Рыцарь начал что‑то цедить из‑под шлема, закрывавшего половину лица. Потом снял шлем, обнажив заросшее бородатое лицо. Слушая бретера, новгородский воевода отрицательно качал головой. Проведя таким манером около пяти минут, переговаривающиеся стороны разъехались к своим отрядам.
Налетчики посовещались еще. Видно было, что согласия в их рядах немного. В результате разум взял верх. Разбойники развернулись и скрылись в лесу, из которого появились всего двадцать минут назад.
Постояв еще полчаса в полной боевой готовности, конная дружина новгородцев отошла к укрепленному лагерю. Когда вернулся посланный вслед ушедшим бретерам дозор, купеческий обоз опять пришел в движение.
Малышев только хмыкнул по поводу такой демонстрации нравов:
– Ну и слабовата‑то в поджилках эта немчура. Даже напасть не попробовали.
Это заявление вызвало бурную реакцию со стороны подошедшего Горового. Казак презрительно сплюнул под ноги фотографа:
– Дурень ты еще в военном деле. – Подъесаул махнул рукой в сторону леса, в котором скрылись бретеры. – Да сунься они на нас, половину положили бы, а то и все легли. А пошто? На кой мертвым добыча? Упустили момент, програли место – и ушли как надобнать. И это, мать их, правильно… Видать, парни бадялые, а не мандавошки штабные, что крови солдата считать не любят, а врага только в рапортариях видали.
Сомохов поддержал оценку казака:
– Грамотно поступили. У них половина отряда – стрелки, а у нас – вся кавалерия при копьях, да и та от стрел лагерем прикрыта. Начнешь во фронт лезть, наши конники по тылам лавой пройдут, полезешь во фланг обоза на кавалерию – под стрелами да болтами людей положишь. Умно разбойники решили.
Построившись в походную колонну, обоз начал движение. Онисий Навкратович, посовещавшись с Силой Титовичем и проводниками, объявил, чтобы до ночи никому доспехи не снимать. А там видно будет.
До ночи все было спокойно.
Ночью лагерь, ставший в табор, охраняли двойные дозоры, но бретеры решили не связываться с обозом.
Через день новгородцы дошли до Хомбурга.

9
Эльба – мать германских рек

Хомбург, или, если угодно, Гамбург, мало отличался от Любека, разве что был побольше немного. Неся на себе все ту же портовую нагрузку, город являлся, в отличие от соседа, ориентированного на Восток, воротами Германии в сторону Запада. Сюда по Эльбе сплавляли баржи из Баварии, Богемии и Мессена, где их уже встречали корабли из цветущей Фландрии и Аквитании, Англии и далекой Испании.
В городе новгородцы пробыли один день. Именно столько времени понадобилось Онисию Навкратовичу, чтобы продать подводы и коней и арендовать широкую старинную рухлядь, гордо именуемую хозяином «баржей», с типично немецким именем «Милая Эльза», способную довезти товар и дружину до Магдебурга, где этим летом стоял двор Генриха IV.
Сундуки с мехами и тридцать шесть человек новгородцев заполнили все свободное пространство на борту. Плыть приходилось против течения. «Милую Эльзу» тянула четверка крепких немецких тяжеловозов. До першеронов или суффолков девятнадцатого столетия эти образцы селекционной мысли века одиннадцатого не дотягивали, но выгодно отличались от тех пони‑переростков, которых можно было видеть в новгородских землях.
На ночь приставали к оговоренным на имперском шляху стоянкам за пределами крепостных стен городков, украшавших полноводную Эльбу.
Дорогой «полочане» под руководством Сомохова и рыжего корабела Юргена изучали премудрости немецкого языка. Самые большие успехи наблюдались у Малышева, который знал немного немецкий еще со школьного курса и начал обучение современному диалекту еще у Борнхольма, решив не отставать от Улугбека Карловича. Хуже всего воспринимал новую речь Горовой. Даже далекий от грамоты и школ Пригодько легче схватывал слова и созвучия, чем пышноусый подъесаул. Тот больше кряхтел и забывал наутро все, что с таким трудом зазубривал вечером. Зато он был единственным, кто, по его же словам, понимал южные китайские наречия и знал цыганский язык. Последнее объяснялось женитьбой его двоюродного дяди на цыганке, что было редкостью для кочевого народа, а маленький Тимка в детстве любил бывать в гостях у своих родственников.
Небыстрое течение и чистенькие пологие берега, которыми любовались дружинники, наводили на философские мысли и долгие разговоры ни о чем. Дорога до Магдебурга должна была занять восемь дней. Вечерами посиделки у костра на одном из самых охраняемых имперских путей венчали дружеские попойки под знаменитые немецкие колбаски и уже узнаваемое немецкое пиво, которое дружинники находили слабым, а Горовой вообще не признавал за алкоголь.
Как‑то вечером, чтобы разнообразить времяпрепровождение, Сомохов решил в меру своих познаний объяснить Горовому, Малышеву и Пригодько положение дел на политической арене мира, в котором они находились. К таким разговорам со своими суждениями и историями часто подсаживались и дружинники, а то и сам Сила Титович или Онисий Навкратович.
Главное, что интересовало русичей, – это германское государство, по которому они и путешествовали. Сомохов же, не желая зацикливаться на одной стране, старался последовательно изложить политическую картину всей Европы в целом. Археолог по образованию, он был и оставался историком. Знания его хоть и имели узкую направленность, но, как любой уважающий себя хороший специалист, он знал нюансы каждого исторического пласта и мог преподнести суждения и мысли о строении существующей политической системы, которые иногда могли показаться окружающим настоящим открытием.
На вопрос Малышева о том, что же необходимо знать о существующем мире, Сомохов ответил:
– Главное – не думайте, что вас защитят здесь какие‑либо законы. – Он перевел взгляд с Малышева на притихших от такого заявления окружающих и продолжил: – Времена, когда здесь правили единые для всех законы, прошли вместе с эпохой Рима. Теперь здесь правит кутюм.
– Чего? – не понял Тимофей, прислушивающийся к интересному разговору.
– Кутюм, любезный Тимофей Михайлович, это значит сложившийся стереотип привилегий и судебных решений на основе прецедентов в той или иной сфере жизни и определенном историческом социальном сословии.
Малышев хмыкнул:
– А попроще можно, Улугбек Карлович?
Археолог усмехнулся:
– Куда уж попроще, Константин… э… – Ученый запнулся, вспоминая отчество собеседника. Видимо, опыт проведения научных дискуссий сформировал определенный стереотип поведения и называть своего попутчика просто Константином Улугбек Карлович считал невозможным.
– Павлович. – Костя понял заминку правильно.
Ученый продолжил:
– Так вот, Константин Павлович, это значит, что в каждой провинции здесь свои неписаные законы для каждого сословия. То есть если в одном селе крестьянин убил свинью соседа, то ему отрубят руку, а в другом – заставят заплатить штраф, в третьем – объявят вне закона и сожгут или изгонят. Если кто‑то в чем‑то провинился, то его судит не общий суд. Для любых слоев населения, будь то крестьяне, горожане, духовные лица или дворяне, существуют свои суды и, соответственно, свои законы. Причем, повторяю, в каждой провинции, каждом городе они разнятся.
Горовой почесал голову:
– Что ж получается, Улугбек Карлович, тут, может, и места есть, где душегубца какого и за преступника не считают, а?
Сомохов задумался:
– Ну, это я сказать не могу. В основном все живут по христианской морали. Ценности и заповеди Библии одинаковы для всех. Так и в кутюме, обычаях то есть. Убийце рубят голову, вору рубят руку или вешают, если уже попался, а душегуба какого могут и на кол, а потом вешать.
В разговор встрял один из новгородских дружинников, Венедим. Будучи одним из самых молодых, он стремился быть поближе к полоцким наемникам‑купцам, повидавшим мир и знавшим много нового.
– А я вот слышал, что баб они здесь не вешают?
Пока Сомохов вспоминал, что он знает по этому вопросу, взял слово старый Микита Акуньевич. Седой ветеран любил послушать других, а сам большей частью молчал.
– Они баб не вешают, – степенно пробасил он. – Они, ежели чего там, так их закапывают живьем.
– Ну да? – открыл рот охочий до нового Захар.
К костру начали подходить молодые дружинники.
Сомохов продолжил:
– Так вот. Про женщин я не уверен, Миките Акуньевичу видней. В общем, если что приключилось и вас в суд какой тянуть собрались, то не думайте, что вас там закон или «Правда» спасет. В основном все, что здесь считается законами, направлено на защиту местных от разных пришлых, коими мы с вами и являемся. Далее если вы правы, а ваш оппонент не прав по всем канонам.
Дружинники одобрительно загудели: «Правильно! Свой – он свой, хоть и вражина, а наш».
Малышев вскинулся:
– Так что же выходит? И прав здесь у нас нет?!
Улугбек Карлович улыбнулся, а ответил Микита Акуньевич:
– Право тут может быть только одно. – Он стукнул себя по рукоятке меча. – У кого меч острее, того и суд.
Дружина захохотала. Вечерний разговор разгорался.
– А скажи‑ка, Улугбек Карлович, что ты о политесах местных знаешь? К какому государю мы едем‑то? И с кем он воюет? Слышал, будто с королем итальянским, – спросил Горовой.
Сомохов почувствовал себя вновь за институтской кафедрой. Говорить об истории он мог часами.
– События последних лет в Германии и христианском мире тесно связаны с тремя людьми: императорами Священной Римской империи Генрихом Третьим и его сыном Генрихом Четвертым, а также монахом, а затем и папой Римской Католической церкви Григорием Седьмым, до помазания – Гильдебрандом.
Далее коротким монологом Сомохов изложил все свои знания о политических перипетиях, начиная с середины одиннадцатого века и по текущий день.
Еще тридцать лет назад папская власть была в Европе практически номинальной. Германские императоры сделали из римского понтифика, главы всех христиан, марионеток, назначая их из угодных церковников, даруя церковные земли и епископские звания по своему усмотрению. Соответственно, получившие епископские звания рыцари не спешили расставаться с мирскими радостями. Такие понятия, как целибат, смирение, укрощение плоти, были редки в среде высших церковных иерархов. Правили корабль церкви в окружающем мире воля императора и симония, то есть практика продажи церковных должностей.
Как обычно, все же остались и те места, которых не коснулось всеобщее грехопадение. В христианском мире того времени это был монастырь Клюни. Именно из этого монастыря вышел монах Гильдебранд, прозванный при жизни «делателем пап», – человек, повернувший историю христианского мира вспять.
Выходец из семьи крестьянина, он с раннего возраста поступил в монастырь. Небольшого роста, склонный к полноте, монах Гильдебранд выделялся среди окружающих неистовой верой и кипучей жаждой деятельности, всю энергию которой он направил на то, чтобы сделать церковь достойной того положения, которое она занимала в душах христиан.
Из своего первого монастыря, где он, по сути, начал свой путь в церковной иерархии, Гильдебранд перебрался в монастырь Клюни, известный своей борьбой за чистоту веры. Там у него и появилась идея вернуть в церковь дисциплину и порядки, которые она растратила за последние годы.
Папа Лев IX по дороге в Рим познакомился в Клюни с монахом Гильдебрандом. Познакомился и проникся энергией последнего, чистотой его веры и устремлений. Так, в 1049 году Гильдебранд появился в Риме уже советником нового папы. Благодаря своей кипучей деятельности, которую он направил на дела церкви, тридцатилетний монах быстро завоевал популярность и стал за пять лет одной из влиятельнейших фигур при папском дворе.
В Германской империи в то время было неспокойно: император Генрих III воевал на западе, в Лотарингии, с герцогом Готфридом Бородатым, а в центре Италии творил заговоры и сбивал мятежные союзы из вольных итальянских городов маркиз Бонифаций Тосканский. На севере Италии бунтовал Турин, на востоке Германии буянили угры, постоянно будоражило мятежную Саксонию, помнящую времена, когда Германией управляла саксонская династия.
В результате длительной борьбы император успокоил Саксонию, поверг Лотарингию, казнил Бонифация. Но остановиться и бросить хотя бы мимолетный взгляд на церковные дела императору не дали – вдова убитого маркиза Беатриче вышла замуж за изгнанного герцога Лотарингского Готфрида Бородатого, и беспорядки в империи начались по новой.
Устав от постоянного напряжения, Генрих III умер в тысяча пятьдесят шестом году, успев перед смертью назначить нового папу Виктора II взамен усопшего в тысяча пятьдесят четвертом году Льва IX. Гильдебранд, уже весомая фигура в католической церкви, оказался зажат между влиятельными римскими домами и императором и не воспротивился императору, даже сам съездил в Германию узнать его решение. Но далее римский двор начал вести себя уже по‑другому: то, что было нормой для могучего Генриха III, стало невозможным для его наследника шестилетнего Генриха IV.
Притихшие при императоре‑отце удельные немецкие князья при императоре‑сыне начали снова бунтовать, не желая подчиняться младенцу или его матери, императрице Агнессе. Восстала Лотарингия под рукой вернувшегося в родные земли с войсками супруги Готфрида Бородатого, венды вырезали имперскую армию. В тысяча пятьдесят седьмом году усоп ставленник императора‑отца Виктор II. Гильдебранд приложил все усилия и возвел при помощи римской партии в курии в сан папы кардинала Фридриха, аббата Монтекассинского монастыря и родного брата мятежного Готфрида. Новый папа принял имя Стефан IX. Но время, отведенное новому папству, было ничтожным. Стефан погиб при неясных обстоятельствах в тот момент, когда Гильдебранд ехал для переговоров с воюющими сторонами в Центральную Германию. Итальянские бароны быстро посадили на освободившееся папское кресло Бенедикта X. Такой поворот заставил объединиться бывших врагов – императрицу Агнессу и Готфрида Бородатого, брата умершего Стефана. При участии Гильдебранда они возвели на папский престол Николая II. Чтобы усилить давление на римских патрициев, Гильдебранд заключил союзный договор с норманнами, захватившими юг Италии и Сицилию. В тысяча пятьдесят девятом году тосканская и лотарингская армия с севера и норманны с юга захватили Рим и вернули Николаю контроль над Ватиканом.
Далее дела развивались еще быстрее. Сразу после воцарения в Ватикане Николай, с подачи своего верного советника, принял декрет, по которому папу должны избирать только священнослужители, без вмешательства светских властей, то есть римских баронов и императора.
В тысяча шестьдесят первом году умер и Николай II. Гильдебранд, финансовый глава Римской церкви и ее министр иностранных дел, приложил все усилия и заставил кардиналов избрать на папство Александра II, не спрашивая согласия императора.
Такой ход, а именно – полное пренебрежение согласием германского императора, не остался незамеченным. При поддержке императрицы Агнессы немецкие епископы избрали своего папу, Кадала. Началась война, где на стороне Александра II активно действовали норманны. Успех одержали сторонники Рима – в тысяча шестьдесят четвертом году Кадала изгнали из Германии, и в том же году на соборе в Мантуе Германия признала папой Александра.
До тысяча семьдесят третьего года Гильдебранд правил от имени Александра II, а после смерти Александра римский народ чуть ли не насильно возвел Гильдебранда в папы под именем Григория VII. После избрания тот сразу начал те самые реформы церкви по ее освобождению от германского императора и других светских властей, о которых так долго мечтал и почву для которых так усиленно готовил. Одновременно началась борьба внутри церкви с практикой продажи церковных должностей и нарушением священнослужителями целибата. Это вызвало недовольство юного императора и тех верховных служителей церкви, кто получал свои наделы и епархии из его рук. Для начала взбешенный самоуправством Генрих IV собрал немецких епископов и низложил Григория VII, вернее, попробовал сделать это. В ответ тот отлучил императора и его приверженцев от святого причастия и церкви. Это послужило добрым поводом для новой вспышки восстаний: швабы и баварцы начали избирать нового императора, войско под угрозой вечного проклятия и отлучения покинуло Генриха.
Чтобы заслужить прощение папы, германский император три дня в январе тысяча семьдесят восьмого года стоял босиком на снегу перед домом маркграфини Матильды в Каноссе, дочери Беатриче Тосканской и Бонифация и приемной дочери Готфрида Бородатого Лотарингского, у которой гостил папа Григорий VII.
Гильдебранд простил императора, но вынудил его провозгласить независимость Римской церкви от Германской империи и признать ее «не вассалом, но госпожой». Император каялся, присягал на верность папе, потом вернулся прощенным в Германию, где собрал новое войско, разгромил по очереди всех повстанцев и задумался о реванше. Усмирив Германию, он с войском пришел под стены Рима и после нескольких попыток в тысяча восемьдесят четвертом году захватил его и осадил замок святого Ангела, где заперся со своими сторонниками Григорий VII. Роберт Гюискар, предводитель норманнов и хозяин юга Италии и Сицилии, давний союзник Рима, выступил на помощь осажденному папе. Когда Роберт явился на помощь с тридцатью тысячами норманнской и итальянской пехоты и шестью тысячами кавалерии, Генрих отступил без боя перед неистовыми потомками викингов в Северную Италию. Но это только ухудшило положение папы Григория. Роберт Гюискар, взбешенный тем, что римляне не смогли сами защитить понтифика, поступил с открывшим ворота Римом как с захваченным городом, вырезав население и продав римлян как рабов. Не выдержав того, что город, который он считал родным, погиб из‑за него, Григорий VII уехал в Салерно, где спустя год и усоп.
Новый папа Виктор II правил недолго и отличался кротостью и смирением. Пришедший ему на смену Урбан II, выбранный в тысяча восемьдесят восьмом году, провозгласил верность идеям Григория VII и в союзе с сыном Роберта Гюискара Рожером Борса начал новый этап борьбы с императором Германии. На стороне Урбана выступила Северная Италия во главе с маркграфиней Тосканской Матильдой, вышедшей замуж за сына Вельфа Баварского, одного из главных врагов Генриха IV.
Перечислять графов, императоров и пап ученый, казалось, мог без конца, но археолога прервал Малышев.
– Это ты сейчас для кого все это сказал? – потирая лоб, спросил Костя. – У меня от этих маркграфов лоб распух. Чтоб это все запомнить, надо дня два историю зубрить…
Воспользовавшись паузой, задал вопрос кто‑то из новгородцев:
– Так сейчас император воюет с итальянцами, так, что ли?
Ответил Микита Акуньевич:
– Не‑а, он этим летом в Магдебурге с молодой женой своей будет. А в Италии сейчас сын его, Конрад, порядок наводит. А жена новая императорова‑то ведь дочка Всеволода Старого, а значит, и сродственница князю нашему. Ее деткой еще, годков, значит, больше десятка назад, привезли в жены к маркграфу Штаденскому Генриху. Его Длинным называли за… Ну, неважно за что.
Дружина заржала, а Микита Акуньевич невозмутимо продолжил:
– Девочка подросла у монахинь, а как к возрасту подошла, замуж за маркграфа ее и выдали. Вот только недолго пробыла замужней. Годка два, может, потом овдовела – и обратно в монастырь. Да попалась на глаза императору, а наши ж девки, они… – Старый вояка приосанился. – О‑го‑го! Огонь! Ну и глянулась она ему, так что лет семь назад он ее и засватал… Да, точно, годков семь назад это было. Я тогда в земли швабские с торговыми гостями ходил.
Княжий гридень начал загибать пальцы:
– Было ей тогда семнадцать от роду, значит, сей год уж…
– Двадцать четыре, – подсказал Костя.
Новгородец расплылся в улыбке:
– И верно. – Его лицо помрачнело. – А вот деток им Бог не даровал.
Венедим хмыкнул:
– Я думал, старый ужо, Генрих‑то, по молодкам бегать, а он от молодой жены не отходит. Видать, боится, что, пока по Италиям да Лотарингиям воевать будет, молодая жена ему украшения почище короны может приделать.
Дружина снова захохотала. Кто хлопал себя по колену, кто давился пивом.
Кто‑то из гридней возразил:
– Да не. Генрих‑то еще не старый. Годов под сорок, может, чуток побольше. Но в Любеке мне баба одна сказывала, что после Ганоссы, где император на коленках под снегом прощение у папы вымаливал, Генрих не очень по мужскому‑то делу. Совсем слабоват.
Хохот мало‑помалу стих. Микита Акуньевич, желая уйти от скользкой темы, задал появившемуся знатоку нейтральный вопрос:
– А я вот слыхал, Генрих все больше в Госларе живет, в Саксонию, где мы сейчас, носа не кажет. Твоя баба ничего по этому поводу не баяла?
Онисий Навкратович подсел к костру.
– Как прошел Генрих по землям и замкам саксонским в прошлом году, так и стоит на границе в Магдебурге, армию не распускает. Золота много с мятежников взял, да и молодая жена опять же ж. Пиры кутят, охоты да турниры. А где весело, там купцу можно с прибылью быть.
Понемногу посиделки из исторического кружка начали превращаться в нормальную мужскую попойку, чему немало способствовали местное пиво и подоспевшие колбаски.
Один из приказчиков начал рассказывать услышанную в кабаке историю о том, как один из местных монахов залез к молодке, да был застукан ее мужем.
Хохот у костров новгородцев не смолкал до самой полуночи…

10

Между Гамбургом и Магдебургом кроме реки существовала вполне сносная дорога еще римской постройки, которой пользовались имперские курьеры и паломники, неспособные оплатить водный путь. Через час после того, как «Милая Эльза» отчалила от мостков, по этой дороге к временной столице империи отправились два всадника. Одетые просто, но с заводными лошадьми на поводу, они очень спешили. Одним из них был рыжий Хладик, проводник русичей.
Всадники опередили «Милую Эльзу» на четыре дня. В то время как новгородцы только подходили к границе мейссенских земель, в ворота усадьбы в пригороде Магдебурга уже стучали запыленные кулаки бывшего проводника.
Суровый привратник дома нехотя пустил запыленных гостей и провел их к хозяину, готовящемуся ко сну в небольшой столовой перед пылающим камином.
Личный медик его императорского величества Энцо Валиаджи был в прекрасном настроении. За последние месяцы к императору вернулись все его несложные мужские радости. Недуг, который сорокалетний государь Германской империи лечил уже больше десяти лет, отступил, и Генрих IV наслаждался обществом своей молодой жены, императрицы Адельгейды, и остальными пятнадцатью развлечениями дворянина, что, без сомнения, являлось заслугой его нового медикуса.
Валиаджи потянулся в кресле и глянул в крошечное окошко на пыльные липы двора.
Очередное усмирение мятежной Саксонии закончилось зимовкой имперского двора в Магдебурге, и, по слухам, венценосным супругам здесь нравилось, чего нельзя было сказать о новом императорском лекаре.
Валиаджи, при посвящении десять лет назад получивший имя Пионий, потягивал горячее сладкое итальянское вино, приправленное корицей и лимонными корками, и парил ноги. Невысокому сухощавому итальянскому медику было уже ни много ни мало сорок семь лет. И не всегда у него были крыша над головой и таз с горячей водой в ногах. Энцо старался наслаждаться полученным положением, знал, кому он обязан этим, и пока не собирался расставаться со свалившейся на него удачей, хотя и брезгливо посматривал на окружающую суровую германскую архитектуру. Германия так не вязалась с привычными ландшафтами родной Италии!
Валиаджи думал о Любеке. Именно с этим портом нынче были связаны честолюбивые мысли лекаря. Та сила и власть, которую он получил, приблизившись к трону одного из влиятельнейших государей Европы, та мощь были лишь отголосками силы, которую он может обрести, если станет главой местного клана почитателей богини Архви серпом ее. Энцо не был старым и заслуженным адептом этого культа. Все, что связывало его со странными новыми верованиями, было вокруг него: благодаря Архви лекарь‑неудачник, промышлявший кровопусканием и лечением от вздутия живота, получил знания, позволившие ему стать светилом медицины, подняться среди не столь везучих коллег. За последние пять лет он узнал о болезнях и их лечении больше, чем за двадцать лет обучения и практики, то есть за всю свою сознательную жизнь до того момента, когда в полупустой корчме сизоносого Тихши к его столу подсел странный купец.
Тогда в корчме Энцо напился и долго говорил с новым знакомым, а наутро уплыл с ним на корабле в далекую Азию. Через пять лет Валиаджи вернулся адептом культа Архви и лекарем, равным которому не было при дворах германских маркграфов и французских герцогов.
Энцо не был ярым католиком, хотя родился и вырос в Венеции. Его отец был христианский купец, мать – габрейка, на которой тот женился в расчете на приданое. Когда Энцо был еще мал, отец разорился и пропал где‑то, мать с ребенком вернулась к родителям, и маленького Энцо воспитывали в веротерпимой обстановке – для Валиаджи вопросы религии никогда не становились камнем преткновения: веруешь ли ты в Христа, Аллаха или Иегову – не важно, лишь бы твой бог приносил тебе удачу.
Культ, которому он теперь поклонялся, не стремился к известности. Толпам рядовых поклонников адепты богини предпочитали богатых и влиятельных последователей, получивших от Архви примеры своего расположения и следующих за новым верованием пусть не с горящими глазами, но с меркантильным интересом. Расположение их покупалось новыми возможностями, связями, долголетием и властью. Для каждого новообращенного находился свой ключик. Принимали только тех, кто мог быть полезен. И пусть из‑за такой политики культ Архви будет тайным еще долго, власть и выгоды, полученные из рук богини сильными мира сего, привлекали все новых приверженцев…
Энцо повернулся к горящему камину. Мысли лекаря приятно туманил аромат хорошего вина. Позвать молодую польскую невольницу, которую он приобрел в прошлом месяце? Или потребовать еще вина и опиумную трубку? Все было хорошо. Правда, Архви не давала денег. За деньгами и властью надо было обращаться к Лучезарному. А Энцо все еще побаивался делать это.
Валиаджи смаковал вино. Жара от горящих в камине поленьев мягко перетекала в тепло в животе, а во рту причудливо переливался вкус далекой Италии. Вокруг витал легкий аромат лимона, и итальянцу казалось, что он не в дикой Германии, а в Апулии, где прошли его лучшие годы детства.
…Ввалившиеся гости не стали спрашивать разрешения и довольно вальяжно развалились в креслах итальянской работы. Валиаджи недовольно нахмурился. Выходить из состояния легкого опьянения не хотелось. Но гости сидели напротив и жадно косились на почти не тронутую жареную курицу и блюдо с нарезанным белым хлебом.
Хозяин сделал движение рукой, и один из приехавших набросился на пищу. Он попытался говорить с набитым ртом, но складного монолога не получалось. Энцо пришлось подождать. Второй из приехавших сидел молча.
Начал речь тот, которого новгородцы знали под именем Хладик:
– Мы нашли их, досточтимый магистр.
Валиаджи подобрался.
Хладик продолжил:
– Олаф договорился с хирдом Скьерва Тардалиргсона. Сейчас они в дороге на Хобург. Если не уже на подходах. – Хладик прожевал кусок. – Но почтенный Мисаил не перестал следить за въезжающими в город. И он нашел их. Тех, кто оскорбил вас, достопочтенный магистр.
Энцо слегка поморщился. Он немного переборщил с объяснениями, которыми сопровождал свой приказ. Достаточно было только повеления, объяснять свои мотивы подчиненным глупо. Тем более утверждать, что кто‑то оскорбил могущественного магистра и ушел безнаказанным.
– Почтенный Мисаил вычислил их, но не был уверен, – говорил Хладик.
Пришло время удивиться Валиаджи. Не в обычаях Мисаила и Олафа сомневаться, вычисляя врага. Ибо лучше вырвать полезный злак, чем пропустить сорняк.
– Почему он просто не прирезал их? – Позволить сорваться такому вопросу с уст магистра могло только выпитое вино.
Хладик закивал головой:
– Да, мы попробовали. Достопочтенный Олаф желал увидеть оружие, о котором вы упоминали. – Лжепроводник развел руки с зажатой куриной косточкой. – Но они не выявили колдовства. Тогда Олаф сказал: «Пусть Равула поедет с иноверцами», и Равула поехал. – Лже‑Хладик‑Равула склонил голову. – Чтобы если я, Равула, скромный раб Лучезарного, выявлю следы колдовства, сообщить вам, досточтимый магистр.
Энцо передернул плечами:
– Ну и?
Равула радостно затряс куриным крылышком, которое обгладывал в перерывах между фразами.
– И я, таки да, увидел это оружие… Да!
Оценив недовольство магистра эмоциональностью доклада, бывший проводник продолжил:
– Под Хомбургом риттер Гумбольд Свиная Ляжка вознамерился пощупать за мошну новгородских купцов. С ними шли в Хомбург вызвавшие подозрения незнакомцы. Я был неподалеку и все видел. Так вот, стоило всадникам риттера появиться пред обозом, как эти люди достали какие‑то колдовские палки, о чудесных свойствах которых я потом порасспросил ехавших с ними в охране пришлых воинов. Эти палки мечут гром и могут убивать бронных воинов на двести шагов.
Хладик‑Равула прибавил торжественно:
– Это те, которых вы ищете, досточтимый магистр. И они направляются в Магдебург.
Энцо откинулся на подушку кресла и нахмурился. Все шло как надо. Враг, поимка которого открывала ему ослепительную дорогу наверх, сам шел в его руки. Зря были потрачены мешки с серебром на подкуп хирда Тардалиргсона и золото на кнорры, на которых сейчас наемные дружины идут в бесполезный набег.
Архви улыбнулась своему скромному почитателю. А Лучезарный ведет за руку его врагов в место, где Валиаджи может сделать с ними все, что угодно… Все. Даже не вмешивая в это дело своих покровителей из местной элиты. Надо только сработать это тихо, императорский двор шума не любит.
Энцо потянулся:
– Когда они появятся здесь?
Ответил напарник рыжего Равулы, просидевший весь доклад молча. Суровая ткань походной дохи скрывала большую часть лица, но Валиаджи было не до того, чтобы рассматривать охранника своего гонца.
Небрежным движением головы второй приехавший откинул капюшон на спину. На оторопевшего лекаря взглянули неестественно большие темные миндалевидные глаза. Голос второго всадника был тягуч и мелодичен, но итальянцу хотелось от этого голоса сжаться и оказаться меньше самой маленькой мыши в подвале собственного дома.
– Они прибудут через три дня, колос. – Второй приехавший говорил медленно и тщательно взвешивая слова. Подумав секунду он обвел взглядом комнату, в которой находился, и продолжил: – И на этот раз тебе надо подобрать достойных исполнителей планов.
Энцо склонил голову:
– Слушаюсь, капилар.

Глава 3
ГОРОД СЕМИ ТЫСЯЧ КАНАЛОВ

1
2753 год до Рождества Христова

Солнце садилось в зелено‑голубую океанскую ширь. Закат был прекрасен. Лучше заката здесь был только рассвет… Лучше рассвета – только морской закат.
Время, когда солнечные лучи превращаются из белых убийц в ласковые розовые нежные руки, лелеющие город в своих объятиях. Когда вечерняя свежесть наполняет пышущие зноем и пылью улицы. Когда гомон и крик порта начинает заглушаться шумом прибоя, а ветер с океана, как пригревшийся кот, мягко мурлычет и трется о щеку… Распустившиеся ночью цветы вахабо источают нежнейший аромат. Ночные птахи, не желающие изводить себя на раскаленной сковородке дня, пускаются в легкий перепев с шаловливым бризом, играющим на ветвях сада, как опытный жонглер на своей акарро.
На веранде двухэтажного дома, чья сторона выходила на запад, стоял закутанный в шелковую тогу старик. Верховный жрец па‑теси был уже далеко не молод. Но по мере возможностей старался не пропускать эту пору дня и ночи. Ибо если у тебя нет радостей, то и жизнь становиться пресной, как черствая корка. С годами жрец по очереди потерял остальные утехи жизни. Ушли плотские наслаждения, радость чревоугодия, желание власти, страсть к обладанию. Ушли устремления, но остались маленькие радости… Ветер, закат, море и покой.
В последние месяцы он все чаще задумывался о покое, том покое, что могут дать саван и солнце. Глаза видели все хуже, руки начинали трястись от малейшего усилия, ноги уже не могли выдерживать тяготы пеших прогулок.
Жрец был стар и прекрасно сознавал это.
За спиной послышалось почтительно покашливание.
Домочадцы и низшие посвященные знали, как па‑теси ценит эти минуты. Ценит и бережет мгновения единения с Уту‑Лучезарным в его нисходе в землю. Нисходе, дарующем тепло для земли, по которой мы ходим, и плоды от тяжкого стана Ки‑Архвии, которую глупые дикари с побережья продолжали называть просто Нин‑мах, плоды, которыми мы продляем минуты юдоли. Чтобы богиня земли Ки‑Архвии дала начало новой жизни и плодам‑детям своим, взойдя богиней жизни и плодородия Аирзаару. Которую те же дикари называют просто Нин‑ту. Ибо земля есть жизнь. И жизнь невозможна без земли, как плод невозможен без древа.
Па‑теси сделал знак рукой, говорить не хотелось.
Из‑за спины, почтительно согнувшись, вышел младший посвященный.
– К вам Перворожденный, господин.
Верховный жрец па‑теси Атланора, потомственный галла Кхалилу Апил, сдержал вздох. Он ждал гостя. Ждал и надеялся не дождаться. Тот пришел, и пути назад начинали рушиться.
Па‑теси повернулся. Ветер последним порывом, руками уставшей любовницы, дернул за тогу, но старец был еще крепок. И ни ветру, ни другой стихии не остановить того, что задумали и собирались воплотить черви земли, люди храма Лучезарного во имя и славу его…

2

Два уже немолодых человека спорили в полумраке приемного зала.
Перворожденный Апил недовольно хмурился.
Ему нравился план, его план. Он уже давно отвык от того, что кто‑то из смертных может открыто выражать несогласие с ним. Отвык, но терпел.
Жрец па‑теси еще утром не мог представить себе ситуации, в которой он, воспитанник‑галла, а значит, воспитанник более чем в десятом колене, будет спорить со своим Перворожденным мастером. Все его естество противилось этому, требовало привычно согласиться, умолкнуть, не возражать. Но старый жрец ломал себя. Он спорил.
Сейчас здесь витали мысли, которые никто не мог даже представить себе еще утром, и звучали речи, о существовании которых не догадывался ни один смертный или Перворожденный.
– Я не могу поверить, что нас обрекают на это. – Жрец покачивался, сидя на небольшой лежанке. Дорогая шелковая тога неудобно задралась, край ее был вымазан и зажеван, но жрец не обращал на это внимания. – И я не могу поверить, что вы допустили это. Вас зовут в народе Эн‑ки, вы господин нашей земли. Вы должны отстаивать свое право.
– Я бы хотел, чтобы это было только моим дурным сном, добрый Кхалилу. – Перворожденный пожал плечами, из‑за чего его сияние капюшона замерцало на миг в редких лучах луны. – Я бы очень хотел… Но решение принято, принято тяжело, не мной и окончательно.
Жрец все покачивал головой. Будто этот отрицательный жест мог остановить то, что решил Совет. Перворожденный Апил повторил свое предложение:
– Мне оставили лабораторию в горах у Малого моря, я перевезу туда своих галла и часть оборудования. Но на этом все. Если пожелаешь, можешь отправиться в лабораторию Одина или Кроноса. Они сейчас будут в почете.
Старик все еще мотал головой.
– Но как же так? Как же мог Лучезарный допустить такое? Они же дети. – Он попытался заглянуть в глаза Перворожденному. – Разве можно так?
Эн‑ки пожал плечами.
– Я нарушил устав уже тем, что пришел и сказал тебе о том, что ты теперь знаешь. – Он перевел дух. – Плохое дерево не должно давать плоды… Вы будете наслаждаться долгой и полезной жизнью. Ты также будешь мультигенен, то есть ты останешься посвященным. Как и твои дети. Как и другие посвященные. Мы не убийцы… Но у них не будет ни детей, ни внуков. На этой планете останутся только смертные и Перворожденные.
После этих слов па‑теси обреченно склонил голову. К ночи ноги держали его все хуже, но сейчас в груди верховного жреца бурлила река, река эмоций, упреков и обид – от захлестывавших волн ее стало тяжело дышать. Старик поднялся и вышел на веранду. По привычке он глазами искал на небосклоне хоть отсвет Лучезарного, но бог ушел из Атланора.
Сзади послышались тихие шаги Перворожденного.
– Прости, друг. Я сделал все… Все, что мог сделать. – Он остановился рядом с полностью уничтоженным престарелым воспитанником и положил руку ему на плечо. – За годы, проведенные здесь, за те четыреста сорок тысяч циклов вашего Лучезарного, я стал даже более человеком, чем ты или смертные… Я устал… Я разуверился.
Старик устало опустился на оставленную для него у края веранды лежанку. Рядом бесшумно присел его гость.
Перворожденный перевел взгляд на море, которое просматривалось до горизонта. Ночной ветерок стих, и было отчетливо слышно, как на краю уснувшего города легкий прибой играет мягкой обласканной галькой. Порыв ветра, полный соленой свежести, нырнул ночным вором в открытое окно, обдав присевших рядом Перворожденного и смертного.
Апил‑Энки встрепенулся.
– Я ухожу завтра. Но у тебя останется время. – Тон его стал сухим, а речь более быстрой. Эмоции уходили. – Стерилизации подвергнутся Атланор и Пекария, но по всей планете искать посвященных никто не будет. Если, конечно, они не станут вести себя вызывающе.
Он всмотрелся в лицо соседа.
– Я знаю тебя без малого триста циклов этой планеты. Ты справишься. – Украдкой Апил бросил взгляд за веранду, но даже самый глупый и любопытный посвященный не станет прислушиваться или красться к месту, где верховный па‑теси и мастер Перворожденный ведут тайную беседу. Кроме того, зная о возможном визите, Кхалилу распустил до утра слуг и услал родственников.
– У тебя есть два дня. – Перворожденный говорил то, ради чего он и пришел к своему воспитаннику. – Собери лучших друзей, мастеров посвящения, родичей. И на разных, не на одной, слышишь?!! Не на одной барке! На трех, а лучше четырех кораблях уходите на континент. И пусть лучше в разные стороны – Малое море, Нуми, Парванакра, Урарта, Чан. Забудь про Пекарию, ее уже нет. Уходите и сидите тише воды и ниже травы. С годами все забудется, придут новые проблемы, и вы сможете вернуться… Когда‑нибудь.
Жрец покачал головой. Глаза его снова начинали блестеть, а по уставшим членам побежали знакомые мурашки силы. Это будет стоить ему остатков его недолгой юдоли, но Лучезарный милостив к своим детям. Может быть, ему дадут взойти на ниве скорби в лице своих внуков или правнуков… Обязательно… Или праправнуков. Решение еще только маленькими ростками билось в голове одного из высших посвященных Города Семи тысяч каналов. Стараясь, чтобы случайный луч луны не выдал блеска глаз, он протянул ладони Перворожденному:
– Спасибо, друг и мастер.
Апил‑Энки поднялся.
– Пустое, друг и ученик. – Перворожденный встал. – Я надеюсь, мы еще встретимся.
Жрец‑тапур кивнул головой:
– Лучезарный милостив. Может, и пересекутся еще линии наших жизней.
Пожимая руку, жрец старался держать свое лицо в тени. Ибо глаза есть зерцало души и первый путь к проявлению намерений, а свои планы жрец собирался держать в тайне даже от родственников и ближнего друга.
Решение было принято. Старик позвонил в колокольчик, вызывая с нижнего этажа младшего посвященного. Предстояло отдать много приказов и разнести уйму писем.
Хотя оба разошедшихся ночью в разные стороны Города Семи тысяч каналов думали о разном, но в одном они были схожи: каждый из них отныне шел только своей, выбранной им самим дорогой…

3

Утром из порта Атланора привычно потянулись купеческие барки. Военного флота в Городе Семи тысяч каналов не существовало. Зачем? Воевать с дикарями‑смертными на море? А в степях Пекарии воины из посвященных легко сдерживали редких недовольных властью Перворожденных. В торговой фактории на Дильмуне стоит гарнизон всего из двухсот младших с четырьмя галла, тем не менее этого гарнизона хватало, чтобы пройтись огнем и мечом по всем мятежным племенам смертных. И проходили не раз. Но как сорняк всегда найдется в любом огороде, так и неблагодарные смертные всегда найдутся в бескрайних просторах Ойкумены. Ну и поступали с ними, как правильный хозяин поступает с ростками сорняка, стремящимися отвоевать у благородных побегов свое право на существование.
Три корабля, покинувшие гавань Атланора, несли вымпелы храма Лучезарного. Интересы служителей бога Солнца простирались по всей территории цивилизованного мира, и не было ничего странного в том, что барки разошлись в разные стороны: одна ушла на восток, к стране Парванакра, вторая – в сторону Теплого моря, к Дильмуну, а третья – на юг, к портам Нуми. Второе судно должно было прибыть к месту назначения первым. Прибыть и в тот же день поплыть дальше, к берегам дикого побережья. В глубине тени от палубного навеса на нем, прикрытый от любопытных глаз береговой охраны бочками с пресной водой, стоял сын па‑теси Ут‑Напиштим. С ним ехали мастера посвящения, внуки верховного жреца и библиотека храма.
…День прошел в привычной маете, а когда вечерняя прохлада начала стучаться в ставни домов жителей Атланора, возле Храма Колыбели Перворожденных из густых зарослей вынырнули тени.
Семеро воинов‑посвященных храма Лучезарного практически скользили над землей, оправдывая свое прозвище «капилар», обозначавшее хищных ящериц, живущих в далеких горах Пекарий.
Колыбель была центром всего Города Семи тысяч каналов. Священным центром. О какой охране можно говорить, если посмевшие пересечь ее границы смертные просто сгорали в лучах, дарованных Лучезарным своим посланцам на Землю? Еще ни разу не было случая, чтобы кто‑то из портовой швали или низших посвященных, не друживших с собственным мозгом, мог похвастаться, что побывал на территории Храма Колыбели Перворожденных и вернулся живым.
Но воины‑капилары знали, что делать. Накинув на неприметный столбик у дороги суконное покрывало, один из них быстро раскопал землю у основания столба, выдрал голубой короб и, открыв его, перерезал красный провод, уходящий из короба глубоко под землю.
В одной из бесед со своим галла Эн‑ки описал своему еще молодому, но очень талантливому ученику систему охраны Храма… И тайну величия и могущества Перворожденных. Рассказал как доказательство своего уважения и доверия. Как знак того, что они не просто учитель и ученик, а два друга… Минуло много лет, но нужные знания лежали бесценным грузом в памяти па‑теси. Копились вместе с другими обрывочными сведениями о запретном, чтобы в нужный момент стать отточенным клинком, припрятанным в рукаве наемного убийцы.
Отсчитав положенные сорок ударов сердца, капилар зарыл обратно голубой короб, присыпав место раскопки песком и жухлой травой. Суконное покрывало было снято, и тени скользнули за охранный периметр…
В полночь на холме Колыбели расцвел необычайный цветок. Гигантский сгусток энергии выплеснулся из центра полукруглого центрального блока в темное ночное небо, стремясь достать до самых звезд и ехидной луны, слегка прикрытой одинокой тучкой. Вместе с гигантским цветком к небу взлетел и Храм Колыбели Перворожденных со всеми своими ангарами и отсеками, чтобы, чуть помедлив на высоте, доступной орлам, рухнуть на город тоннами песка, щебенки и кусками бетонных блоков.
Атланор спал, когда взрывная волна снесла его с лица земли в пучины океана. Спали жалкие смертные в своих халупках, спали высокорожденные посвященные в усадьбах и домах, отдыхали в капсулах или, как простые люди, в обычных кроватях Перворожденные из тех, кто не успел разъехаться после Совета.
Они все даже не поняли, что случилось с Городом Семи тысяч каналов. Не успели понять.
Только маленький старик в дорогой шелковой тоге на веранде своего дома смеялся, глядя на несущуюся на него волну песка и пыли и расцветающий в небе необычный цветок. Он был единственным человеком в доме. Он был стар и не хотел пропустить то, из‑за чего его сейчас душил торжествующий смех. Он смеялся потому, что еще никогда смертные не бросали вызов Перворожденным… Богам, сошедшим с небес.

Глава 4
ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОР

1
Магдебург

Временная столица величайшей христианской империи из существующих обнаруживала себя постепенно. Прибрежные кусты сменились мазанками и землянками бедноты, потом появились купеческие лабазы, и уже после показались силуэты стен. После Любека и Гамбурга это было третье немецкое селение, достойное называться городом, – ров, башни, каменные стены высотой от десяти метров и выше, шпили костелов, выглядывающие тут и там, – все измученному дорогой путешественнику казалось величественным и грозным.
Новгородцы подплыли к пригороду вечером. До закрытия ворот еще оставалось время, но его было недостаточно, чтобы найти свободные мостки. Онисий Навкратович предпочел склад за пределами крепостных стен.
После получаса активной торговли для новгородского обоза был целиком снят небольшой лабаз местного купца. Здание находилось недалеко от реки и предназначалось для аренды целиком или по частям заезжим торговым гостям. Первый этаж занимали лавка, пристроенная конюшня, кухня и просторный крепкий амбар. На втором были три комнаты, в которых «с комфортом» и разместилось около тридцати новгородцев с примкнувшими гостями из двадцатого века. Все здания были сведены под общую крышу, а толщине здешних стен могли бы позавидовать и крепостные.
Из ближайшей харчевни доставили два бочонка с пивом. Трое дружинников начали разделывать и жарить свежее мясо. Нанятая стряпуха тушила капусту в большом чане. Поскольку Магдебург был конечной точкой путешествия, Сила Титович и Онисий Навкратович решили устроить маленький праздник для себя и дружины.
За час все сундуки и мешки с товаром были перенесены в амбар первого этажа, рассчитались и простились со шкипером и командой «Милой Эльзы». Те тоже спешили отметить окончание долгого пути.
Но не успели приволочь с кухни чан с капустой, как в двери постучали. Дружинники, усевшиеся за стол, как один повернули головы на стук.
В дверь боком протиснулись четверо богато одетых людей. Широкие накидки с норковой опушкой, парчовые кунтуши, расшитые золотыми и серебряными нитями, яркие яловые сапожки, в которые были заправлены крашеные суконные штанины, – все выдавало в незваных гостях если не рыцарей двора, то богатых представителей знати. Один из вошедших нес на плече двухведерный бочонок. Все они широко улыбались – возможно, желая скрасить неловкость от своего нежданного появления.
Пока дружина, набычившись, наблюдала за незнакомцами да ощупывала рукоятки мечей и секир, навстречу им поднялся Сила Титович.
Воевода вышел на середину залы и, подойдя ближе, земно поклонился:
– Здрав будь, Кондрат Будимирович.
Из уст седого воеводы такая чопорность в приветствии звучала немного фальшиво, но вошедшие не обратили на это внимания. Только их голова, высокий, нестарый крепыш с длинными вислыми усами на посеченном шрамами лице, расцвел в улыбке.
– Да уж порадовал‑то ты меня, Силушка, как есть порадовал, – пробасил Кондрат Будимирович. – Я ж тут из наших краев уже полгода никого и не видел. А знакомых, почитай, и все два.
Двое русичей обнялись в центре залы и расцеловались.
– Кто это? – Костя Малышев толкнул своего соседа Венедима. Но тот только отмахнулся.
Вопросы снял сам Сила Титович. Повернувшись к замершей дружине, он торжественно произнес:
– Приветствуйте все друга моего Кондрата Будимировича, сотника киевского, да соратников его, на сей пир зашедших.
Дружина провозгласила здравицу. Прерывая нестройный хор приветствий, Кондрат Будимирович пробасил:
– И я рад видеть таких славных мужей в краю, в который я уж и забыл, когда прибыл с земель пращуров наших. – Он махнул рукой за спину на своего то ли телохранителя, то ли просто спутника, тянущего бочонок. – Да только и мы не с пустыми руками к столу‑то. Чай, пиво местное, что корчмари габрейские к столу подают, не чета тому, что я принес.
Приветствия стали громче. Кондрат Будимирович продолжил:
– А чтобы не говорили мне, что я по кубку гостям принес да съел больше, – он хлопнул себя по обширным, но еще вполне крепким телесам, – так во дворе еще телега таких пузанков стоит.
Хор приветствий превратился в рев, способный перекрыть шум океана в бурю. Не было теперь родней для сидящих в зале людей, чем сотник киевский и его люди.
Пир набирал обороты.
Уже потянулись на двор первые «уставшие», попадали под стол первые «перестаравшиеся». Жареные свиньи стали грудой костей в углу помещения, а чан был вылизан до дна. Пять бочонков доброго пива Кондрата Будимировича пустыми валялись в углу, да и шестой готовился повторить путь собратьев.
Костя подвинулся к захмелевшему Сомохову, сидевшему за столом рядом со старшими дружинниками.
– Скажи‑ка, товарищ, – начал Костя заплетающимся языком. Попав в эпоху отсутствия других развлечений, кроме дружеских, а то и бытовых попоек, Малышев начинал понимать, почему у большинства здешних успешных людей нос к закату жизни приобретал нездоровый фиолетовый оттенок. – А не кажется ли тебе, что киевский сотник как‑то очень быстро нашел только что прибыевав… тьфу ты, приехавшего новгородского сотника?
Сомохов подумал и согласился:
– Да, что‑то быстро они встретились. – Ученый кивнул головой, не удержался и поехал локтем по столу. К чести российского научного сообщества, он быстро собрался, а случайную потерю равновесия выдал за желание придвинуть к себе блюдо с тушеной капустой. Хотя у его носа уже стояло такое же.
– Вот‑вот. И я говорю, что‑то быстро они снашлися. – Костя перевел взгляд на стол. Тупо уставился, насторожился, поводил взглядом с одного блюда капусты на другое. Задумался… Сосредоточился… Блюд оставалось два.
«Пора, пора уже баиньки. И ведь не думал, что пиво тут такое крепкое», – пронеслось в затуманенных мозгах.
– Ты, кстати, не слышал, о чем они шептались? – задал, наконец, Костя вопрос, с которым и подходил к археологу. – Вроде поближе сидишь…
Улугбек покачал головой и икнул.
– Нет. – Он честно старался вспомнить то, что удалось услышать из разговора. – Киевский сотник с дочерью князя Всеволода сюда приехал… Кем‑то вроде посла… Они еще лет десять назад с нашим познакомились. Все истории вспоминали… А потом, на завтра Силу и Онисия ко двору императрица через него приглашает… Новости послушать. Может, купить чего пожелает…
Костя аж подобрался.
– Слушай, – глаза фотографа заблестели, а в голове будто ветер пронесся, – как думаешь, нам с новгородцами ко двору можно? Хоть позырить чуток? А?
Сомохов почесал голову.
В углу под мотив «Барыни», отстукиваемой Пригодько на деревянных ложках, Горовой лихо топтал земляной пол, подпрыгивая и с коленцами, вызывая одобрительный гвалт обступивших его дружинников.
– Да. – Археолог мечтательно закатил глаза. – Самый императорский двор в империи. Тьфу… Священный императорский… Да. – Он подумал. – В общем, было бы неплохо.
Когда пьяные Сомохов и Малышев подошли к сидящим поодаль Кондрату Будимировичу и Силе Титовичу и изложили свою просьбу, те только рукой махнули: «Ладно. Чего там».
Мол, для хороших людей – что ж такого. Только новгородский воевода с трудом произнес условие:
– Вонючки свои колдовские здесь оставите. – Он посмотрел на посла киевского князя, но тот уже слабо улавливал смысл речи и только кивнул. Мнению своего друга Кондрат доверял в эту минуту, как собственному.
На том и порешили.
Пир по случаю приезда в конечную точку маршрута прекратился далеко за полночь.

2

Утро начиналось хмуро.
Когда Костя смог разлепить глаза, солнце еще только взошло. Лежал он на лавке, подсунув под голову мешок с плащом из тюленьей кожи и шапкой. Видимо, спать Малышева положили (не сам же он вчера сюда заполз! Или сам?) на втором этаже постоялого двора в небольшой комнате, которую сейчас битком наполняли почивающие в самых разных позах дружинники.
Рядом на такой же лавке сопел Сомохов.
– Пи‑и‑ить, – прошептал Костя, но чуда не случилось. Кто бы ни принес его на эту лавку, дальше следить за благополучием подопечного он не стал.
«Как же я так нажрался?» – пронеслась в чугунной голове фраза, которую тысячи лет многие мужчины задают себе по утрам.
«И с чего?» – Костю била дрожь, любовно называемая в той, старой жизни, посталкогольным синдромом, или попросту похмельем.
«Чтобы такое с пива? – В голове словно взорвался вулкан, и Костя застонал. – Чтобы я еще… хоть раз… эту гадость…»
Дверь с шумом отворилась, и на пороге вырисовалась легко узнаваемая фигура кубанского подъесаула. Горовой был чист, свеж и румян. Вместо суконной рубахи на нем была выстиранная слегка выцветшая синяя форменная гимнастерка и галифе. В руках он держал кувшин и полотенце.
– Ну что, соколики? – Горовой с улыбкой смотрел на фотографа и начавшего подавать признаки жизни помятого археолога. – Что ж это вы, а? Надвячоркам в зюзю нализались‑то?
Горовой протянул кувшин:
– Пиво‑то будете, али как?
Костя молча схватился за ручку и, не останавливаясь, высосал половину. Жизнь нормализовывалась. Встряхнув значительно полегчавший кувшин, он сунул его охавшему рядом Сомохову и перевел еще мутный взгляд на казака:
– Так это ты нас сюда притянул, что ли?
Тимофей Михайлович усмехнулся:
– Я, хто ж яще. – Он кивнул в сторону археолога, жадно поглощавшего спасительную влагу. – Вы ж с Улугбеком Карловичем давеча больно расслабились. Изволили лежать на полу и пузыри пускать на пару. Думаю, уберу‑ка я энтих в якись сарайчик ти в помещению какую. А тоть, не ровен час, от земли‑то надует, век спиной мучиться…
Горовой ухмылялся вовсю.
Костя нашел в себе силы поблагодарить.
– Да ладно, – отмахнулся бравый подъесаул. – Тута в доле Сила Титович казав, шоб вы до двору сбирались.
– До к‑какого двору? – не понял Костя.
– До королевского, ну, ти как его там, императорского. – Казак потешался, глядя на опухших и плохо соображавших фотографа и ученого.– Так я б, того, думал, с вами, если можно? А?
– С нами чего? – переспросил отошедший от состояния ступора Сомохов. – С нами к императорскому двору?
Казак закивал:
– Ну да.
Сомохов и Малышев посмотрели друг на друга. После чего Костя промямлил:
– А я так и слабо помню, как мы договорились… – Он с надеждой пихнул в ногу начавшего снова заваливаться ко сну археолога: – Ты не помнишь, когда выходить?
Ответил Горовой:
– Так Сила Титович уже почти собрались.
Костя подпрыгнул, и в голове плеснулась боль. «Чтобы я… еще… когда… да никогда», – пронеслось в голове Малышева. Он побежал вниз, за ним вяло потянулся Улугбек.

3

Остаток утра русичи провели в приготовлении к важному визиту. Вместо душа во дворе провели обряд обливания с растиранием у бочки с дождевой водой, надели свои лучшие вещи (Сомохов предпочел френч яркой рубахе). Убедили Пригодько, что он еще молодой, на императоров и королей насмотрится, а с вещами кому‑то остаться надо. Да с тем же оружием. Главным аргументом было: ежели их супостат какой повяжет, останется Захар с целым арсеналом и придет на выручку.
Двадцатилетний наивный сибиряк купился на прямолинейную лесть и согласился быть «вторым фронтом », ежели чего.
Сила Титович только скептически посматривал на рыскавших туда‑сюда по двору сотоварищей. От своего обещания он не отказывался. Онисий Навкратович обещал рассчитать наемников вечером – значит, пока они еще были на службе. А ведь нужно во дворец сундуки с подношениями доставить да охранять по дороге. Полочане же – парни все как на подбор рослые, не всякий варяг до плеча достанет. Такие и дары помогут донести, и при дворе не стыдно с такой охраной показаться. Мол, вот мы какие! Пойдут без оружия и кольчуг, значит, могут одеться в свои диковинные одежды. Только интереса прибавят.
Через сорок минут приготовления были закончены. Из купеческого лабаза вышла процессия. Во главе важно шествовали Сила Титович и Онисий Навкратович (новгородцы еще не разжились лошадьми). За ними, кряхтя и чертыхаясь, семеро дружинников и трое «полочан» тянули пять сундуков подарков императорской чете от купца и новгородского князя. Подношения венценосцам составляли почти треть того, что доставили сюда на «Милой Эльзе».
Через полтора часа после уплаты таможенного городского сбора и длительного хождения по таким же, как и в Любеке, загаженным улочкам, когда Косте начало казаться, что руки сейчас оторвутся вместе с проклятым тысячу раз сундуком, русичи подошли к воротам внутреннего замка, где сейчас и находился двор императора.
У ворот их ждал Кондрат Будимирович с пятью людьми из охраны.
Наряженный в парчовый кунтуш, расшитый золотыми цаплями, сотник лихо гарцевал на великолепном вороном жеребце с шикарной золотом упряжью и серебряными удилами.
«Как на шестисотом мерсе», – пронеслось у Кости в голове сравнение из той, забывающейся жизни.
Стража понуро топталось поодаль.
Каких‑либо особых мер безопасности к ним не применяли. Бывший киевский сотник махнул рукой начальнику караула у ворот, и вся процессия без досмотра прошла внутрь. Видно было, что Кондрат обладает здесь немалым влиянием.
Во внутреннем дворике собралось около сотни благородных дворян. Кто пеший, кто верхом. Некоторые были в латах, но большинство предпочитали гражданскую одежду, расшитую всеми оттенками золота и серебра, пестревшую алым и голубым цветами. Люди здоровались, раскланивались, спешили по своим делам и вообще создавали атмосферу кипучей деятельности.
По дороге Кондрат Будимирович несколько раз поздоровался с кем‑то, передал коня подскочившему слуге.
«Пижон, повыфрантиться выезжал», – пронеслось в голове у Кости. Тем временем киевский посол проводил процессию к лестнице, ведущей внутрь.
Под пытливыми взглядами новгородцы зашли во дворец императора Священной Римской империи Генриха IV.
Вошли они через главный вход. По стенам были развешены горящие светильники, поржавевшее оружие и выщербленные щиты. Кое‑где в проходах висели выцветшие гобелены со сценками из жития святых или с эпизодами известных битв.
К коридору, заканчивающемуся широкой двустворчатой дверью в главные покои, к которой их сейчас и вели, примыкали несколько небольших подсобных помещений. Из одного неслись аппетитные запахи жареного мяса и тушеной капусты.
Дубовые створки дубовой двери распахнулись изнутри, и процессия новгородцев ступила в главную залу дворца.
Широкий, почти двадцать на пятнадцать метров, главный зал дворца был ярко освещен. Кроме солнечных лучей, пробивавшихся сквозь витражи окон (что являлось большой редкостью), свет давали две люстры с дорогими восковыми свечами и два десятка горящих плошек с маслом, развешенных по стенам. Тут и там также были закреплены пустовавшие кольца под факелы. Чтобы согреть такой большой зал, были предусмотрены два громадных камина, один из которых сейчас переливался углями.
Стены, как и в коридоре, были закрыты большим количеством гобеленов с вышивками на религиозные сюжеты и оружием. Кроме того, напротив входа красовалась коллекция рогов.
Посередине зала, разделяя его на две неравные половины, был установлен большой Т‑образный стол. За ним тучный, кряжистый здоровяк, одетый в алую парчовую накидку, играл в шахматы с маленьким субтильным человечком в легком темном плаще поверх бархатной хламиды. Вокруг толпились дворяне в ярких нарядах. Они откровенно поддерживали крепыша и не стеснялись отпускать нелестные эпитеты в адрес заморыша. Неестественный пыл, который они при этом проявляли, был пронизан насквозь фальшью, но увлеченный баталиями на шахматной доске император (а здоровяк в красном, по описаниям, был именно им) ничего не замечал.
У основания стола, поближе к камину, собрались дамы, усевшись кружком. В центре расположилась высокая и стройная двадцатилетняя красавица в ниспадавшем до пят, по здешней моде, платье нежно‑голубого цвета и в высоком сложном головном уборе, покрытом полупрозрачной закрывающей шею шалью. Императрица Адельгейда – в девичестве Евпраксия Всеволодовна – скучающе вышивала на пяльцах, изредка прислушиваясь к перипетиям шахматной баталии на противоположном конце зала. Вокруг нее сидели пять или шесть фрейлин разного возраста в более скромных по крою и не таких ярких нарядах. Некоторые, по примеру госпожи, вышивали. Остальные просто сплетничали. У ног прекрасной императрицы на маленькой приставочке разместилась юная красавица. В отличие от своей госпожи, чьи темные локоны игриво выбивались из‑под шапочки и струились по лбу, маленькая фрейлина была блондинкой. Не обращая внимания на шахматные страсти, девушка старательно пробовала взять аккорд на некой странной разновидности гитары, которую держала на коленях. Получалось не очень…
– Поклонитесь, дурни, – прошептал Кондрат Будимирович. Как и положено представителю низшего сословия в присутствии власть имущих, он не подавал голоса и держал всю процессию у входа, но дань уважения помазанникам оказать потребовал.
Новгородцы и «полочане» рванули с голов шапки и земно поклонились.
Видимо, это движение не осталось незамеченным. Господа у стола прервали свою увлекательную партию и оглядели вошедших. Император удивленно поднял бровь.
Генрих был еще совсем не стар. На вид – сорок пять – пятьдесят лет, тучноватое, но крепкое тело, здоровый цвет румяного лица, лихо закрученные усы, аккуратная лопатообразная борода. Общее впечатление немного портили узко посаженные заплывшие глазки, неестественно блестевшие, и крупный наследственный нос. В пальцах, усыпанных перстнями с яркими каменьями, владыка трети цивилизованного мира крутил выигранную ладью и выглядел недовольным тем, что его оторвали от интересного дела.
Зато искренне обрадовалась императрица. Еще совсем девчушкой ее выдали замуж за одного из немецких маркграфов, почившего в бозе почти сразу после свадьбы с молодой киевской княжной. Погоревав год в монастыре, пока наследники маркграфа делили ее имущество, она случайно попалась на глаза проезжавшему немецкому императору. И зажгла в давно остывшей груди такой пожар, что поначалу сама иногда его боялась.
Через месяц сыграли свадьбу. Тут‑то новобрачная и узнала, что желания мужчины не всегда идут рука об руку с его возможностями.
Генрих очень любил свою молодую, расцветшую и вошедшую в самый сок жену. Любил, кипел страстью, но… но не мог. Ничего. Только гладить тело, которое теперь принадлежало ему, и кусать губы в бессильной злобе. А красавице императрице оставалось только утешать супруга.
Все поменялось полгода назад, когда сын императора от первой жены Конрад представил отцу лекаря из далекой Италии. Щуплый итальяшка творил чудеса. Генрих, перепробовавший к тому времени уже всех и вся, только рукой махнул. Тем больше была радость, когда ему удалось то, что он считал потерянным безвозвратно.
Выздоровление, победы над внутренними мятежниками дали стареющему властителю германского государства вторую молодость. Конрада император жаловал титулом итальянского короля, но лекаря от него забрал. Маленького кудесника Генрих осыпал золотом, подарил несколько усадеб недалеко от своих замков, даже предлагал дворянство. Но итальянец отказался от титулов, попросил только выслушать его наедине и не рубить голову, если то, что услышит император, ему не понравится. Тот согласился, выслушал. И стал последователем чужого, непонятного культа, попахивавшего теми самыми запахами, на которые так любит слетаться монастырская братия, помешавшаяся на борьбе с нечистым.
Император знал, что, совершая новые обряды, нарушает церковные заповеди. Но Святая Католическая церковь годами боролась с его отцом, а потом с ним самим за свои привилегии. Именно она дала ему болезнь, из‑за которой он десять лет не чувствовал себя полноценным. Она и теперь ставила ему палки в колеса.
Сейчас же Лучезарный и Архви с их простыми нуждами и реальными благами были ему ближе и давали значительно больше, чем эфемерное загробное Царство Божие. Губы Генриха улыбались, и только фигурка ладьи в пальцах его величества мелькала все быстрей и быстрей.
Императрица гостям обрадовалась искренне.
Узнав, что к Магдебургу пожаловали торговые гости из Новгорода с последними новостями о ее семье, оставшейся за тысячи лиг, Адельгейда‑Евпраксия еле удержалась от того, чтобы не потребовать купцов к себе немедленно. Верный Кондрат взялся доставить их поутру, и молодая госпожа согласилась подождать. Но ждать – это так тяжело… И так долго тянется время…
…Жестом пригласив вошедших приблизиться, дочь Всеволода Старого откинулась на спинку кресла и отложила пяльцы, с помощью которых она старательно убивала время с самого утра. По этикету первым должен заговорить ее супруг, но тот медлил, разглядывая диковинные наряды вошедших.
Адельгейда решила начать сама.
– Здравы будьте, гости дорогие, – нараспев по‑русски произнесла она.
Император недовольно поморщился. Любимая жена первой заговорила с купчишками! Тяжело будет воспитать в ней владычицу мира, сказываются провинциальные замашки.
Новгородцы еще раз земно полонились и произнесли поздравления и пожелания здоровья государю, красну солнышку, и государыне, белой лебедушке.
Когда отзвучали приветствия, Адельгейда, взглянув на мужа, убедилась в том, что вошедшие его не интересуют, и взяла беседу в свои руки.
– Ну, как вам путешествие, гости торговые? – спросила она, как учили в детстве мамки‑няньки вежеству. – С добрым ли товаром до стен наших пожаловали? Хорошо ли добрались?
Косте невольно вспомнилась фраза попугая Кеши из популярного мультфильма: «Ну, как идет намолот крупного рогатого скота?» Или что‑то в этом роде. Пришедшее на ум сравнение было настолько нелепым, что он еле сдержал улыбку, которую здесь могли расценить неверно.
– Хорошо, благодарствуйте, – чинно поклонились Онисий Навкратович да Сила Титович.
Следующий вопрос императрица уже задала по‑немецки, желая угодить своему венценосному супругу:
– Может, интересные новости из краев наших привезли, гости дорогие? Что там с родителем моим, великим принцем земель киевских? Да с семьей?
Онисий Навкратович, взявший на себя право отвечать за всю процессию, поклонился еще раз императору, как бы спрашивая дозволения на разговор с его женой. Генрих кивнул, и новгородец начал повествование:
– У нас, ваше величество, к сожалению, неутешительные новости. – Купец закатил глаза ввысь. – Помер венценосный родитель ваш, князь наш и всего народа русского, Всеволод свет Ярославович.
Глядя на побледневшее лицо, Онисий продолжил:
– Помер, царствие ему небесное. – Купец старательно, но немного коряво перекрестился на православный манер, чем вызвал нездоровую реакцию среди придворных. – Оставил нас, как сирот, отец земли русской.
Он даже носом хлюпнул. Видя, что убитая новостью Адельгейда не обращает пока на него внимания, Онисий Навкратович продолжил разговор, уже обращаясь к императору.
– Престол киевский, по лесвице Ярославовой, на себя Михаил Дмитриевич, наш новгородский князь, унаследовал, да живет он сто лет.
«Полочане» старательно вслушивались в слова немецкого языка.
Немцы же откровенно скучали, и русич повел тему беседы дальше:
– Смутное время начинается на Руси… С юга на Киев половцы да хазары наседают, Олегом Святославовичем ведомые. Летом Чернигов ему присягнул. Древляне свобод требуют.
Купец взмахнул рукой. Дружинники, стоявшие около сундуков, разом откинули крышки. Засверкала золотая посуда, каменья, меха соболиные и горностаевые. Дух захватывало от богатства.
У Малышева и Горового (как и у большинства придворных) аж дыхание сперло. Сам Генрих удивленно поднял брови, увидев такое великолепие.
Сомохов же только губы кусал. А Онисий Навкратович вещал дальше, пользуясь моментом.
– Вызвал меня Михаил Дмитриевич и послал ко двору сильнейшего на свете Божьем государя, дабы молить венценосного брата своего Генриха, чтя родственные узы, оказать давление на византийского кесаря, дабы прекратилась помощь людьми и оружием, высылаемая кесарем мятежнику и христопродавцу Олегу Святославовичу в Тмутаракань. А в знак уважения своего к старшему брату своему и к супружнице его, кровной сестре своей Евпраксии свет Всеволодовне, повелел нагрузить наш корабль самым лучшим из своих сокровищниц, чтобы видно было, кто друг Священной Римской империи, а кто так, сбоку кочерга…
Онисий Навкратович и Сила Титович слаженно поклонились. Тайный смысл путешествия, который давно подозревали Сомохов и Малышев, явился наконец на свет божий.
Властитель самой большой христианской страны милостиво кивнул:
– Горюю я вместе с венценосной богопомазанной супругой моей над смертию ее родителя. Но по душе мне дары сии. – Немец повел рукой в сторону сундуков. – Можете заверить своего государя, что я непременнейше приму меры, чтоб Византия или угры не беспокоили пределы Киевского каганата до тех пор, пока венценосный брат мой, Михал Дмитривич, будет править в этой стране.
Император бросил взгляд на открытые сундуки с дарами, кивнул казначею, отчего тот затрусил к новгородцам, и поставил шахматную ладью на столик.
– Я знаю, что у моей дражайшей супруги накопилась уйма вопросов к гостям из ее пределов. – Генрих говорил властным, но негромким голосом. – Посему оставляю ее удовлетворить свое любопытство, а мы… – Он обвел взглядом придворных. – Мы, пожалуй, до обеда кабанчика завалим.
Генрих расхохотался. Жизнь была прекрасна…

4

После ухода императора Кондрат Будимирович пригласил посланцев киевского князя к столу. Дочь Всеволода Старого понемногу приходила в себя после скорбной вести. Фрейлины, за исключением маленькой блондинки, по‑прежнему сидевшей у ног госпожи, окружили государыню, словно создавая защитный редут от гостей, приносящих такие дурные новости.
Но у Адельгейды еще оставались вопросы.
Онисий Навкратович и Сила Титович чинно и не спеша делились с бывшей киевской княжной последними сведениями о судьбе ее семьи, пересказывали новости из Суздаля, Чернигова, Мурома, Киева и Новгорода. А главное, поведали, кто на ком женился или кто за кого замуж вышла. А если успела, то и родила кого. В общем, все то, что составляет главный интерес слабой половины (спорное утверждение!) человечества во все времена и во всех социокультурных слоях. А в это время Костя Малышев пялился на куколку, сидевшую у ног императрицы.
В упор, до неприличия.
Уж и фрейлины императрицы поподжимали губки, выражая презрение к мужлану, вытаращившемуся на благородную дворянку. И сама государыня, отвлекшись от новостей, осуждающе покачала головой. А Костя все глазел и глазел на белокурое чудо, старательно морщившее курносый носик при попытке извлечь чистый звук из необычного музыкального инструмента.
Так вляпаться ему еще не приходилось.
Маленькой красавице наконец удалось сыграть достойную мелодию. Она радостно вскрикнула и торжествующе поглядела на свою госпожу, после чего медленно осмотрела зал.
– Ну что, Иоланта, у тебя получилось? – Голос Адельгейды был мягок и полон грусти. Даже интересные новости не смогли перебить скорбь. Вопрос был задан по‑русски, так что все новгородские посланцы поняли его смысл.
Личико сидящей девушки лучилось счастьем. Она кивнула и, не довольствуясь простым кивком, разразилась тирадой, тоже по‑русски, описывая прелести гишпанской мандолины или гитары.
– Умница, – прошептала императрица и погладила сидящую малышку по выбивающимся из‑под чепца белокурым локонам.
Та зарделась от удовольствия.
– Можно? – спросил Малышев, рукой показывая на гитару.
Адельгейда удивленно изогнула бровь.
Тут же встрял Сомохов:
– Мой товарищ очень неплохо играет на этом инструменте и хотел бы усладить слух прекраснейшей из смертных своими жалкими познаниями на ниве музыки.
«Если я правильно понял…» – одними губами для Горового и Малышева добавил он.
Не сводя восторженного взгляда с красавицы Иоланты, по‑прежнему сидевшей у ног императрицы, Костя принял из рук слуги инструмент.
Он действительно неплохо играл на гитаре – шестиструнной или семиструнной. Но у полученного инструмента было десять струн.
Решив, что отступать поздно, занесенный в далекое прошлое представитель советской музыкальной школы перенастроил шесть нижних струн. Получалось довольно неплохо.
Взял несколько аккордов. Лучше, чем в подъезде или на улице, хотя и хуже, чем дома у камина.
– Ну что, скоморох, долго нам ждать? – Вопрос, заданный нежнейшим голоском, но негодующим тоном, слетел из уст той самой Иоланты, обиженно дувшейся на госпожу за то, что та отдала ее инструмент какому‑то проходимцу с опухшей рожей.
Костя пробежался пальцами по струнам. Очень, очень неплохо.
«Как там – Dm, G, С, А?»
Попробовал, вспоминая, аккорды, а правая рука уже пустилась в нежный перебор.
По залу пронеслось:

В мой старый сад, ланфрен‑ланфра,
Лети, моя голубка.
Там сны висят, ланфрен‑ланфра,
На всех ветвях, голубка.

Ланфрен‑ланфра, лантатита.
Там свеж ручей, трава густа,
Постель из ландышей пуста.
Лети в мой сад, голубка.

Мы легкий сон, ланфрен‑ланфра,
Сорвем с тяжелой ветки.
Как сладок он, ланфрен‑ланфра,
Такие сны так редки.

Ланфрен‑ланфра, лантатита.
Но слаще сна твои уста.
И роза падает с куста
Тебе на грудь, голубка.

В моем саду, ланфрен‑ланфра,
Три соловья и ворон.
Они беду, ланфрен‑ланфра,
Любви пророчат хором.

Ланфрен‑ланфра, лантатита.
Свети, прощальная звезда,
Любовь последняя чиста.
Лети в мой сад, голубка.

Перевод старой французской баллады у авторов получился совсем неплох.
Когда Костя пел эту песню в своей той жизни, многие девушки убеждали его, что его голос очень даже. Сейчас Малышев старался, как мог.
…Прозвучал последний аккорд, руки привычно отставили хитарьеру, и Костя смог оценить разницу в музыкальном образовании. Немецкие матроны сидели замерев. У Адельгейды и Иоланты были открыты рты. Последняя провела в качестве воспитанницы Евпраксии три года при дворе маркграфа и считала императрицу кем‑то вроде старшей сестры. Она неплохо понимала по‑русски, хотя говорила с трудом.
«Знай наших!» – пробежала довольная мыслишка при взгляде на произведенный от выступления эффект.
Первой очнулась хозяйка замка.
– Еще что‑нибудь можешь сыграть? – Голос звучал чуть с хрипотцой.
Костя кивнул.
– Про любовь, – добавила Иоланта, чьи глаза подозрительно заблестели.
Костя кивнул еще раз и начал:

Гори, гори, моя звезда,
Звезда любви приветная.
Ты у меня – одна заветная.
Другой не будет никогда…

За час он спел благодарным слушательницам еще пяток романсов и баллад.
– Вот уж не думала, что новгородские купцы среди своих людей держат скальдов, – подвела итог выступлению Адельгейда, вопросительно поглядывая на Онисия Навкратовича, удивленного прытью Малышева не меньше остальных.
Ответил не купец, а Сила Титович. Кашлянув в кулак, воевода объяснил, что Костя из полоцких купцов, взявшихся проехать с ними до земель немецких. А до этого они сами и не думали… Ну, вот, в общем… А так, парни справные и вояки добрые. А что играет – так по миру знатно походили, много чему научились.
При сообщении о том, что среди людей новгородского купца есть не только скальд, но и путешественники, Иоланта захлопала в ладоши. После чего, скорчив уморительную мордашку, начала просительно заглядывать в глаза императрицы. Чтобы усилить впечатление, любимица Адельгейды тихонечко подергивала за подол платье госпожи.
Та думала недолго.
Выпрямив спину и придав лицу торжественное выражение, она обратилась к Косте:
– Много ли ты еще знаешь песен, способных усладить слух наш, добрый скальд?
Малышев задумался на секунду и честно ответил:
– На русском языке много, государыня.
Хозяйка замка милостиво склонила голову и повернулась к Сомохову, которого Сила Титович представил как знатного путешественника.
– О каких странах ты можешь поведать нам, добрый путник?
Улугбек Карлович ответил прямо:
– Нет на свете страны, о которой я не знал бы.
Адельгейда улыбнулась.
– Кондрат Будимирович, отведите двум гостям полоцким камору при северном крыле. Пусть поживут при нашем светлейшем дворе. – И добавила уже обыденным тоном: – Думаю, мой дражайший венценосный супруг не будет возражать. Он и сам страсть как любит послушать байки о дальних странах.
Малышев дернулся.
– Э… Ваше величество… дозволь слово молвить? – начал Костя штампами. Улыбающаяся Иоланта путала в его голове простые мысли и тормозила речь.
Императрица кивнула.
– Ваше величество, если позволите, то нас четверо, – промямлил Костя. И добавил уже живей: – Тимофей Михайлович, вот, в самой далекой стране Чайне был. А Захар, он остался при лабазе, всю Сибирь от Урала до Камчатки прошел. Много дивных зверей и людей видел.
Это уже он привирал, вернее, преподносил информацию, не соответствующую действительности. Но расставаться с верными друзьями в планы ни Малышева, ни Сомохова не входило. Да и государыня земель германских была настроена благожелательно. Двор и замок – вон какие большие. Где два – там и четверо… А насчет развлечений, так и ученый с его рассказами об истории, и Костя с гитарой смогут создать такой досуг, что помощь Горового и Захара не понадобится.
Императрица милостиво махнула ручкой:
– Что ж, Кондрат Будимирович. Думаю, еще двое полочан нас не объедят. – Когда верноподданнические смешки прошли, Адельгейда продолжила: – Если не поместятся в одной каморе, выделите две. Но к вечеру я желаю послушать баллады и рассказы о дальних странах.
Бывшая киевская княжна встала, давая понять, что аудиенция закончена.
Новгородцы, кланяясь, вышли из залы, оставив казначея пересчитывать и переписывать дары далекого киевского принца императору Священной Римской империи.
У ворот Кондрат Будимирович простился с новгородцами, указав «полочанам» прибыть сюда после обедни.
Онисий Навкратович и Сила Титович повели своих дружинников к снятому лабазу, дорогой обсуждая увиденное, двор, Генриха, Евпраксию Всеволодовну да невиданную милость, проявленную государыней.
Только Костя шел как с иголкой под сердцем. Что‑то приятно холодило грудь и заставляло замирать сердце. Хотелось петь, орать, смеяться и задирать прохожих. Одна мысль упорно билась в голове: показалось, или впрямь Иоланта подмигнула ему на прощанье?

5

Отвальную новгородцам делать было некогда.
Онисий Навкратович аккуратно рассчитался с «полочанами», напоследок повторил предложение о продаже хоть одной колдовской палки, доведя сумму до десяти новгородских гривен. Сомохов только улыбнулся. Купец махнул рукой. Да ладно, за спрос денег не берут.
Прощались тепло, договорились через два дня, в воскресенье, встретиться в корчме у Северных ворот, рассказать, как там при дворе. Тогда и отметить это дело.
Собрались менее чем за час. Новгородец просил рассказать при дворе, если появится такая возможность, о соболиных мехах, которые остались у него для продажи. А уж он в долгу не будет.
Улугбек Карлович обещал, Костя отрешенно кивал, Захар только моргал и тихо ругался, отказываясь переезжать в замок. Сибиряк побаивался императорского двора. Горовой поначалу тоже возражал, но в целом воспринял предложение стоически. Особенно когда ему объяснили, что Генрих может поспособствовать в их путешествии к капищу Архви в Малой Азии.
Перед воротами они выстроились еще до обедни.
Чтобы скрасить ожидание, в харчевне около площади перед замком купили пару кувшинов местного пива. К приезду Кондрата Будимировича (а киевский сотник из ворот иначе как на своем роскошном жеребце и не появлялся) Захар уже никого не боялся.
Разместили их в замке с комфортом. Комнату выделили одну на всех, но, по местным меркам, шикарную: три на четыре метра, затянутое какой‑то подсушенной кожей оконце. Из мебели наличествовали нестарый стол, две лежанки в два уровня, одна одиночная (четвертую пообещали принести позже и водрузить на свободную кровать вторым ярусом), одна лавка, пара линялых шкур неведомых зверей, кувшин с отбитой ручкой и ночной горшок. Для веков просвещенных, конечно, обстановка выглядела спартанской, но в рамках существующего времени – очень неплохо для людей, чье положение довольно шатко позиционируется между придворным и слугой. А уж после хобургских гридов, с их привычкой всем спать вповалку на лавках в одном помещении (женщины, конечно, в отдельной комнате), это был качественный скачок вверх.
Кондрат Будимирович так и сказал: «Жить будете, как принцы какие…»
До вечера время было, и решили они его провести по‑разному. Сомохов читал Захару и Горовому небольшую лекцию по этикету в западных странах. Как‑никак двор императорский, можно вляпаться в неприятную историю, если не поклониться кому надо.
Костя в это время старательно вспоминал тексты и музыку шлягеров, пение которых могло не вызвать дополнительных вопросов. Хиты вроде «Земля в иллюминаторе» и «Александра, Александра» при всей их душевности отметались напрочь. Зато могли принести определенный успех старые добрые мюзиклы. Малышев перед расставанием с новгородцами выпросил у Онисия Навкратовича одну из вощеных табличек, которые тот использовал для записи ежедневных текущих расходов. На табличке стилом наносились метки или зарубки при подсчете мер овса, муки и прочего. Костя чертил на ней первые слова песен, которые могли подойти для этой эпохи.
«Не обещайте деве юной», она же «Песня кавалергарда», «Очарована, околдована» – это для дам. «Не думай о секундах свысока», «Город золотой» и «Есть только миг между прошлым и будущим» – это для душевной атмосферы, как и несколько песен Окуджавы. «Песня про зайцев» и «Остров невезения» – для веселья. В общем, для вечера должно было хватить. Только слова вспомнить и аккорды подобрать.
Захар выслушал инструкции и скрылся в недрах подсобных помещений в поисках пищи. В армии он усвоил старинный жизненный принцип: «Война войной, а обед по расписанию», и теперь никакие передряги и перипетии не могли заставить его забыть о собственном желудке. А может, сказывался юный возраст, в котором для поддержания организма в рабочем состоянии надо намного больше калорий, чем в зрелые годы.
Казак начал перешивать воротничок. Подъесаул не мог мириться с пренебрежительным отношением к грязи в здешних местах. Старался держать себя в форме, следил за чистотой гимнастерки, надевая ее только по торжественным случаям.
Сомохов же исследовал шкуры и лежанки на предмет насекомых, блох и вшей, на которых здесь внимания не обращали и даже, по некоторым поверьям, относили к существам, приносящим достаток.
К вечерне все надели лучшие одежды, яркие рубахи и наборные выходные пояса. Вернулся Захар с половинкой белого хлеба, здоровенным ломтем копченого сала и жбаном пива. Это было кстати, так как завтрак полочане пропустили, из‑за впечатлений от германского двора не пообедали, а ужинать их никто не пригласил.
Когда были сметены последние крошки, гостей позвали ко двору.
Император Священной Римской империи Генрих IV с товарищами отмечали окончание охоты. Гуляние проходило в той же большой зале, в которой утром русичи были удостоены монаршей аудиенции.
Горели оба очага, на одном из которых слуга крутил вертел с целиком насаженным небольшим кабанчиком, поливая вином и душистым отваром. Стол был заставлен блюдами с жареной дичью, соленьями и маринадами. Кашу за еду, достойную королей, не считали. В качестве тарелок благородные дворяне использовали ломти хлеба или глиняные миски, пачкая парчовые и бархатные рукава в жиру и подливках. Пол был загодя присыпан соломой, но ее уже успели «окрасить» несколько охотничьих собак, крутившихся около хозяйского стола. В целом, типичная сцена из жизни людей Средневековья.
Половина стола была занята благородными девицами и императрицей, с непосредственной грацией поглощавшими мясо, тушеную и соленую капусту, – правда, не в таких количествах, как мужчины.
Слуга, приведший гостей, был немного пьян. Эта или какая‑то другая причина вынудила его тут же исчезнуть в темени проходов.
Новгородцев заметили.
Один из дворян приветливо махнул им рукой и на немецком приказал пройти в угол к камину, где уже наигрывал на лютне бородатый оборванец, злобно косивший глазами на подошедших «конкурентов».
Тот же дворянин выбрал со стола кость поувесистей, прицелился и запустил ею в бренчащего музыканта, добавив вслух, чтобы тот убирался. Представитель местной индустрии развлечений ловко из воздуха выхватил кость, осклабился и, кланяясь на бегу, заковылял к выходу, обгрызая с импровизированного снаряда остатки мяса.
«Ничего себе у них отношение к искусству», – пронеслось в голове у Малышева. По виду остальных он понял, что такая мысль пришла в голову не ему одному.
Адельгейда, сидевшая рядом с супругом, нагнулась и зашептала что‑то мужу. Тот милостиво кивнул, рыгнул и махнул рукой «полочанам».
Хозяйка замка велела:
– Сыграй нам что‑нибудь, скальд. Чтобы тронуть сердца и развеселить души.
Генрих еще раз отрыгнул, благородно прикрывая рот рукой, и добавил по‑немецки:
– Сыграй‑сыграй, жонглер. Да получше козлиного блеяния этого недомерка, портящего воздух в благородной компании своим пищанием непотребным.
Монаршая шутка была принята на «ура». Когда отгремел рогат и поутихли здравицы в честь императора, которые тот принял с самодовольным видом, внимание всех обратилось на застывших «полочан». У Кости от этого заявления нехорошо зачесалась спина. Ему было видно, как у стоявшего рядом Горового вспотели руки.

Тут уж не до отыскивания за столом глаз красавицы Иоланты, на встречу с которой он так надеялся.
Малышев присел на краешек стула, хотя садиться ему никто не предложил. Усесться в присутствии коронованных особ, как он помнил, вообще могли немногие. Но играть на гитаре стоя он не умел. К счастью, до таких нюансов поведения здесь еще не дошли.
Когда зазвучали первые аккорды, зал немного притих. Как в хорошем ресторане: кушать никто не перестал, но уже не кричали друг другу тосты и здравицы.
Костя начал с Гребенщикова:

Под небом голубым есть город золотой…

Приятная мелодия, но абсолютно непонятный большинству текст.
«Какие же песни на немецком я знаю?» – бился в голове один и тот же вопрос.
Ответ был ясен и прост – никаких. Дыба и колесование через повешенье, а в лучшем случае пинок под зад и помои в спину.
«Ай‑я‑яй. Зачем же я в это ввязался?» – Эта неутешительная мысль заявилась к Косте с последним аккордом. Адельгейда тихонько на ушко переводила Генриху.
Когда Малышев отставил гитару, ожидая приговора, император пожевал губами и спросил в лоб:
– О каком городе ты пел?
– Об Иерусалиме, ваше высочество, – честно ответил Костя. Говорил он по‑немецки неплохо, хотя и с заметным акцентом. Тут же поправился: – Это песня христианских паломников. Иерусалим – город упокоения и последнего пути Христа. Туда должен стремиться каждый христианин.
Германец зевнул и задумчиво осмотрел выстроившихся в почтительном поклоне «полочан».
– Хорошо. – И добавил: – Но язык варварский. Переведи к завтрашнему вечеру на германский и спой, чтоб всем понятно было.
Костя покрылся бисеринками пота.
– Ты что‑нибудь знаешь на германском или французском?
Адельгейда что‑то опять зашептала. Генрих махнул рукой:
– Ладно. На варварском, так на варварском. – И добавил уже окружающим: – Хоть не так отвратно звучит, как лютня этого проходимца.
Костя потянулся к гитаре, но император протестующее поднял руку:
– Довольно песен. Потом, если нашей дражайшей супруге будет угодно, сбренчишь для ушей милых дам что‑нибудь. – Он перевел мутный взор на остальных «полочан», жмущихся за спину Малышева.
– Ну… Кто из вас, дармоеды, сказитель искусный?
Вперед ступил Сомохов.
– Какими байками ты нас потчевать будешь? – От непонятных песен хозяину дворца было скучно.
Улугбек Карлович, боясь угодить впросак, осторожно спросил:
– Ведомо ли сияющему, как солнце, императору цивилизованного мира сказание древнего пиита Гомера о войне между Троей и Грецией?
Такое обращение понравилось. Зыркнув на придворных (запомнили ли они, как надо величать своего сюзерена?), Генрих IV пустился в воспоминания. Видно, в детстве монахи‑настоятели, обучавшие маленького наследника германского престола, преуспели слабо. Государь отрицательно качнул головой.
Подал голос один из придворных, по‑видимому достаточно пьяный, чтобы нарушить субординацию:
– Это не про того маркграфа греческого, который в задницу коню залез?
Зал заинтересованно насторожился. Улугбек Карлович, как профессиональный лектор перед аудиторией, улыбнулся:
– Про это и про многое другое. – Он поклонился императорской чете. – И если позволит сиятельная пара богоравных помазанников… – Сомохов спохватился, что загнул слишком с восхвалением, но, похоже, никто не заметил. Даже пьяный синеносый здоровяк в епископской мантии ухом не повел. Археолог продолжил: – Если мне позволят, то я бы мог усладить их слух этой старой, но интересной каждому благородному рыцарю историей. Ибо в ней не только про житие славных королей и рыцарей повествование идет, но и мораль полезная содержится.
Император милостиво разрешил.
– Давным‑давно в землях, находящихся восточнее Италии в Средиземном море и называемых Грецией, бушевали войны… – начал Сомохов.
Аудитория слушала.
Пока зал, поглощая жаркое и вино, слушал старую историю о человеческих страстях, коварстве, верности и предательстве, Костя искал глазами за столом прекрасную Иоланту.
Она сидела через трех бабушек от императрицы и очаровательно грызла свиное ребрышко.
«Какая милашка». Костя чувствовал, что под мерный говор Сомохова проходят напряжение и страх, заставлявшие тело покрываться мурашками и потом.
Он попробовал поймать взгляд Иоланты.
Красавица поглощала пищу, своими милыми тонкими пальчиками отламывая от туши целиком зажаренного кабана килограммовые жареные ребрышки, и не обращала внимания ни на что, кроме рассказа ученого. В тысяча девятьсот третьем году его открытые лекции, посвященные истории Античного мира и древнему Согду, собирали аншлаг в Петербургском университете. Сейчас навык общения с публикой и способность излагать исторические факты доступным для простонародья языком приносили свои плоды. В зале даже чавкать и пускать газы стали потише.
Костя не оставлял попыток попасться на глаза белокурой чаровнице. В один момент, когда Сомохов сделал секундный перерыв, Иоланта скользнула по нему взглядом. Косте показалось, что девушка даже улыбнулась при этом.
«Какая она все‑таки красавица!»
В бок толкнули. Горовой тихонько шепнул в ухо: «Не пялься, дурень».
Костя опустил глаза. Действительно дурень.
Рассказ имел ошеломляющий успех. Для большинства из присутствовавших верхом образованности было поставить закорючку под собственным именем. Образованные монахи были плохой компанией, а истории об Александре Македонском, Трое или Геракле неизменно ассоциировались с жалкими потугами воспитателей, обычно и самих‑то не очень образованных, привить зачатки знаний древнегреческого или латыни.
«Много знаний – много бед» – эту истину исповедовало большинство дворян, не только не стыдясь, но и временами гордясь своей необразованностью. Читать и писать – это для черных клобуков и ремесленников.
Отпустили гостей только к полуночи.
Через полчаса в комнату внесли блюдо с остатками кабана, пару кувшинов пива и корзинку с хлебом. На русичей обрушивались государевы милости…

6

Утром их разбудили. Челядь, уничтожавшая на кухне остатки хозяйского застолья, стремилась свести знакомство с жонглерами, произведшими такой фурор у благородных. В комнату осторожно вошла миловидная служаночка и поинтересовалась, не желают ли господа гости кушать. А то ежели спать и дальше будут, то питаться им придется в обед, который здесь может быть вечером, когда его величество император изволят вернуться с охоты. А так как хозяева просыпались чуть ли не с первыми лучами солнца, то слугам приходилось выбираться из кроватей и искать себе пропитание затемно. Да и готовить завтраки для господ надо. Так что разбудили заезжих гастролеров из далекой варварской страны Русланда, или Гардарика, очень рано. С первыми петухами.
Кабанчика ночью на нервах умяли подчистую, но вставать не хотелось. Однако при выборе между вторым днем впроголодь и недосыпанием требования желудка перевесили. Сонные «господа жонглеры» гуськом спустились во двор, немного побрызгались водой из бочки с дождевой водой, стоящей традиционно во дворе каждого дома, чем ввели в ступор мальчика‑конюха, и побрели за миловидной служанкой к кухне, по дороге выпытывая особенности здешнего распорядка.
Особенностей не было. Потому что никто толком не знал, что делать завтра. Управитель, герр Хольтер, следил за тем, чтобы камины горели, а в кладовой и на столах было мясо и хлеб да во дворе дрова. За остальное поручиться не мог никто. Не то что при покойном архие… Тут девушка осеклась и залепила себе рот ручкой – на разговоры о предыдущих хозяевах замка было наложено негласное вето.
Кухня располагалась недалеко от главной залы, видимо, чтобы зимой блюда не стыли. Сейчас перед двумя печами, на которых выпекались хлеба для сиятельных господ, толпилось человек двадцать прислуги: конюхи, повара и поварята, личные слуги сиятельных (те старались держаться отдельно), садовники и прочие. Челядины рангом повыше, вроде виночерпия, казначея или смотрителя подземной тюрьмы, завтракали отдельно, чтобы подчеркнуть свое привилегированное положение.
Чуждые всяким условностям, Костя и Захар с ходу вклинились в толпу у двух длинных столов, на которых были расставлены блюда вчерашней трапезы благородных. Присутствующие накладывали себе кашу в глубокие глиняные плошки и, макая хлеб в застывшую подливу с блюд и срезая остатки мяса с ребер жаркого, предавались утреннему перемыванию костей своих господ. Правда, при появлении русичей разговоры попритихли, но не прекратились.
Пришедшим дали немного времени на то, чтобы освоиться. Потом засыпали кучей вопросов: откуда они, в каких землях и у каких дворов бывали, где такие одежды откопали, а правда, что… Гам прекратился, когда Сомохов, брезговавший объедками, стукнул плошкой с кашей об стол.
Шум стих.
Улугбек Карлович заявил, что они купцы из дальних стран, откуда же родом и государыня Адельгейда. Здесь проездом по ее личному приглашению, видели много, потому их и пригласили ко двору.
То, что они гости самой императрицы, немного остудило любопытных, но особо кокетливые служанки продолжали задавать вопросы, правда периодически постреливая глазками и похихикивая. Видно, котировки «полочан» пошли вверх.
Поесть и толком ответить на интересующие дворню вопросы русичам не дали. Минут через двадцать после появления их на кухне из коридора, ведущего в донжон, вбежал слуга с требованием представить вчерашних сказителей пред лицо государя императора. И побыстрей.
Этим он здорово раздосадовал Захара, прижавшего в углу молоденькую служанку одной из фрейлин. Белокурая плутовка отзывалась на типичное, по здешним меркам, имя Грэтхен. Небольшой запас слов немецкого языка молодой сибиряк использовал, чтобы рассказать симпатичной малышке о прелестях страны, в которой не будет угнетателей и угнетенных. Из‑за волнения он путал произношение и коверкал слова, но Грэтхен только кивала, внимая увлеченным тирадам своего новоявленного поклонника, превосходившего шириной плеч и ростом любого из собравшихся на кухне слуг. Судя по взглядам, кидаемым в их сторону мужскими представителями низшего сословия, словоохотливый промысловик‑красноармеец был не первым почитателем сей молодой особы.
Когда «полочане» поднялись к комнате, которую занимал Генрих, было около девяти утра. У входа их встретил небольшой юркий паренек, важно заявивший, что император изволит одеваться. Но вчерашнего сказителя приказывал немедля к нему проводить.
Остальных «полочан» оставили стоять за дверью. Захар тихонько возмущался: «Зачем всех‑то звали, если Сомохов один нужен?»
На что Горовой уверенно заявил, что для порядка. Видно ведь, государь – человек военный, вот и должен всех в строгости держать. На что уже Костя шепотом рассказал анекдот про парня, вернувшегося из армии. «Вернулся из армии в свою деревню парень, а все его донимают: как там, в армии, как там? Он и отвечает: «Завтра покажу». Наутро колокольный звон в шесть утра. Все в исподнем несутся к церкви деревенской, а там тот парень стоит и командует: «Так, мы с отцом на рыбалку – остальные свободны». После анекдота Захар заржал так, что пришлось затыкать ему рот. А вот подъесаул обиделся. Пока ждали, он еще долго втолковывал Косте, что в армии главное – порядок и субординация, а то вот… и так далее.
Когда Сомохов вошел в гостиную к властителю Германской империи, тот был уже одет и вел неспешную беседу с маленьким сухопарым человечком в длинной мантии. При появлении Улугбека разговор прекратился, незнакомец прервал беседу и, пожелав его величеству удачной охоты, вышел. Проходя мимо Улугбека, он мельком окинул того взглядом и вежливо поздоровался, слегка склонив набок голову, будто вытирая что‑то на воротнике подбородком. Ученый ответил таким же вежливым поклоном.
– Мой врач, итальяшка, – кивнул в сторону закрывающихся дверей Генрих. – Маг в своей работе.
Генрих перевел взгляд на Сомохова и широко улыбнулся:
– Ну что, купчина, был на оленьей охоте?
Улугбек Карлович честно ответил, что нет, не был.
Император удовлетворенно хмыкнул:
– Со мной поедешь сегодня. Нечего тут дам развлекать. – Он поправил перевязь меча. – Пускай им этот миннезингер попоет, а мы у костра о войнах славных послушаем.
Поясняя, германец добавил:
– На дороге к северу видели оленей. Если до ночи не загоним, то ночевать в замке Гаубвиц будем. А успеем, сюда вернемся. – Генрих хмыкнул, глядя в лицо ученому. – И этих двух, которые вчера столбами отстояли, тоже тут оставь. Еще одной истории – навроде той, что ты вчера на ночь рассказал, я не выдержу. – Мясистые губы императора растянулись в улыбке, обнажая желтые крепкие клыки. – Курт выдаст тебе лошадку. Не отставай. – И повелительно добавил: – Иди.
Сомохов низко поклонился и вышел. Немец, насвистывая, начал причесывать усы. Сегодня у него было отличное настроение.

Императрица Адельгейда изволили гневаться. Даже, если выражаться точнее, находились в том состоянии, которое потомки будут называть истерикой.
Встав к обедне, жена германского самодержца узнала, что ее августейший муж изволил отбыть на охоту к замку Гаубвиц. Его величество обещал вернуться к вечерне, но может статься, и задержится в замке на пару дней.
– Лахудра, – ревела у себя в комнате венценосная супруга богопомазанного государя. – Стерва. Дрянь… А он‑то, он‑то клялся… Кобель!
– Кто? – не выдержала одна из фрейлин.
Это подействовало как ушат холодной воды.
Разобиженная жена прекратила рыдания, хлюпнув носом напоследок, окинула ледяным взглядом рядок замерших придворных дам и, чеканя слова, прорычала, срываясь на крик:
– Все вон!!!
Стайка девушек и полных дебелых матрон брызнула в сторону двери.
Хозяйка замка усталым голосом добавила:
– Лана, стой.
Иоланта послушно остановилась в дверях.
– Иди сюда.
Красавица повернулась и подошла к растрепанной императрице.
– Все равно уехал. – Адельгейда восстановила дыхание и более спокойным тоном продолжила: – Помоги мне одеться. Будем слушать скальда вчерашнего.
И, бросив взгляд на разулыбавшуюся воспитанницу, с легкой усмешкой добавила:
– Ой, не к добру этот румянец. – Не выдержала и рассмеялась, размазывая незасохшие слезы. – Вижу, нравится тебе скальд давешний.
Иоланта потупилась, замялась, покраснела до кончиков ушей.
– Уж больно гладко он песни поет, – пролепетала наконец смущенная красавица.
Ее более опытная в делах сердечных госпожа хмыкнула, вытерла слезы в уголках глаз и, уже улыбаясь, сказала ехидно:
– Да и из себя видный. Ростом под притолоку. Такому бы рыцарем быть. – Тон императрицы понемногу приобретал серьезные оттенки. – Но ты на него не заглядывайся. Ты дочка барона, а он – так… купчишка перекатный. Тебе не ровня.
Иоланта низко поклонилась.
– Ладно тебе кланяться. – Адельгейда жестом велела Иоланте сесть. – Найдем мы тебе знаешь какого жениха? Видного, богатого, чтобы любил тебя, как в романсьерах гишпанских.
Иоланта затаила дыхание, ловя слова госпожи. А та продолжала:
– Любил да на руках носил. А то ваш замок до сих пор без хозяина стоит. Того и смотри, приберет кто пошустрей.
Белокурая фрейлина возразила:
– Там Артуро, он с папенькой во всех походах был. За сто лет никто замок наш не брал.
Адельгейда слегка улыбнулась:
– Это потому, что никто и не пробовал.
Иоланта топнула ножкой:
– Как это не пробовал?! И бургундцы, и тосканцы, и Генуя присылала своих консулов. А наш Ги как стоял, так и стоит. И стоять будет. – Поняв, что разгорячилась, красавица добавила потише: – Только вот как при папеньке не получится, наверное. Надо будет или под руку Генриха идти, или под Бургундию.
Погладив руку Адельгейды, она добавила:
– А я уже решила. Я Генриху вассальную клятву принесу.
Ее госпожа удивленно посмотрела на свою фрейлину:
– А разве может дама клятву вассальную давать?
Та только беззаботно пожала плечами:
– Наверное, может. А почему нет?
Они помолчали. Потом Адельгейда хлопнула в ладоши.
Вбежала одна из дам, ожидавших снаружи, пока монарший гнев пойдет на убыль.
– Прикажи‑ка подавать завтрак! И пусть разыщут вчерашнего скальда. – Императрица оглянулась на зардевшуюся Иоланту. – Все равно до вечера делать нечего. Так хоть песни послушаем.

8

Костя изводился с самого утра.
После того как их отпустили в предоставленные апартаменты, Малышев, помнивший приказ императора, засел в углу с вощеной табличкой. Ему предстояло перевести на немецкий язык песню, да еще такую песню, которую и на русском‑то попробуй другими словами перескажи. Слова на гладкое полотно деревянной дощечки ложились натужно, со скрипом. Помог бы Сомохов, но он с утра уехал на охоту.
Где еще найти эксперта по немецкому? Захар, исчезнувший в недрах замка? Горовой, с унылым видом точивший свою саблю?
Надо было идти искать. Может, кто из торговцев, крутившихся возле кухни, или из дворни знает, как по‑немецки будет «огнегривый»?
Когда Малышев вышел на замковый плац, там было людно.
Уехали господа, а слуги остались. А также оруженосцы, копейщики и лучники, личные медики и астрологи, виночерпии и монахи. Пользуясь возможностью, во дворик вылезли рядовые солдаты рыцарских копий, расквартированные в казармах при замке. Во время присутствия императора, дабы не заполонять и без того забитый плац перед главным входом, они сидели взаперти и сейчас старались прогреться на весеннем солнышке. Опухшие от постоянной пьянки в помещении, усатые ветераны лениво почесывались, позанимав потертые лавки вдоль замковых стен, на которых любили собираться прислуга и торговцы. Те держались чуть поодаль, но в пререкания с матерыми победителями саксонской кампании не вступали, резонно дожидаясь возвращения хозяев и водворения всех на круги своя.
Задымила маленькая кузница, находившаяся в пределах дворцовых стен, но не работавшая, пока по его территории гуляло светское общество. На небольшом пятачке у входа в казармы несколько старых солдат натаскивали молодых: вооруженные копьями старики в порядке обучения гоняли новобранцев со щитами и короткими учебными мечами. Костя невольно засмотрелся на их работу. Это здорово напоминало то, чем занимались они с молодыми дружинниками в Хобурге.
Тут появился Горовой, не желавший в одиночку сидеть в своей комнате. Для занятия он притащил с собой саблю, заточку которой и правил каждую свободную минуту:
– Од тэж. Дывись, Константин Паулович. Як дружинники наши, да тольки чуть по‑другому.
– С чего бы по‑другому, а, Тимофей Михайлович?
Подъесаул думал недолго.
– Так то ж они супротив кавалерии учатся. А наши только супротив пехоты натаскивались. Вот и держатся кучней. На коня ж, что ж, попрешь пехотой‑то? – горделиво заявил казак, выпячивая живот, будто таким образом он подтверждал свою принадлежность к той самой непобедимой кавалерии.
Костя незаметно хмыкнул, но, чтобы не обижать товарища, промолчал. По его мнению, пехота училась тому, чтобы противостоять рыцарской кавалерии. А рыцаря в латах попробуй вскрой сыроватым мечом, да еще в руках худородного кнехта. Вот и учатся держать сплошной строй.
Горовой потянулся:
– Пойду, что ль. До энтих. Побалуюся малость. А то совсем засиделси.
Малышеву оставалось только кивнуть, хотя его мнения никто и не спрашивал. И то хорошо, что хмурый в последнее время подъесаул нашел себе хоть какое занятие.
Оставалось найти ответ на тот вопрос, с которым он и вышел во двор.
Кто же поможет перевести песню?
Костя с надеждой озирал двор. Вдруг сзади его хлопнули по плечу. Удар был такой силы, что русич чуть не грохнулся оземь. Когда Костя в гневе повернулся, перед ним стоял громадного роста мужчина с миролюбивым выражением на дебильной физиономии.
– Эта… Вас к государыне… того… просить изволят.
Малышев почесал занывшее плечо. Такому отказывать не с руки.
Проблемы перевода на время были забыли. Следом за громилой Костя поднялся в донжон на третий этаж, в апартаменты императрицы.
Донжон – главная башня замка – традиционно была раза в три шире и в два раза выше всех остальных. Как уже успел рассказать подружившийся со своей Грэтхен Захар, в подмуре донжона находилась тюрьма, куда кидали неугодных, на первом этаже в помещениях без окон, но с толстыми стенами, размещались кладовые, вывод глубинного колодца и арсенал, на втором – главная зала, где их уже принимали и обычно устраивали пиры, а на третьем – личные апартаменты господ. Для удобства на втором этаже сделали коридор, по которому их вчера вели. Но сейчас они поднимались по центральной узкой лестнице в апартаменты императрицы, находившиеся в десяти шагах от комнат властителя германских земель.
В отличие от покоев Генриха, у входа в комнаты его венценосной супруги стража не было. Только две старухи в длиннющих накидках несли какую‑то лишь им ведомую службу. В гостиной при апартаментах, откуда три двери вели в комнаты, занимаемые самой Адельгейдой и ее ближайшим окружением, крутилось несколько фрейлин помоложе.
Олигофрен, приведший Костю, приказал ждать и почтительно постучался в одну из дубовых, обитых медью, дверей. Дверь приоткрылась, и Костя успел заметить глазки той, что вчера так разбередила ему душу. Приказным тоном Иоланта что‑то заявила громиле, тот поклонился и повернулся к Косте. Разобрать слова девушки не было никакой возможности, потому как дамы в гостиной не замолкали ни на минуту, видимо желая подчеркнуть равное с последней положение при дворе.
Громила промычал:
– Ее, это… величество приказывают идти в залу… Будут слушать песни там… после обедни.
Костя про себя чертыхнулся. Замашки те же, что и у супруга.
Подождав пару минут и поймав несколько заинтересованных взглядов со стороны фрейлин, Малышев неловко поклонился и пошел к себе в комнатку. До обедни была еще уйма времени.

9

Конный двадцатикилометровый переход к дубраве, где император собирался охотиться на оленей, Улугбек Карлович осилил с трудом. Вольтижировка никогда не была его коньком. И если за последние месяцы, благодаря веслу и пешей прогулке от Любека до Гамбурга, его фигура обросла немного мышцами и порастрясла теплый жирок спокойной академической жизни, то к седлу надо было привыкать заново.
Лошадку ему дали смирную.
Ничего сложного от Сомохова не требовали – лишь бы не потерялся. А то захочет его величество, освежевав оленя, послушать у костра с рогом вина и жарким историю какую, а сказитель пропал. Чья вина в том будет? Сказителя!
Потому скакал Улугбек Карлович по буеракам, именуемым здесь дорогой, в хвосте кавалькады. Скакал и старался не потерять из виду тех, кто был впереди.
К обеду осилили переход к дубовому лесу, где и должны были разворачиваться основные события. Часть кавалькады, состоявшая из слуг и оруженосцев господ, отправилась готовить костры и бивак для обеденного отдыха. Улугбек остался среди господ, проверявших свои арбалеты и копья.
Рядом с ним оказался тот самый молодой немец, что вчера выпроводил их конкурента при дворе на ниве песен. Рыжебородый жизнерадостный крепыш носил оригинальное, по местным меркам, имя Жерар. Был он из маленького замка Т'ом, находившегося на границе Германской империи, а именно во французской ее части. Так что, несмотря на рыжие волосы и родной немецкий, он считал себя франконцем, но не обижался, когда его называли франком или французом.
Пока егеря совещались с Генрихом, как получше загнать и где караулить зверя, Жерар, заинтересовавшийся необычным собеседником, рассказывал Улугбеку о том, как принято травить копытных.
По его словам выходило, что добывать оленя можно двумя способами: осенью на рог‑манок, имитирующий рев молодого самца, и весной у солонцов, куда стада приходят лизать минеральные соли. Тогда их гонят по лесу в конной лаве, отстреливая отстающих.
Можно было, правда, охотиться пешком и с луком, скрадывая животное, то есть подбираясь к нему незаметно. Но это словоохотливый Жерар относил к развлечениям пейзан, то есть крестьян. Потому как самое веселое в охоте – дикая гонка на лошади по следу уносящегося вожака. Желательно двенадцатилетнего бывалого самца, обладателя широких развесистых рогов… И травля того собаками.
От такой перспективы у Улугбека нехорошо заболело пониже спины. Седло уже посбивало ему все, что можно, и вероятное усугубление ран усилило нехороший зуд.
По словам Жерара, у замка Гаубвиц есть солонцы. Там они и начнут охоту.
Археолог осторожно поинтересовался, можно ли ему переехать к лагерю, куда направились слуги, и подождать охоту там? Жерар категорично покачал головой. Если император увлечется охотой, то они могут заехать так далеко, что к лагерю никто и не поедет. Генрих – настоящий охотник, не из современных неженок: выехал, пальнул из арбалета по привязанному теленку, нажрался – и спать. Нет… Генрих знает толк в развлечениях для настоящих мужчин.
И Жерар довольно покрутил ус.
Улугбек решил не противиться судьбе.
Самое интересное, что охота ему понравилась. Дубовая роща, где ожидал сигнала загонщиков цвет германского двора, словно сошла с картины фламандских живописцев: яркие лучи солнца пробивались сквозь густые ветви и создавали причудливую мешанину света и тени на нежно‑зеленой травке, только показавшейся сквозь столетний слой листьев. К полудню, когда собачья свора согнала разомлевших на солонцах оленей, стало припекать на открытых местах, несмотря на то что был только конец марта. В лесу же была еще свежесть и бодрость ранней весны.
Гончие подняли стадо в десяток самок и несколько самцов. Жерар потом объяснил Улугбеку, что летом в стаде будет только один вожак‑самец, но на зиму к нему прибиваются молодые телята. Но пока русичу было не до подробностей и объяснений.
Олени бросились в чащу. За ними понеслись с задорным лаем собаки, а следом охотники. Впереди на белоснежном жеребце летел император. В руках он держал пару коротких сулиц – метательных копий. Завалить оленя‑вожака, чей вес достигал трехсот килограммов, только копьем было верхом охотничьего искусства того времени. В момент, когда матерый самец решит, что ему не уйти или опасность грозит всему стаду, он может развернуться и принять бой. Тогда двадцатикилограммовые рога могут быть опасным оружием… Но это грозит только тем, кто решит охотиться летом. Весной олени еще не обзавелись развесистыми рогами, что уменьшает трофеи, но увеличивает веселье от дикой гонки. Впрочем, на случай, если произойдет что‑нибудь непредвиденное, за Генрихом неслись на небольшом расстоянии пяток дворян с арбалетами и рогатинами. Они не охотились, хотя при взгляде государя и делали глуповато‑восторженные лица. Их задачей было обеспечение безопасности венценосной особы.
Часть придворных рассыпалась по лесу, догоняя пустившихся в разные стороны самок и молодых телят. То тут, то там звучали рога охотников, ревом которых они сообщали о своем местонахождении. Нельзя было разворачиваться и скакать обратно, так как другой охотник мог принять поворотившего коня за оленя и нажать на спуск арбалета. От начала охоты всем надлежало мчаться только в разные стороны. А собираться потом с помощью звука рога, разносившегося по лесу на многие километры.
Улугбек, решив, что гнаться за императором на своей коняжке глупо, старался держаться за Жераром. Тот выбрал в качестве жертвы крупную самку оленя. В самом начале гонки она нырнула в небольшую балку, отходящую в сторону от основного направления охоты, и француз, не раздумывая, направил своего коня в самую гущу кустов, где исчезла хитрая олениха.
Около пятнадцати минут животное и преследующие его всадники зигзагами неслись по руслу ручья, прикрытого с обеих сторон густыми колючими кустами, потом по мелколесью. Когда Улугбек уже решил, что оленихе удалось уйти, Жерар издал воинственный клич и метнул короткую сулицу. Раздался вскрик, треск сучьев, возня. Пока русич спрыгивал с лошади и бежал к кустам, все было кончено. Довольный рыжеволосый франк уже вытер нож и сейчас вязал тушу к седлу лошади.
– Старая, хитрая, – оценил француз свою добычу. – В кустах залегла, думала, что мы мимо пролетим.
Он похлопал по шее животного.
– Видишь седину? – Это уже к Улугбеку. – Годков десять оленихе. Матерая… Не от одной охоты уходила.
Он закончил вязать и вспрыгнул в седло. Дождавшись, когда ученый‑сказитель залезет на свою лошадку, Жерар вынул из‑за спины рог и громко протрубил. Где‑то откликнулся другой рог, далеко в стороне протрубил третий.
Француз уверенно ткнул пальцем в сторону второго рога:
– Нам туда, – и добавил, поясняя удивленному таким безапелляционным выбором Улугбеку: – Это рог Адельмара, конюшего императора. Где Адельмар, там и двор.
…Вечером в замке Гаубвиц Улугбек немного перебрал с вином. После пива казалось, что с вином будет так же легко, но жидкость, несмотря на сладкий вкус, оказалась довольно крепкой, и Улугбек перестарался. Слишком многие хотели выпить с путешественником и сказителем, пришедшимся по сердцу государю.
Генрих, сидя на покрытом медвежьей шкурой кресле, с интересом выслушал историю о Геракле и его подвигах. Доступный язык, понятные образы, яркие сравнения – все это Сомохов использовал не раз в той, старой жизни. Пригодилось и сейчас.
Милостиво кивнув, Генрих отпустил рассказчика. Августейший правитель немецких земель пил немного и явно не погружался в начавшийся в зале разгул, когда количество выпитого начинает заметно превышать количество съеденного.
Улугбек, нанизывая на нож сочные куски мяса и подымая кубки в ответных здравицах, удивлялся, как удалось местным поварам так быстро приготовить жаркое из той груды битой дичи (к десятку добытых оленей были добавлены попавшие под руку ловким стрелкам зайцы, пара мелких кабанчиков и несколько косуль). Ведь императора позвали за пиршественный стол сразу, как только он въехал во двор замка.
Но начали не с оленей или кабанов, а с запеченных уток, куриц, целиком зажаренного теленка и приготовленных в сметане карпов. Все это под пять десятиведерных бочонков доброго вина. И это на сорок человек свиты и полтора десятка местных жителей.
Хозяином, вернее, хозяйкой замка была огневолосая Эмили Эиглер, вдова, не сильно тяготящаяся своим трауром. В свои двадцать пять она уже год как стала вдовой престарелого барона Фон Гаубвиц, погибшего в сражении на стороне мятежных маркграфов. Имущество мятежника тем не менее не забрали в казну – уж очень молила о снисхождении молодая вдова молодеющего Генриха во время аудиенции. Тот помиловал безутешную наследницу, но начал с завидным постоянством охотиться в здешних землях. К неудовольствию супруги и радости хорошенькой вдовы и придворных острословов.
Эмили фон Гаубвиц, урожденная Эиглер, была симпатичной особой с яркими рыжими волосами, кокетливо выбивающимися из‑под положенного по статусу строгого черного чепца, с полными яркими губками, временами открывающими прекрасные белые зубы, и веселыми ямочками на щеках, так мило появляющимися в моменты, когда вдова барона смеялась над довольно удачными шутками императора. Черную же ткань накидки у наглухо закрытого горла украшали серебряные медальоны с мощами святых, небольшой крест и цепочка с флакончиком, в котором баронесса, по тогдашней моде, хранила благовония.
Во время пира хозяйка, сославшись на недомогание и невозможность присутствия в такой веселой компании в момент, когда она должна быть в трауре, покинула зал. Выждав полчаса, сказался уставшим Генрих и ушел под понимающие ухмылки еще не совсем упившихся придворных.
Улугбек в это время рассказывал о стране Чайне. Далекой стране, где уже тысячи лет существует металлургия, где делают невесомую ткань, нежную, как кожа новорожденного, и более красивую, чем тончайшая парча, называемую шелком, и варят бумагу вместо дорогой выделанной кожи, на которой пишут в Германии монахи и купцы. Населения там сто раз по сто тысяч человек.
– Так что ж они не завоевали весь мир? – пьяно ухмыляясь, спросил кто‑то из дворян, сидевших поближе. Большая часть присутствующих в зале уже не могла следить за ходом повествования, но, немало этим не опечаленная, усиленно воздавала почести появившимся жареным трофеям и доброму вину гостеприимной баронессы.
Археолог, тоже изрядно перегруженный вином и впечатлениями, немного замялся.
– Видите ли, уважаемый… – Ученый затруднялся с определением титула спросившего, но сидевший рядом Жерар, поняв причину заминки, шепнул: «Барон». – Уважаемый барон. Дело в том, что жители этой страны – Чайны – считают, что их держава и есть весь цивилизованный мир. А нас, то есть германцев, франконцев, норманнов считают варварами, недостойными внимания. Ведь вы, например, не пойдете завоевывать пустыню или какое‑нибудь дикое племя, все добро которых – их набедренные повязки.
Спрашивающий ученого барон сарказма не понял, но обиделся и заткнулся. Выяснять отношения за оскорбление, которое сам не смог бы сформулировать, он благоразумно не стал. Видимо, был не настолько пьян или не буен в опьянении.
Зато разошелся здоровенный бритый бугай с длиннющими усами. Он сидел через стол от Улугбека, слышал рассказ и справедливо возмутился поведением китайцев:
– Это что ж получается! – Бугай двинул кружкой об стол, заставив на секунду замолкнуть всех вокруг. – Эти чайники, или как их там, они нас за врагов не считают? За людей достойных? Они что… Нас оскорблять будут, а мы не якши? Где это иродово племя? Я за германцев и…
И икнул… Подумал и добавил:
– Я за гер‑р‑р‑манцев и нор‑р‑манцев отвечу им. Чтобы знали, кого во враги выбирать.
После чего победно осмотрел окружающих.
Смелое заявление было встречено бурей восторга. Со всех сторон посыпались здравицы и призывы идти сейчас же и бить этих самых подлых зарвавшихся чайнючек, или как их там… Даже если они далеко… Вон, сказитель покажет.
Шум унялся только после выдвинутого Жераром предложения выпить за будущую победу над ненавистной Чайной и местью этим… самым, ну, которые чайненцы, что ли?
За такой тост пришлось поднять кружку и Улугбеку, хотя и чувствовал ученый, что уже все, край.
Веселье только набирало обороты… Что‑что, а пьянствовать в Германской империи умели и любили.

10

Проснулся Улугбек глубоко за полночь от жуткой изжоги и похмелья. Во рту было ощущение, будто кто‑то залил внутрь стакан кислоты. Сомохов попробовал сплюнуть, но горло не выделило ни капли влаги.
Вздохнув, Улугбек поплелся искать воду.
Спать гостей свалили в несколько комнат на втором этаже донжона на заранее подготовленные шкуры и тюфяки, набитые соломой. От этих тюфяков, вернее, от сонмища насекомых, живших в соломе, еще и чесалось тело, толком не мытое от самых хобургских бань.
«Как вернусь в Магдебург, раздобуду чан и вымоюсь как следует», – подумал он мельком.
Почесываясь, зевая и тихонько охая, Улугбек Карлович тащился по коридорам ночного замка Гаубвиц.
Привычка оставлять зажженные факелы в замке не прижилась – гореть тут было чему. Развешенные гобелены, выцветшие от времени, шкуры, деревянная, хорошо просушенная за десятилетия, а то и столетия мебель – все это в полной темноте мешало, лезло под ноги, било в спину бредущего придворного сказителя.
Неожиданно, когда Сомохов уже решил, что окончательно заблудился в лабиринтах замка, в тишине, нарушаемой только стрекотанием ночных насекомых, археолог услышал легкий гул. Это был отголосок какого‑то сборища, явно человеческого, эхо гомона и едва различимые ритмичные звуки.
Улугбек пошел на шум. Гул приближался. Наконец впереди замелькал отблеск света.
Шум голосов стал громче, явственней. Сквозь какофонию звуков начали пробиваться отдельные слова, фразы. Они складывались в напев.
Готовое сорваться приветствие замерло на устах Сомохова. Он быстро трезвел. Речитатив походил на церковные псалмы, только язык, на котором их читали, был незнаком. Это не немецкий и не латынь. Язык не походил ни на греческий, ни на любой другой, известный Улугбеку.
Что же это?
До хорового чтения стихов здесь еще не дошли. Да и не относились заросшие бородами и необразованные дворяне свиты германского императора к числу поклонников высокой поэзии. Значит, налицо все‑таки религиозные песнопения. Но все духовные обряды в этой стране еще века четыре будут исполняться на латыни. Значит, эта церковь не относится к Римской католической. Не относится она и к православной, и вообще к христианской. Мусульмане в центре Германии? Хм… Нет, звук не похож на завывание муллы, нет и узнаваемой гортанной картавости.
«Если это сатанисты, то им свидетель ни к чему!» – испуганно промелькнуло в сознании.
Улугбек был археологом и знал, что Генрих IV при жизни обвинялся в потворстве алхимии и даже в участии в сборищах секты сатанистов‑николаитов. Знал, но при знакомстве император не показался ученому каким‑то особенным. Не было в нем ничего ни дьявольского, ни чертовского. Обычный, очень властный феодал. А обвинения в приверженности сатанизму половина историков относила к проискам врагов германского императора, которых он при жизни завел немыслимое множество. А уж о трениях Генриха с Римской католической (а другой и не было в Германии) церковью не знал только глухой и слепой.
Теперь все сведения об увлечениях государя Священной Римской империи представали в новом свете.
«Что там про него еще?..» Ученый старательно перебирал в уме сведения, но выкопать что‑нибудь существенное, чем прилепившийся термин «николаит», не мог.
«Что ж это за николаиты такие? – Улугбек Карлович передернул плечами. – Уж это я выяснять не собираюсь».
Но выяснить пришлось.
Пока придворный сказитель в раздумий топтался в комнатушке, заваленной всяким хламом, из коридора послышались шаркающие шаги. Улугбек метнулся вперед, назад, руками зашарил в темноте вокруг, нашел какую‑то портьеру и шмыгнул за нее. Все это за долю секунды.
Из темноты показалось призрачное сияние маленькой масляной лампады в чьих‑то дрожащих руках. Вскоре в проходе появился закутанный в темную хламиду человек. Небольшого роста, слегка сутулый, он немного подволакивал ногу. Не оглядываясь на отбрасываемые лампадой причудливые тени и на дрожащую ткань портьеры, человек уверенно прошел к двери, ведущей в комнату, откуда доносились странные песнопения.
Перед тем как направиться дальше, он поправил капюшон, закрывавший большую часть лица, и медленно вышел из каморки, где прятался Улугбек, в комнату с сектантами. Завывания и речитатив смолкли на секунду, но через несколько мгновений возобновились с новой силой. Теперь к хору прибавился хрипловатый низкий голос, принадлежавший, по‑видимому, вошедшему.
Сомохова раздирали противоречивые желания.
С одной стороны, ему хотелось разузнать, что за люди собираются в замке глубоко за полночь, да еще и в тайне. С другой стороны, ему было понятно, что тайна подобного рода не доведет простого человека до добра. Но природное любопытство пересилило доводы разума и остатки осторожности.
На цыпочках, шаря руками, археолог начал продвигаться к двери. На его счастье, те, кто были сейчас в комнате, не сильно озаботились охраной места встречи. Вполне возможно, что такое пренебрежение объяснялась тем, что большинство участников испытывали те же проблемы с последствиями вечерней пьянки, что и Улугбек. А может, были уверены в своей безопасности.
Взору подобравшегося к приоткрытой двери Сомохова предстал небольшой зал, освещенный несколькими масляными лампадами. В середине был установлен небольшой постамент, устроенный из добротного деревянного стола, покрытого парчовым покрывалом. На нем возвышалась небольшая скульптура женщины, отдаленно напоминающая статую, которую сам Улугбек нашел при своих последних раскопках. Справа находился столик с еще одним изваянием. Это было изображение девушки, сидящей верхом на льве. Слева стояло укрытое дорогими тканями ложе с высокими стенками, застеленное по центру белой льняной простынью.
Перед ним стоял жрец в серой хламиде с надвинутым на глаза капюшоном, с коротким жезлом в одной руке и веткой в другой. Раскачиваясь в такт пению, он рублеными фразами на разные голоса выговаривал слова молитвы, а находившиеся перед ним полтора десятка коленопреклоненных мужчин и пара женщин старательно повторяли за ним. Произнеся последнюю фразу, жрец прижал жезл и ветвь к груди. Чуть погодя он переложил их в руки богини на постаменте.
Язык, на котором велась молитва, был не только непонятен знавшему многие языки Сомохову, но даже не вызывал никаких ассоциаций. Это был или «тайный» шифрованный язык для внутреннего общения сектантов, или язык одного из тех народов и племен, которые исчезли, не замеченные потомками.
Остановившись, жрец в хламиде повернулся к коленопреклоненным и произнес на немецком:
– Теперь час нашего дара и молитвы.
Улугбек разглядел среди присутствующих императора и хозяйку замка. Они были укрыты длинными плащами с прорезями для рук и капюшонами, но их все же можно было узнать по золотым шпорам в форме солнца императора и черной одежде вдовы, выбивавшейся из‑под накидки.
«Так, – подумал Сомохов. – Кто еще из высших сановников государства в этом замешан?»
Улугбек Карлович начал пристально всматриваться в спины и профили молящихся.
Вроде тот тучный похож на сенешаля, этот – точно конюший. Вот в стороне два молодых маркграфа. Еще несколько походили на людей, которых он видел вечером в пиршественной зале.
Жрец поднял руки:
– Воздадим же, дети лучей его, сестре бога нашего, благостной богине Инанне, ведущей нас за руку по миру скорби и юдоли в обитель его.
Все хором затянули унылую песню. В отличие от первоначальных песнопений, эти слова были понятны:

Хорошо молиться тебе, как легко ты слышишь!
Видеть тебя – благо, воля твоя – светоч!
Помилуй меня, Инанна, надели долей!
Ласково взгляни, прими молитвы!
Выбери путь, укажи дорогу!
Лики твои я познал – озари благодатью!
Ярмо твое я влачил – заслужу ли отдых?
Велений твоих жду – будь милосердна!
Блеск твой охранял – обласкай и помилуй!
Сиянья искал твоего – жду для себя просветленья!
Всесилью молюсь твоему – да пребуду я в мире!
Да будет со мною Шеду благой, что стоит пред тобою!
Милость Ламассу, что за тобою, да будет со мною!
Да прибавится мне богатства, что хранишь ты справа,
Добро, что держишь ты слева, да получу от тебя я!
Прикажи лишь – и меня услышат!
И что сказал я, так, как сказал я, пусть и свершится!
В здоровье плоти и веселье сердца веди меня ежедневно!
Продли дни мои, прибавь мне жизни!
Да буду жив я, да буду здрав я, твою божественность
да восславлю!
Да достигну я моих желаний!
Тебе да возрадуются небеса, с тобою да возликует Бездна!
Благословенна будь богами вселенной!
Великие боги сердце твое да успокоят!

Жрец шесть раз обошел небольшую статую, стоявшую поодаль от основной. В конце шестого круга он сыпанул чем‑то из руки на жертвенный молитвенник. В зале запахло кипарисом. Улугбек поежился.
Ведущий церемонно затянул что‑то высоким голосом, перешел на баритон и плеснул на жертвенник из плошки в правой руке. Раздалось шипение, и запах кипариса сменился ароматом хмеля и чего‑то еще.
«Да это же конопля!» Ученый начинал паниковать.
Дым конопли способен побудить человека к самым разным поступкам: от смеха до хватания за нож. Надо было что‑то делать: бежать, вмешаться, попытаться… спеть что‑нибудь веселое или станцевать.
Улугбек с ужасом понял, что конопля подействовала и на него. Последним усилием слабеющего разума он заставил себя закутаться в портьеру, прикрывавшую вход в зал, где происходило таинство. Для того чтобы наблюдать, он все‑таки оставил себе маленькую щелочку. Хотелось смеяться, но ученый старательно давил в себе порывы встать и захохотать или как‑нибудь иначе обозначить свое присутствие.
Жрец трижды поднял руки.
– Сегодня днем лучи его победили темень, Шамаш идет к нам, возрадуемся и победим хаос внутри нас, как пантера победила змея.
Он поднял с пола таз и под звуки молитвы наполнил его водой из кувшина с высоким горлышком. После чего трижды поднял руки, сопровождая это гортанными возгласами. Остальные повторяли за ним. Во время песнопений жрец слегка покачивал головой, смешно поводя своим кадыком, будто пробуя поправить несуществующее жабо. Этим жестом он кого‑то очень напомнил Улугбеку. Закончив молитву, жрец трижды воздел руки к потолку и громко спросил что‑то у сидевшей спереди укутанной в плащ баронессы.
После чего Эмили Эиглер встала, трижды поклонилась каждому из алтарей и, войдя в таз с водой, сбросила одежды, оставшись полностью обнаженной. Белоснежная кожа ее казалась вылепленной из снега, рыжие волосы струились по плечам и спине, создавая в воспаленном мозгу Улугбека Карловича видения сплетающихся змей, груди призывно торчали в разные стороны, а бедра слегка колыхались в ритме молитвы. Она была воплощением женского призыва и сексуальности. Только глаза ее при этом странно блестели.
Следом за ней поднялся закутанный в плащ мужчина, в котором археолог узнал Генриха. Тот кивнул остальным молящимся и встал перед Эмили на колени.
– Богиня моя, тебе поклоняюсь, – нараспев произнес император слегка срывающимся голосом. – Не я, но боги идут к тебе.
После чего смоченной в воде тряпкой медленно и старательно вымыл ноги, бедра, а потом и промежность, живот и груди стоявшей неподвижно в воде женщины. Жрец плеснул еще что‑то на жертвенник и прошел к застеленному ложу сбоку от главного алтаря.
Стоявшая в воде баронесса трижды воздела руки и произнесла:
– Тебе, о царь мой, посвящаю.
Затем она сошла на заранее подстеленную циновку, а в таз ступил император.
Эмили медленно разоблачила его от плаща, пояса, верхней одежды и штанов. Сапоги германский владыка снял сам перед тем, как вступить в воду. Так же медленно и церемонно теперь уже баронесса омыла Генриха, по мере очищения тела натирая его и себя каким‑то терпким маслом с ароматом ели или сибирского кедра. Закончив, женщина поклонилась блестящему от притираний мужчине и отошла к ложу, возле которого стоял недвижимой статуей ведущий церемонию священник сектантов.
После того как император вслед за баронессой возлег на ложе, жрец поднял руки и провозгласил:
– Возрадуемся же, братья, ибо близок час рассвета.
Под мерный гул молитвы, обкуриваемая легким дымом от чадящих молитвенников, пара с громкими стонами совокуплялась на тесном ложе. По мере учащения фрикционных движений убыстрялся темп молитвы, чтобы в конце взорваться финальным: «Шаммм!» Вместе с этим возгласом Генрих выгнулся дугой, а стонавшая под ним баронесса вскрикнула и обмякла.
Улугбеку стало дурно. То ли дым конопли, то ли вонь приторных масел, чадивших в жертвенниках, а может, нереальность всего происходящего, накладываясь на похмелье и не прошедшую изжогу, вызвали спазмы в желудке.
Чтобы не выдать своего убежища, он, пятясь, вылез из‑под портьеры, за которой пробыл весь обряд, и ползком двинулся к выходу из каморки, подальше от приоткрытой двери в зал, где введенные в наркотический транс молящиеся славили первые лучи восходящего солнца.
В коридоре Улугбек уже побежал.
С рассветом он не без труда нашел спуск во двор, где здорово напугал редких проснувшихся слуг, окатываясь из ведра у бочки с дождевой водой. Поутру в конце марта на поверхности воды часто образовывалась ледяная пленка, но подогревать воду не хотелось. Археолог лил на себя ведро за ведром, благодаря природу за возможность принять такой необходимый, такой освежающий, бодрящий и приводящий в себя душ.
До утренней молитвы, которую императорская свита посещала в полном составе, ему надо было многое осмыслить и пересмотреть в свете открывшихся фактов. В одном он был уверен: верховный жрец, проводивший обряд, был ему знаком. Его манера говорить, слегка склонив голову, акцент – все это Сомохов уже видел, и видел недавно.
Придворному сказителю надо было быстро и продуктивно думать.

Глава 5

1
1939 год. Декабрь. Финляндия

Торвал очнулся, рывком попробовал сесть, но не смог. Руки его не были связаны, ноги свободны, он чувствовал это, но встать не мог. У него не было сил.
Глаза открылись с трудом. Против воли вырвался тихий стон от резанувшего яркого света.
Над лежащим воином склонилась прекрасная валькирия.
Неземной красоты лицо было прикрыто белой боевой шапочкой, одежда отливала сияющей белизной.
– Вальгалла, – прошептал викинг, выдавливая каждый звук из хрипящих легких.
Он был в Палатах Героев. Вокруг лежали такие же великие воины, как и он, ждали, когда их позовут к пиршественному столу, чтобы скоротать время в ожидании Рагнарека. Воины были замотаны в кровавые повязки, некоторые из героев лишились конечностей, но это были они, воины Хозяина ратей… Все это норвежец смог увидеть, только скосив глаза набок. Двигать головой он не мог, так же как и остальным телом. Единственное, что его еще слушалось, – это его глаза.
Торвал улыбнулся. Он не мог двигаться, но он и не чувствовал боли, той боли, которая была последней, что он запомнил в той, земной жизни. После того как маг всадил в него свою колдовскую вонючую ступку.
Наклонившееся над ним лицо валькирии нахмурилось. Прекрасный лоб избороздила морщина. Валькирия что‑то крикнула в сторону, и Торвал с удивлением отметил, что она говорит не на скандинавском наречии, а на измененном эстском диалекте.
На призыв прекрасной воительницы подошел одетый в такой же белоснежный халат белобородый мужчина. Он глянул в глаза Торвалу, покачал головой и начал что‑то делать с рукой викинга.
«Я готов. Ведите меня к Одину», – пробовал шепнуть Торвал, но изо рта не вырвалось даже того хрипа, которым он приветствовал Палаты Героев.
Что‑то теплое разлилось от локтя вверх по телу, заставляя сомкнуться глаза в приятной истоме. Во сне к Торвалу явился Отец воинов и славил его мужество. Было очень приятно.

2

Когда норвежец очнулся в очередной раз, к нему подошел некий толстоватый старичок в черной рясе, что‑то просипел над ним и приложил к губам лучника книжку. Книги Торвал видел. В монастыре на Зеленом острове, где один раз отсиживался от врагов, в доме у ярлов. Читать викинг не умел, да и не смог бы прочитать такие мелкие незнакомые, хотя и позолоченные, закорючки.
Старичок подождал и отошел. Видимо, он спешил. Вскоре над Торвалом склонилось лицо валькирии. Норвежец улыбнулся, ощущая, как растягиваются непослушные губы, и попробовал произнести приветствие. Получилось плохо.
Валькирия улыбнулась, подмигнула и исчезла.
Сигпорсон впал в сон.
Во сне валькирия танцевала вокруг него, размахивая копьем и срывая с себя одежды. Этот сон ему тоже очень понравился.
…В третий раз очнувшись, варяг чувствовал себя много хуже. В груди резало, больно было говорить, дышать, сглатывать, крутить головой. Руки его слушались, но сил хватило только на то, чтобы слегка пошевелить пальцами. Ноги были неподвижны.
Над ним уселся уже знакомый странный белобородый мужчина в белом халате. Он начал спрашивать что‑то на той странной смеси эстского и немецкого, что и в первый раз.
С трудом Торвал попробовал потребовать встречи с Одином, но белобородый только покачал сокрушенно головой, когда услышал хрипы вместо слов. Это отняло много сил. Норвежец начал опять проваливаться в забытье.
В следующем сне он висел на дереве, наколотый на копье. Вороны Отца воинов клевали ему затылок и бок, пробитый копьем Предводителя ратей. Было очень больно. В месте, где оружие бога‑аса пронзило бок, горело так, будто туда всунули головешку.
…Когда он очнулся в следующий раз, над ним склонилась женщина в боевой белой маске. Торвал ожидал увидеть прекрасную валькирию, но из‑за маски на него смотрели глаза старой мегеры.
Знакомое тепло разлилось от локтя, и Торвал ушел в сон в недоумении. Валькирия не может быть не прекрасной.
…Прекрасная валькирия появилась только через несколько пробуждений. Отрезки времени, которые норвежец проводил в сознании, становились все более продолжительными. Часто у него болело в груди, иногда голова. Всегда было сухо во рту. Говорить он не мог, а когда пробовал, кто‑то из окружающих показывал жестом, чтобы он молчал.
Сигпорсон молчал. Он старательно запоминал немногие услышанные слова, вспоминая эстский, улавливая знакомые корни родного норвежского и анализируя незнакомые фразы и словосочетания. Через некоторое время он начал ловить себя на том, что понимает практически половину того, о чем говорят вокруг него раненые воины и персонал.
И еще он понял, что лежит не в Палатах Героев. Он даже не в Вальгалле. Он в каких‑то чертогах, где раненых пробуют исцелить. Лечили люди в белых масках, а валькирия, так ему понравившаяся, была всего лишь их помощницей.
Это его разочаровало.
Внезапно в голову викинга пришла шальная мысль. Если он не в Вальгалле, то и прекрасная валькирия – не валькирия, а значит, это просто красивая женщина, девушка. Может, даже йомфру. Прекрасная, как… Торвал не был скальдом, чтобы описать то великолепие, которое он видел. Значит, он сможет встать, вылечиться и прийти к ней. Прийти здоровым и сильным. И…
Сладостные мысли пролились на воспаленное сознание живительным бальзамом. Сигпорсон растянул непослушные губы в улыбке, подстриженная борода защекотала шею. На душе было хорошо и спокойно…

3

Герой‑норвежец, приехавший в страну‑соседку помогать своим братьям в борьбе против оккупации ее коммунистами, быстро шел на поправку. Его попытки говорить на финском языке были ужасны, что, бесспорно, объяснялось двумя ранами. Было задето легкое. Если б не разъезд финского патруля, герой так бы и остался умирать от потери крови в снегах Карелии. Но, на счастье герра Сигпорсона, разъезд заметил следы лыж и саней и шел по ним. Даже если бы интернационалист не встал на пути агрессора, пробиравшегося в тыл свободной Финляндии, разъезд все равно догнал бы коммунистического диверсанта.
То, что интернационалист сумел справиться с врагом при помощи ножа, сделало из него настоящего героя. В санях стрелки нашли шинели финского образца и автоматы «Суоми». Все говорило за то, что русский шел с диверсантскими, а может, и со шпионскими целями. Потому его ликвидация была двойной удачей.
Непонятно только, как в лесу оказался сам норвежец? Как он вышел к линии фронта и что там делал? К раненому герою скопилось много, очень много вопросов у корифеев военной контрразведки, но, к счастью для викинга, врачи запретили ему разговаривать в течение месяца. Опытные следователи только бесцельно приходили к его постели. А через месяц войскам Финляндии стало не до одинокого раненого норвежца – части Красной Армии все‑таки прорвали эшелонированную оборону финских стрелков и вышли на оперативные просторы. Тут превосходство русских стало просто подавляющим. Правительство Финляндии было вынуждено подписать капитуляцию.
…Когда Сигпорсона выписали из больницы, голубоглазая медицинская сестра Йорри Майлоннен пригласила его на хутор к своим родителям. Отдохнуть, восстановить силы. Торвал с благодарностью принял это приглашение.
За минувшее тысячелетие все разительно переменилось. Но викинга не пугали вонючие машины, возившие людей и припасы. Косилки и жатницы на конской тяге походили на древние колесницы, о которых рассказывали монахи. В окнах домов стояли дорогие стекла, топили дома с помощью каменной или кирпичной печи, а полы в домах были не земляные, а из досок. Викинг прикинул, сколько времени ушло у мастеров на то, чтобы выстругать такое количество досок. Получалось, что из материала, ушедшего на постройку одного дома, можно было построить целый драккар. Торвал покачал головой – такое расточительство всегда неприятно.
Но главное, поменялось мировоззрение: вера в римского Христа стала повсеместной. Потомки хозяев морей больше не ходили в походы на Британию или Ирландию. Теперь они только торговали и старались защититься от более воинственных соседей на Востоке и на Западе.
Все это надо было осмыслить в тиши и спокойствии, которое давал хутор сельского ветеринара, отца синеглазой Йорри.
Потому Торвал с радостью и благодарностью принял предложение.
…А через три месяца в маленькой сельской церкви патер обвенчал фру Йорри Майлоннен, местную фельдшерицу, и герра Торвала Сигпорсона.
Еще через месяц он получил паспорт гражданина Финляндии. Спустя год и один месяц чемпион Финляндии по стрельбе из лука, призер трех международных соревнований Торвал Сигпорсон сразу после награждения очередной золотой медалью был приглашен в сборную Канады по стрельбе из лука. У сборной был крупный меценат, не жалевший денег на любимое детище, но не было достижений. Приглашение норвежец принял. Когда тебе идет тридцать шестой год, а на содержании беременная жена, то надо думать о будущем.
Через год они собирались вернуться из Канады домой.
Шел май 1941 года.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1
ПОД СЕНЬЮ ВЕНЦА…

1
Магдебург

Костя Малышев развлекал почтеннейшую публику уже четвертый час. Начав с классических романсов и баллад Окуджавы, он понемногу перебрал все, что знал и умел наигрывать. Пяток песен уже были исполнены по нескольку раз. Десятиструнная хитарьера была далека по качеству даже от пятнадцатирублевых гитар советского периода. Струны несколько раз рвались, но, на его счастье, у Иоланты был запас. Перерывы Костя использовал, чтобы отдышаться и дать отдохнуть натруженному с непривычки горлу.
Императрица благосклонно слушала музыку, вышивая на пяльцах.
Здесь было принято при чтении стихов аккомпанировать себе на струнных инструментах, вызывая из них с помощью смычка или пальцев более‑менее благозвучные трели. Самые известные барды и скальды могли вывести несложную мелодию, используя виолу или хитарьеру. До переплетения аккордов и перехода тональностей здесь еще не доходили.
Все великолепие своего музыкального, хотя и не очень выдающегося, образования Костя демонстрировал благодарным слушательницам, в душе сокрушаясь от той фальши, которая все чаще слетала со струн.
Но собравшимся в зале дамам было не до обсуждения ошибок при взятии аккордов. При особо ярких диссонансах они слегка поджимали губы, но манера исполнения была нова, песни незаезжены и, несмотря на акцент и странный диалект, исполнялись на родном языке императрицы. А то, что нравится госпоже, нравится и ее фрейлинам.
Когда можно было, Костя брал перерыв и просто наигрывал на гитаре мелодии. Грустные, веселые, сложные и простые.
При этом время от времени он бросал исподлобья взгляды на вышивающую рядом с Адельгейдой Иоланту, баронессу де Ги, как уже узнал он. Иногда ему казалось, что красавица тоже бросает исподтишка на него быстрые взгляды. Но словить ни одну из этих мимолетных стрел он не смог.
– А скажи‑ка, скальд, ты тоже много где бывал? – Иоланта задала этот вопрос скучающим тоном на русском языке с милым акцентом. Правда, внимательный наблюдатель заметил бы, что перед тем, как задать вопрос, она несколько минут не вышивала, а только делала вид, что сосредоточена на иголке и натянутой холстине.
Костя кивнул. За свою жизнь он был практически во всех странах Европы. В основном благодаря программе «Посети четырнадцать стран за десять дней». Быть‑то бывал, но о том, что он там видел, рассказывать было бессмысленно. Потому оставалось молчать или повествовать о тех краях, где не могли быть ни императрица, ни ее окружение.
– Конечно, сиятельная госпожа, чья красота затмевает лучи солнца. – Улугбек перед отъездом советовал почаще применять эпитеты при обращении к придворным и государям. До подобострастности, пришедшей во дворы европейских государей в поздние века, еще не дошло, потому эти обращения были новы и вызывали благосклонность.
– Я был на краю земли, там, где солнце начинает свой бег по небосклону каждый день, – начал Малышев, вспоминая свои командировки на Камчатку.
– Ну и как там? – заинтересованно спросила императрица.
– Живут там кочевые народы, не знающие городов и отвергающие их. Перегоняют свои бесчисленные стада по бескрайним степям. Доят кобылиц и пьют их молоко, а иногда воюют между собой за пастбища и за водопои.
– Ты, наверное, говоришь о половцах копченых? – презрительно скривила губы Адельгейда. Эти рассказы она слышала в детстве от своих нянюшек не раз.
– Простите, ваше величество, но это другие народы. Они называют себя монголами. А половцев я тоже видел.
– Вонючие кочевники – все, что ты увидел по пути к краю земли? – Иоланта не слышала о кочевниках, но уловила отсутствие интереса в устах госпожи и старалась переменить тему.
– Нет, конечно, о прекраснейшая из фрейлин. – Костя впервые открыто высказал комплимент Иоланте. На душе стало тепло и уютно, а девушка зарделась.
Чтобы не дать остальным обратить внимание на залившие щеки и шею баронессы красные пятна, Костя начал новое повествование. Говорил по‑немецки он с трудом, потому старался вести разговоры на русском. Это не нравилось большинству дам, но устраивало императрицу, подходило Иоланте, а на остальных… Ну, в общем, Костя вел рассказ на русском языке.
– Чуть в стороне от монголов, на краю света, живут народы, которые называют свою страну Чайна. У них плодородная земля, на которой живут бессчетные сонмища людей. Они знают чтение, рисование, строят удивительные сооружения и делают такие прекрасные вещи, как ткань, невесомая, как перо, и мягкая, как кожа младенца, шутихи, способные раскрасить ночное небо в яркие цвета в праздник. Им ведома медицина, и человек не умирает от случайной раны, его лечат опытные врачеватели.
Адельгейда нахмурилась:
– То, что ты нам рассказываешь, странно и неправильно, скальд. – Августейшая собеседница нахмурила носик. – То, что их так много, как ты говоришь, а они еще не завоевали весь мир, говорит о том, что их все же меньше. Ну не больше же они Киевского княжества или Хузарского каганата? То, что они знают чтение… М‑м‑м. Они верят в Бога нашего Иисуса Христа и Деву Марию?
Костя честно признался:
– У них свои боги, моя госпожа.
– Вот, – удовлетворенно заключила императрица. – А все знают что если умеешь читать, но не веруешь в Господа нашего, то ждет тебя то, что пожинают распявшие Христа габреи, которым нет пристанища нигде в мире на весь их век.
Малышев мог бы возразить, сославшись на Венецию, Геную и Пизу, но благоразумно промолчал. Адельгейда между тем продолжала развенчивать Костино представление о мире и народах, его населяющих.
– Какие такие здания они могут соорудить, если самые величественные из зданий – это соборы, посвященные Господу нашему? Без веры в Него разве можно сотворить что достойное? А раз у них нет веры, то и здания их – швах, ерунда, не заслуживающая нашего внимания. Что же до врачевания, – она решила не использовать слабо знакомый термин «медицина», – то ежели Бог отмерил тебе мало, то столько ты и проживешь, а пытаться украсть что‑то у судьбы – это язычество и колдовство.
– Разве что крови немного дурной спустить, – немного поколебавшись, добавила Иоланта, на что императрица после недолгого колебания согласно кивнула.
Костя только развел руками, признавая поражение в споре с прекраснейшей августейшей особой. Та гордо обвела зал победным взором. Фрейлины, из‑за незнания языка упустившие суть спора, только хлопали глазами. Одна старая карга, баронесса фон Аушвиц, согласно шамкала беззубым ртом. Иоланта потупила взор и старательно делала вид, что полностью занята вышиванием. Адельгейда легонько вздохнула и кивнула Малышеву. Мол, плети дальше.
– А на самом краю земли, там, где плещутся волны океана, живут народы, которые не знают правителей. Зима там – холодная и длинная, лето – короткое и нежаркое. Земля успевает отмерзнуть только на глубину лопаты.
– Как же они живут там? Чем питаются? – В вопросах рассказчику наконец‑то появилась заинтересованность.
– Летом живут они в юртах из звериных шкур, похожих на те, что используют кочевники половцы. А зимой рубят замерзшее море и строят себе дома изо льда, в которых палят костры из помета своих оленей, которых у них видимо‑невидимо. Ловят рыбу и разводят оленей – тем и живут.
– А не мерзнут? В домах изо льда‑то, – задала очередной вопрос начинавшая поджимать губы императрица.
Костя, не почувствовав подвоха, ответил:
– Нет, ваше величество. Они мажут лица жиром, никогда не снимают одежды и привыкли к холоду.
Адельгейда усмехнулась:
– Знаю я твоих замороженных, скальд. Эти народы живут на берегах Эстланда и за Холодным морем. К ним часто новгородцы на мен ездят, мед и холсты на шкуры менять.
Дочь Всеволода Старого вздохнула и подвела итог:
– Враль ты, скальд, враль и баечник. – Она еще раз вздохнула. – Но делать нечего. Если уж ты только сказки рассказывать горазд, которые я уже слышала, то хоть песни спой, что мне неведомы.
Малышев пожал плечами, согласно кивнул и взялся за хитарьеру.
По залу прокатился очередной струнный перебор.

2

На следующий день к обедне в замок вернулись с охоты германский император со свитой. Вместе со всеми приехал и стонущий и охающий Улугбек Карлович.
Генрих, оценивший состояние своего сказителя, разрешил последнему не присутствовать на обеде, который должен был начинаться через час после прибытия в замок.
Улугбек поблагодарил государя и, широко расставляя ноги, поплелся в комнатушку, выделенную заезжим полоцким гостям.
Захара не было. Молодой красноармеец, у которого кровь бурлила, использовал все свободное время, чтобы изучать замок и город. По утрам он возвращался слегка помятый, но довольный, как кот, объевшийся сметаной. Уроки с пышной Грэтхен пошли впрок: в путешествиях по Магдебургу, которые он предпринимал все чаще, Пригодько уже не нужна была помощь переводчиков. На бытовом уровне он вполне сносно изъяснялся с приказчиками в лавках и виночерпиями в харчевнях.
Горового также не было. Казак переживал вторую молодость, с азартом участвуя в тренировках замкового гарнизона, перенимая особенности боя в пешем строю при рыцарских атаках. К его радости, седоусые ветераны, проводившие учения, пригласили лихо управлявшегося с саблей иностранца на ристалище, где молодые оруженосцы и просто рыцарские сыновья постигали военную премудрость. Горового пригласили для смеха, ведь все знали, что северяне бесполезны в конной лаве. А уж навыки действий с длинным копьем или рубки на скаку с замаха – это для них как греческая грамота. К посрамлению местных, подъесаул с первой же попытки взял на копье мишенный щит и увернулся от ответного удара манекена. Когда же он на спор поднял на скаку копьем обруч с земли, то сам капитан замковой стражи рыцарь Конрад Гопперхильд соблаговолил похвалить иностранца. Теперь казак учил молодежь на ристалище древней казацкой забаве с рубкой лозы на скаку. У немцев получалось неплохо. Страдающему археологу встретился Малышев. Скальд императрицы вчера перестарался и ныне залечивал горло сырыми яйцами и теплым пивом, к вящему неудовольствию августейшей повелительницы и ее миловидной воспитанницы.
– Ну, как охота? – приветственно просипел Костя, подымаясь с лежанки, на которой коротал время до обеда.
Улугбек только отмахнулся:
– Что за охота – дурость одна. – Он неловко присел, охнул, схватился за спину и тут же лег на вторую лежанку, перевернувшись на живот. – Только вон весь зад себе сбил, пока по буеракам скакали.
Костя повел носом. За длительное путешествие они изрядно пропотели и, ввиду отсутствия гигиенических средств, попахивали все. По местным меркам, это был признак мужественности, но «полочане» при первой же возможности старались привести себя в порядок, простирнуть одежонку, поменять носки или портянки, помыться. Сейчас же к густому аромату мужского тела в небольшой комнатке добавился стойкий запах конского пота – дышать становилось практически невозможно.
– Так… Ты тут полежи, отдохни немножко, а я какой‑нибудь чан попробую найти, а то амбре такое, что, думаю, блохи сдохнут… А куда ж мы без них? – промямлил Костя, подымаясь с уютной лежанки. Вчера они втроем перетряхнули все матрацы, заменили сено, постирали и высушили суровый холст, в который сено и запаковывалось. Сейчас тюфячок казался родным и очень удобным, а в комнате до прибытия Улугбека витал, кроме запаха немытых мужских тел, легкий аромат луговых трав.
Сомохов кивнул. После обратного пути он чувствовал себя совсем худо. Сказывались и ночная прогулка, и похмелье, не залеченное традиционным способом.
– Константин Павлович, вы еще мне где кувшинчик пивца захватите, если будет такая возможность, – вяло прохрипел ученый.
Малышев отправился на поиски.

3

К вечеру водные процедуры были закончены. Горячей воды хватило на всех.
Когда свежие, одетые в чистое русичи уселись в своей каморке у стола, Сомохов решился рассказать товарищам о том, что он видел во время ночевки в замке Гаубвиц.
Его повествование вызвало неоднозначную реакцию. Малышев высказался в том смысле, что императору видней, чем заниматься и кому поклоняться. Захар Генриха осуждал, но тоже был против каких бы то ни было действий. Только Горовой сплюнул и заявил, что с христопродавцем он и в сортире на соседнее очко не сядет.
Улугбек подвел черту под своим рассказом:
– Все дело в том, что нынче на Пасху в Пьяченце начинается церковный собор, на котором Адельгейда должна высказаться о богопротивных и сатанистских увлечениях своего супруга.
– Так он же вроде не сатане поклонялся, – неуверенно возразил Костя.
– Для местных теологов Иштар ли, Инанна ли, осел ли или телец золотой – суть есть одно и то же, – резонно заметил ученый, проводивший диспут, лежа на животе. – Сатанинское отродье и еретизм. По‑хорошему, это действительно ересь. А то, что для поклонения выбрали не персонажа библейских легенд, а халдейскую богиню, неважно.
– Но императрица‑то здесь, – уверенно вывел контраргумент Малышев. – И бежать вроде никуда не собирается. Может, и вырвет супругу пару волосин вечером из макушки, но уж точно на развод подавать не будет.
– Тем более что разводы пока еще не легитимны, – подтвердил Сомохов.
Горовой и Пригодько, слушавшие этот диалог молча, переглянулись. Казак замялся, но решил вставить свое мнение:
– Я… энта, сильно сумневаюся, что тут одни дьявольские поскребыши. – Казак подбирал слова. – Тут Пасха через неделю, так мне на кухне казали, шоб болей я мяса не пытау, да самой нядели.
Дальше развить тему гастрономии и приверженности обитателей замка чернокнижию и дьяволопоклонению им не дали.
В дверь постучали, и запыхавшийся слуга сказал, чтобы господа жонглеры изволили идти в залу, потому как их величества боятся заскучать.

4

Энцо Валиаджи нервно расхаживал по комнате. Равула в одежде слуги скромно стоял у входа. Угрюмый капилар в своем коричневом балахоне невозмутимо сидел за столом у окна и лениво жевал утиное крылышко.
Мастер Севера нервничал.
– Так ты говоришь, это те жонглеры, которых заприметили императрица и сам Генрих? – в третий раз переспрашивал он согнувшегося в поклоне Равулу.
Тот только кивал головой:
– Они‑они, мой господин. Скромный раб Лучезарного облазил все лабазы в предместье, нашел новгородский лагерь и узнал, что ко двору были приглашены полоцкие купцы, ехавшие с ними в одном обозе от Любека. – Равула скосил глаза на оплетенную бутыль с вином, стоявшую на столе перед капиларом, но просить промочить горло не стал. – Я проследовал в замок, когда вы изволили быть на охоте… со свитой. Я сразу узнал их.
Энцо закружил по комнате еще быстрей.
– Что же им понадобилось при дворе? Может, они узнали тебя? – Он резко повернулся.
Слуга отрицательно покачал головой и подобострастно затряс худым кадыком:
– Они не могли. Равула у‑у‑у какой хитрый. – На всякий случай он отступил от стола капилара, который во время последней фразы медика бросил заинтересованный взгляд больших миндалевых глаз на шпиона. – Я видел толстого усача на ристалище, а сам был за забором. Певца, который схож лицом с нурманами, заметил у входа в донжон, а булгарин с вами на охоту ездил.
Валиаджи ударил по столу кулаком:
– Точно. Я сам его слушал. Еще удивился, что борода его жидкая и короткая.
Подал голос капилар:
– А четвертый?
Равула засуетился, не зная, в которую сторону кланяться. Наконец он выбрал срединное положение между находящимися в разных частях комнаты воином храма и мастером. Дрожа и постоянно сглатывая слюну, он промямлил:
– Я не видел четвертого, но слышал от слуг, что их четверо. Он, должно быть, в замке скрывается.
Энцо остановился, подумал и присел на край длинной лавки, составлявшей вместе со столом, ночным горшком, шкафом и двумя стульями всю обстановку комнаты.
– Что ж. Это многое меняет. Арестовать их сложно. Адельгейда может вступиться, а ее влияние на Генриха все еще значительно.
Капилар ухмыльнулся и запустил обглоданной утиной косточкой в ночной горшок, стоявший у входа. Попал. Ухмыльнулся еще шире и лениво протянул:
– Я залезу к ним в комнату ночью и зарежу всех. – Он ткнул рукой в сторону Равулы: – Этот слизняк покажет, где они живут.
Придворный лекарь отрицательно покачал головой:
– Нет. Это может не сработать. – Он задумался и, вероятней всего, принял решение. – В охране Храма у Хобурга были двое капиларов и несколько посвященных, мастер Аиеллу. – Энцо Валиаджи говорил, тщательно подбирая слова, стремясь ни словом, ни жестом не обидеть человека, являвшегося воином тайной охраны Храма.
Капилар Аиеллу в ответ только поморщился. Возражать он не стал, решив выслушать контрпредложение мастера Пиония.
Тот нервно теребил край хламиды. Собравшись, он жестом послал Равулу проверить, есть ли кто за дверью. Когда шпион вернулся и уверил, что подслушивать некому, Энцо начал излагать свою идею:
– Адельгейда нам что кость в горле. Император ее любит, даже если спит с шэнгу Эмили. А значит, если мы сможем убрать ее и врагов Лучезарного, то словим двух кроликов одной шапкой. – Он заводился. – Если кто‑то на пиру отравит его супругу, то Генрих с него шкуру спустит, а чтобы тот сразу не сдох, на пытках буду присутствовать я, медик. Если, конечно, император не прикажет сразу отравителю снять голову с плеч.
Пионий довольно потер руки:
– Вот тогда мы и получим двух зайцев.
Капилар вытер жирные губы краем полотенца и заинтересованно взглянул на придворного медика:
– А вы способны нестандартно мыслить, уважаемый мастер. – Это была первая похвала из уст немногословного воина Храма. Энцо почувствовал, что начинает краснеть как мальчишка, которого похвалил требовательный наставник. Он сосредоточился, и тепло от похвалы капилара растаяло.
– Да. Я многому научился в Храме.

5

Вечером в зале императорского дворца было шумно и людно. Охотники хвалились добычей, беззастенчиво перевирая размеры убитых оленей, а остававшиеся при замке радовались, что снова попали в блеск и роскошь дворцовой жизни. Несмотря на приближение Пасхи и ужесточение поста, тут царили пир и веселье. Только вместо мяса на столах были жареные, копченые рыбины, заливное из щук, пироги с грибами и разные маринады и разносолы. Вино все так же текло рекой, а сальных шуточек если и убавилось, то самую малость.
Жонглеры из дальних земель попробовали развлечь публику, но Генрих отказался слушать бренчание на гитаре, а рассказы о дальних странах вновь подняла на смех Адельгейда. Потому «полочане» скромно присели к дальнему концу стола. Улугбека быстро перетянул поближе к себе Жерар Т'Ом, Горового пригласил за собственный столик капитан замковой охраны, впечатленный его подвигами на ристалище, а Захар тихонько исчез в лабиринтах коридоров, заприметив в одном из них сияние знакомых глазок. Сибиряк, в своей глуши имевший дело с женским полом только во время немногочисленных визитов на факторию, попав в место, где женщин было не меньше мужчин, вел себя как мартовский кот, пропадая неизвестно где целыми ночами и отсыпаясь днем.
Только Костя грустно сидел на лавке, тихонько наигрывая на хитарьере несложные мелодии.
Неожиданно рядом с ним опустился на стул невысокий суховатый человечек в широкой коричневой хламиде, из‑под края которой выглядывал краешек дорогого бархатного жакета.
– Разрешите представиться, – начал не сильно ожидавший разрешения незнакомец, произнося немецкие слова с легким акцентом. – Энцо Валиаджи, придворный лекарь его императорского величества Генриха IV.
Костя кивнул. Где‑то он уже видел его.
– Это не вас ли я видел в комнате императора? – наконец вспомнил он.
Медик улыбнулся:
– Абсолютно верно. Меня.
Костя поднялся и церемонно поклонился. Таким образом на его глазах представлялись друг другу дворяне.
– Константин Малышев, купец из Полоцка. Ныне жонглер при дворе его августейшего величества Генриха IV.
Лекарь замахал руками:
– Ну что вы, милейший. К чему церемонии. – Снизив голос до доверительного шепота, итальянец продолжил: – Мы с вами оба служим одному господину, значит, в некотором роде коллеги.
Наступила пауза. Первым ее нарушил Валиаджи:
– Я слышал, вы неплохо играете на этой хитарьере? Или как там называют эту лютню, которую вы держите на коленях?
Костя вынужден был согласиться. В пределах замка он, бесспорно, был лучшим гитаристом. Энцо, улыбаясь так, будто по меньшей мере встретил доброго знакомого, продолжал обволакивать Малышева своим обаянием.
– Это редкий дар, которого я, увы и ах, лишен. – Он поджал губу, выражая вселенскую горечь от того, что не умеет извлекать достойные звуки из этой лютни‑переростка.
Малышев сочувственно покачал головой.
Может, с Захаром или Горовым такие разглагольствования и прошли бы, но фотограф рос в совершенно другое время и в другом окружении. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что придворный медик затеял этот разговор не ради обсуждения своих способностей. Русич приготовился слушать, но итальянец со свойственными ему косноязычием и несдержанностью в речах еще пять минут описывал свои потуги на ниве изучения музыкальных премудростей. К концу этой пятиминутки лекарь, похоже, и сам поверил, что всю жизнь мечтал научиться играть на гитаре. Эта мысль спутала и без того не очень стройное течение его сентенций, и Валиаджи затих.
– А что за типы крутятся около тех двух фрейлин? – Костя кивнул в сторону двух респектабельно одетых рыцарей, с глупым видом топтавшихся у стола хорошенькой фрейлины и ее подружки, которая, по его скудным сведениям, была наследницей крупного манора на юге Германии. Пара тертых рубак из свиты императора начали пир на мужском конце стола, но после здравиц перешли к женской половине.
Пока придворный лекарь собирался со своими мыслями, у Кости крепло убеждение, что собеседник что‑то недоговаривает.
Кинув взгляд в указанном «полочанином» направлении, Валиаджи ушел от ответа:
– Да, поменялись нравы, нет того благородства отношений, что было при дворе Карла Великого. Только в итальянских городах и осталась чувственность отношений и ухаживаний, которую мы утеряли, возможно безвозвратно, после этих варварских разграблений великого римского наследия.
Малышев хмыкнул, но делать замечания итальянцу о том, что тот находится при дворе потомков тех самых варваров, не стал.
Энцо разглагольствовал дальше, вздохами и полунамеками вынуждая собеседника участвовать в разговоре, задавая вопросы.
– Что ж это за навыки, которые мы утеряли, любезнейший? – Костя произнес вопрос в тот момент, когда медик, раздосадованный эпохой и нравами, со скорбным лицом разливал по кубкам перед собой и Малышевым красное итальянское вино из подвалов императора.
Вино было настолько хорошим, что Костя даже пропустил ответ мимо ушей, так что придворному лекарю пришлось повторять свои знания об этикете минувших времен. Он долго говорил о бывшем величии Рима и его граждан, образованности, которую их потомки утратили, о нравах.
– Вот в стародавние времена было принято при светлейших дворах, когда на пиру благородные дворяне прислуживали, ну, там вино подливали, выбирали кусочки понежней… – Лекарь спохватился, что увлекся подробностями, и вернулся к теме: – Так вот, благородные господа прислуживали при столе дам, которые были им близки и по сердцу… Ну, таким образом и честь дамам оказывали, и удовольствие получали. Вон те увальни, видимо, пробуют сделать что‑то подобное. Но неудачно. Как это по‑немецки? Как свинья в лавке ремесленника, делающего глиняные плошки?
– Свинья в посудной лавке? – нашелся Малышев.
– Си‑си, точно. Кабаны, только пятаки бородой прикрыли, – конфиденциально захихикал на ухо фотографу лекарь. – Не то что вы, например.
Пока Костя пробовал понять, к чему клонит медик императора, тот продолжил:
– Вы, видно сразу, образованный молодой человек, на лютне играете, даже меня, старика, за душу берет. Ведь раньше как было? Каждый праздник при столе сюзерена или его супруги, дабы выказать свое почтение и вассальную верность, десятки именитых дворян толпились. Кто свиную ножку поднесет, кто кубок наполнит. – Энцо всмотрелся в задумчивое лицо собутыльника и добавил: – А сейчас? Только эти два кабана похрюкивают у своей барышни. А говорят, такой обычай снова входит в моду.
Малышев задумался.
– А что делать нужно? – Придворный жонглер наконец сформулировал свой вопрос придворному лекарю.
Тот пожал плечами:
– Ну, вино подливать, воду для омовения пальцев подносить, блюда новые. – Лекарь неопределенно махнул рукой. – Быть рядом для разных поручений.
От перспективы находиться рядом с предметом своего влечения Костю слегка зашатало. Все его попытки хотя бы приблизиться к прекрасной воспитаннице императрицы заканчивались провалом, а возможность обменяться фразой или хотя бы словом оставалась очень далекой. Он залпом выпил стоявший перед ним кубок с вином. В голове слегка зашумело, но мысли быстро обрели четкость и ясность.
– Говоришь, снова в моду входит обычай?
Энцо кивнул:
– Да уж. Все новое – это хорошо забытое старое.
Костя помямлил, налил себе для храбрости еще вина и спросил Валиаджи:
– А как думаете, почтенный мастер, смог бы я прислуживать за столом государыни или ее воспитанницы?
Энцо постарался не выдать предательской дрожи пальцев. С непроницаемым лицом он скривил губы, будто думает по сути вопроса, и согласно кивнул:
– Думаю, да. Вы подчеркнете, какую честь оказала вам императрица, пригласив ко двору. – Он уже утвердительно замотал головой: – Да. Думаю, можете. Вы не из дворян, но из тех земель, откуда и Адельгейда. Не из кметов, смердов или ремесленников. А торговцы – это практически рыцари, только в делах мирных.
Малышев попробовал встать, но его придержал Валиаджи:
– Думаю, помощник из подручных виночерпия поможет вам разобраться, какие вина и яства надо подавать к столу. А то вы без опыта можете какой конфуз совершить.
Энцо кивнул в сторону ссутулившейся в углу фигуры, закутанной по самые уши в серую хламиду с длинными рукавами.
– Он в таких делах опытен, – добавил лекарь, видя, что жонглер начинает волноваться. – А я за вас при его и ее величествах похлопочу.
Костя, вперив взгляд в Иоланту, только кивнул.
Валиаджи поднялся, пожелал счастливого вечера и откланялся. Только очень наблюдательный человек мог заметить довольную улыбку в уголках его рта.

6

Когда Костя двинулся к столу императрицы, на него мало кто обратил внимание. Только Сомохов проводил удивленным взглядом выпрямившего спину фотографа, да Горовой, сидевший в обнимку с Конрадом Гопперхильдом, поднялся узнать, куда направляется товарищ. Услышав, что тот собирается прислуживать дамам, он только неопределенно хмыкнул. Но когда Малышев подошел к помосту, на котором были установлены столы германского государя с супругой и ближайшей свитой, то русич почувствовал, что в спину ему смотрят не только казак и археолог.
Подручный лекаря, взявшийся помочь Малышеву в деле постижения придворного этикета, держался чуть позади и вел себя незаметно. Лишь тихонько подсказывал, куда идти, что поднимать.
Обслуживали стол Адельгейды три служанки. Когда к помосту подошел заезжий «полочанин», они пришли в некоторое замешательство.
Костя на уже достаточно неплохом немецком попросил оказать ему честь, разрешив прислуживать при столе августейшей особы, государыни, которая приблизила его, простого купца, к свету дворцовой жизни. Императрица была несколько ошарашена такой просьбой.
Генрих находился уже в состоянии легкого опьянения, что не мешало ему участвовать одновременно в нескольких беседах за столом и постоянно поднимать кубки за здравие и в ответ на чьи‑то пожелания. Он мельком окинул взглядом стоявшего перед помостом и склонившегося в поклоне Малышева и милостиво кивнул. Если жонглер желает прислуживать за столом – его право. Только пусть попробует при этом оказать непочтение тем, кому взялся прислуживать. Мигом загремит в казематы, на пару этажей ниже.
На разрешение мужа Адельгейда только вздохнула. Ее августейший супруг мог быть и более внимательным к тем, кто желает стать к ней поближе. Не иначе как права она в своих подозрениях. Верны слухи – не на охоту отправляется император, а в постель к молодой любовнице. Потому и не смотрит на нее Генрих. Даже, вон, жонглера за его дерзновенную просьбу не палачу отдал, а разрешил прислуживать. С другой стороны, просьба хоть и нестандартная, но попахивает чем‑то оригинальным.
Мода на куртуазность еще не получила распространения в Европе. Но менестрели уже складывали свои первые песни о славных рыцарях и их прекрасных дамах, о сложных правилах поведения, достойных настоящих благородных кавалеров и королев их сердец и устремлений. Конечно, до тех времен, когда из преданий и сказок это превратится в правила поведения, еще оставались века, тем не менее первые почки уже прорезались на тоненьком древе рыцарского этикета.
Бывшая киевская княжна еще раз вздохнула и разрешающе кивнула замершему перед помостом жонглеру. Если тот желает, может прислуживать за ее столом. Правда, вероятней всего, этого полочанина влекло к столу не стремление оказать уважение венценосной чете, а совсем другое.
«Ишь как на Ланочку‑то глазища выкатил», – мысленно констатировала Адельгейда, но виду не подала. Ничего. Пускай у малышки кавалер появится. Повздыхает, попоет – глядишь, и какой из благородных всадников внимание на нее обратит. Тут как с последним яблоком на столе – всегда к нему сразу несколько рук потянутся. Вот и устроится судьба воспитанницы.
Адельгейда против воли усмехнулась тому, как далеко зашла ее мысль.
Костя тем временем уже опробовал на себе обязанности слуги. Главное – следить, чтобы бокал был всегда полон да тарелка не пустовала. А так, что пожелает господин или, как в данном случае, госпожа, за тем и бежать нужно по столам отыскивать.
Иоланта пару раз окинула нового «прислужника» взглядом, и это запечатлелось в сознании русича особенно ярко. Настолько ярко, что нарушило исполнение прямых обязанностей.
Вот уж слуга в бок толкает, кубок наполненный протягивает. Костя оглянулся – куда посуду надо поставить? Слуга кивнул в сторону стола. Видя, что Малышев не следит за ситуацией, он сквозь зубы тихонько подсказал: «Императрице».
Костя спохватился, что начинает терять контроль над собой. Все‑таки вина для храбрости многовато было выпито. Он подхватил кубок и с поклоном поставил его на стол перед Адельгейдой, обернулся поблагодарить своего помощника, но тот уже шел к выходу из зала. Походка слуги медика показалась ему смутно знакомой, да и голос уже его он где‑то слышал.
«Наверное, на кухне, когда завтракал», – пронеслась в голове версия и сгинула в недрах памяти. Все устремления сейчас были направлены на сидевшую рядом с императрицей баронессу де Ги. Юная красавица демонстративно не обращала на него внимания, а на попытки Кости заговорить только поджимала губы и отворачивалась.
– Да здравствуй сто лет еще, государыня, да будут твои года наполнены счастьем и удачей! – загромыхал рядом знакомый голос. Кондрат Будимирович с громадным, окованным медью рогом в руках, пошатываясь, шел к помосту германских владык. Видно, темп потребления вина, навязанный бывшему сотнику размерами его столового сосуда, оказался для организма слишком велик. Киевского воеводу пошатывало. Но, несмотря на заметное опьянение, а может, и именно из‑за этого, он стремился выразить свои верноподданнические чувства.
Размахивая рогом, он зашел на помост напротив императрицы.
Лоб воеводы напрягся, а борода встопорщилась. Он подбирал слова для следующей здравицы. В момент, когда на челе, перетружденном мыслями, появилось озарение, а уста сотника начали открываться для продолжения здравицы, коварные ноги нанесли их обладателю непоправимый удар. Они подогнулись. Говоря простым языком, грузный сотник киевского князя и посол при дворе германского императора спьяну навернулся с помоста. Шум был такой, будто сотню мешков с неизвестной еще здесь картошкой скинули с высоты в несколько метров. В то время как слуги подымали перестаравшегося в проявлении чувств Кондрата Будимировича, Адельгейда с трудом сдерживала смех.
Когда сконфуженный сотник отряхнулся и принял более‑менее прямое положение, дочь Всеволода Старого встала, взяла со стола перед собой сосуд с вином и собственноручно поднесла его воеводе:
– Негоже, Кондрат Будимирович, после такой здравицы кубок не поднять.
Тот радостно осклабился, разухабисто схватился за тонкую ножку серебряного фужера, лихо опрокинул в глотку его содержимое, поднял высоко и перевернул вверх дном, чтобы показать, что ни грамма не пропало.
А затем рухнул прямо на еще не отошедших от него слуг.
Императрица, потом император, а затем и весь зал захохотали. Пир, несмотря на ужесточившийся перед Пасхой пост, становился нескучным.

7

Косте так и не удалось толком поговорить с Иолантой.
На все его попытки заговорить баронесса, помня утренний разговор с госпожой, только встряхивала выбившимися из‑под чепца локонами и отворачивала голову. Что ей какой‑то там купчишка, возомнивший себя миннезингером? Разве что кубок поднести да мелодию на хитарьере наиграть. Ее интерес должен быть на той стороне помоста, где собрались славные рыцари германского государства, маркграфы и бароны.
А сама помимо воли нет‑нет да и поглядывала через плечо на суетящегося у стола Костю.
Ишь ты, он и повыше этих всадников, да и в плечах пошире. Был бы рыцарем хотя бы… Ведь, если присмотреться, благородные всадники все бородами заросли и пузатые, а как встанут на ноги, тому же жонглеру полоцкому только до плеча, а то и до груди достают. Не то что этот.
Иоланта оборвала свои мысли. Так до разных гадостей додуматься можно. Ну и что, что рост и плечи широкие, да улыбка белая, да руки мягкие, такие сильные… Иоланта разулыбалась, пока ее в бок не толкнула заметившая это императрица. Баронесса де Ги поперхнулась. Ну и что, что рост высокий. Вот у Ганса Дебила, которого они за жонглером с утра посылали, рост и плечи и повыше, и пошире, а толку? Дебил, одним словом. Полочанин, правда, еще и на хитарьере… Иоланта на этот раз уже сама одернула себя. Оказывается, она только об одном и думать может. Как деревенская простушка какая. Те тоже только о своих «бычках» могут говорить. Фу‑у‑у! Баронесса она или нет? Ну‑ка напрягись.
Иоланта повернула голову к столу, за которым собрались маркграфы и бароны. Вот, например, барон де Жиро – статен, именит. Немного полноват в свои тридцать, но зато какая воинская слава! Борода в жиру топорщится? Так это признак мужской силы. Волосы длинные, засаленные? Так то говорит о неукротимости. Кого хочешь спроси, любой подтвердит! Правда, в бороде кусочки чеснока застряли от завтрака, да и зубы в боях барон подрастерял, но зато как лихо кубок за кубком пьет… Да‑а‑а… С таким пузом и немудрено. Иоланта поправила себя: не с пузом, а с таким могучим телом. Вот так правильней. И сидит недалеко от императора. И не женат, вдовец. Правда, о смерти жены какие‑то слухи нехорошие.
Иоланта вздохнула – не получалось. Этот жонглер как‑то привлекательнее казался.
Ладно.
Вот сидит баронет фон Ришвиц. Молодой, телом статен. Пониже жонглера полоцкого, но все равно – высок. В битве при Шауве ему гупиллоном лицо задели, так его нос картошкой сейчас на раздвоенный клюв похож. Грозен очень! Лицо красное, обветренное. Борода подстрижена по моде последней – следит за собой баронет. Ему еще искать невесту. Плащ бархатный весь в золотых фениксах, пояс золотой и к нему перевязь, тоже золотом шитая. Не знала бы, что рыцарь, за ремесленника можно принять. Те тоже на выход какой разве что не в перья страусиные наряжаются. Недостоин христианина такой расфуфыренный вид…
Иоланта снова вздохнула. Не получается выбрать принца мечты. Все мысли на этого проклятого жонглера, купчишку из земель гардарикских скатываются.
«Ну и ладно. Тогда вообще о женихах возможных думать не буду», – решила твердо баронесса де Ги и повернулась к стоявшему у стола Малышеву.
– Подай‑ка ты мне вина, но только французского, а не итальянского, – с невозмутимым лицом заявила она Косте. Вино на столе было лишь итальянское, значит, за французским ему в подвал к виночерпию идти надо. А там, с глаз долой – из сердца вон. Иоланта улыбнулась, когда спина жонглера исчезла в лабиринте коридоров. Вот так вот правильно.

8

Захар проснулся поздно – солнце уже встало, и за окном вовсю заливались в замковом саду птахи. Но все равно получилось раньше всех в комнате. Вчера постный пир продолжался за полночь, так что остальные еще добрый час спать будут.
Сибиряк усмехнулся, глядя, как ворочается во сне фотограф. Вот ведь неплохой парень, а подфартило так втюриться. Да в кого, в баронессу местную. А здесь баронесса это даже главнее, чем дочка графа там, в России. Захар поправил себя – не графа, конечно, а, например, председателя облисполкома. Видел таких промысловик. Они все в кринолинах, рюшечки там, бархат. Когда один раз на праздник их учебку в клуб отпускали, то эти фифы стояли поособь. С такими же хрычами важными кадриль выходили отплясывать. Тьфу, одним словом.
Не то что его Грэтхен.
Красноармеец потянулся. Вот ведь подвезло, так подвезло. Там, у себя, он и двух слов связать не мог с девушкой. Да с лица простоват, да и одет без разных там вельветов. А тут, так прямо первый парень! Все девки дворовые пялятся. Вон Грэтхен, на что уж девушка ладная да славная, на него запала. Всю ночь вместе, значит, на…
Захар вспомнил жаркие объятия своей новой подружки, ее округлые формы, тонкую белую шею с дивной ямочкой. Ему здесь определенно нравилось. Просто не надо на таких, как эта баронесса, заглядываться. Он пробовал донести эту идею до Кости, да что толку. Одним словом, любовь зла, а вокруг козлы одни.
Пригодько тихонько встал, оделся в чистое высохшее белье и пошел на кухню. Неделя, может, и постная, торжественные молебны, крестный ход и все такое, но если по утрам живот не набить, то и день насмарку навроде.
Сибиряк ловко вкрутился в толпу слуг, сгрудившихся перед входом на кухню. Вместо привычного аромата поджариваемой рыбы и тминного аромата похлебок его встретил встревоженный гул голосов дворовых, оживленно обсуждавших что‑то.
Немецкий язык стараниями Грэтхен и Улугбека Карловича у Захара за последнее время значительно окреп, но, видать, еще недостаточно. Как красноармеец ни вслушивался, понять, о чем речь, он не мог. Только уловил, что разговор крутится вокруг чьей‑то смерти. Да несколько косых взглядов приметил. К таким зырканьям он начинал привыкать. Грэтхен была очень популярной девушкой, и нашлось немало обиженных ее выбором. Но до открытого выражения неудовольствия дело не доходило ввиду широченных плеч Захара и его подавляющего преимущества в весе и росте над любым из придворной шушеры.
Теперь же взгляды стали даже немного вызывающими.
Неожиданно кто‑то тронул его за локоть. Почти неуловимое касание было произведено явно для привлечения внимания. Захар обернулся. Грэтхен, не глядя на него, прошествовала в уходящий к северному крылу коридор. Если бы не легкий толчок за секунду до этого, он бы подумал, что она и не заметила его. Помедлив пару секунд, Пригодько пустился ей вслед. В спину ледяными стрелами уперлись взгляды собравшихся.
Он догнал подружку не сразу. Швырнув миску с очистками под ноги, Грэтхен кинулась на шею «полочанину».
– Что ж вы наделали, тебя же на кусочки порежут! – заревела белугой очаровательная служанка.
– Да что случилось‑то? – не понял причину такого бурного негодования сибиряк.
Грэтхен замахала руками:
– Он не знает, вы на него посмотрите, он здесь, передо мной стоит и строит из себя аббата Клюнийского! – Немочка оглядела притихшего Пригодько и, охнув, потянула его за рукав в боковую ветвь коридора. По дороге она жарко шептала скороговоркой. Захар понял, что начинает терять смысл монолога. Он решительно остановил Грэтхен и потребовал, чтобы она медленно и внятно объяснила ему, что происходит.
– Что происходит? Что происходит? – Грэтхен даже притопнула в гневе ножкой. – Весь двор с утра на углах, а он спрашивает, что происходит!
Немного остыв, она все‑таки согласилась посвятить Захара в события последней ночи.
– Умер Кондратий, сотник государыни! Отравили, так лекарь сказал. – Служанка сделала театральную паузу. – А на пиру он из рук императрицы пил. Ну?
– Что – ну? – не понял Захар.
Грэтхен воздела руки, призывая небеса в свидетели, что уж она‑то объяснила все этому стоеросовому дурню.
– Да то, что Адельгейда кубок взяла из рук того полочанина, что ей прислуживать полез вчера. А значит, как приедет император, съехавший с утра лис потравить, то потянут вас к катам на дыбу. Вот что!
Девушка еще пару минут пересказывала красноармейцу слухи и предположения, бродившие по кухне и двору. Внезапно она резко сменила тон и кинулась обниматься:
– Повяжут тебя, бычок мой ненаглядный. Поведут под белые ручки в сырые подвалы, будут руки‑ноги выкручивать, пока не скажете, кто приказал императрицу отравить да на императора злоумышлять. – Грэтхен разревелась. – Останусь я одна‑одинешенька. И некому меня утешить будет.
В последнем Захар сильно сомневался.
– А за себя не боишься? – спросил он.
Немка пожала плечами:
– А что я? Мое дело бабье.
Красноармеец задумался. Дело и правда пахло керосином.
– Идти мне надо, Грэтхен. – Захар развернулся к коридору, уходившему в сторону их комнаты. Уже на ходу он добавил: – Спасибо, красавица.
Вслед ему глядели заплаканные глаза. Только губы тихонько шепнули:
– Беги‑беги, дурачок.

9

– Подъе‑е‑ем! – Пригодько ворвался в комнату, как сирена сбора на построение в казарме.
Только вместо спорого глума сыплющихся на пол босоногих красноармейцев его приветствовала одинокая подушка. Костя, уставший после бессонной ночи, запустил в причину шума тем, что было под рукой.
При повторной попытке разбудить товарищей в Захара полетел уже табурет.
Только через пять минут криков, мата и угроз применить воду «полочане» продрали глаза и расселись по топчанам.
Сибиряк был краток:
– Помер Кондрат Будимирович. Все думают, что это мы, то есть Костя его отравил.
– Нам‑то гэта на кой? – не понял Горовой.
– Говорят, что мы государя и государыню отравить хотели, мелодиями и рассказами одурманили. Приедет Генрих, нас точно под замок и к палачам. На кухне так все говорят… Вот.
После таких слов задумались уже все.
Первым подал голос Улугбек. Он и Горовой были самыми опытными из присутствовавших, и ученый всегда чувствовал на себе ответственность за всех.
– Ситуация выглядит абсурдной. Думаю, нам стоит пойти к императору и объясниться.
Но Малышев не поддержал эту идею:
– Да уж. Объясниться… – Он передернул плечами. – Насколько я помню исторические заметки, нас к нему и на пушечный… на выстрел из лука не пустят. И я не хочу, чтоб мне под ногти засовывали иголки и растягивали на дыбе, а я должен буду излагать при этом свое виденье вчерашнего вечера. Бр‑р‑р.
Он очень ярко представил характерную картину допроса, сохранившуюся в памяти благодаря книгам о Средневековье.
Улугбек Карлович уверенно заявил:
– Все стереотипы о пытках, которые были распространены в эти века, – глупости и мракобесие.
Подумав, он решил немного развить эту тему:
– Да, на определенных этапах в некоторых странах применялись негуманные, по меркам просвещенного общества, средства допроса…
Костя перебил разошедшегося в ораторском пылу ученого:
– Это дыба и испанский сапожок?
Сомохов пожал плечами:
– Да, и это тоже. – Он постарался вернуться к теме своего заявления. – Но все‑таки в большинстве случаев наши предки, а значит, окружающие нас люди, старались решать возникавшие вопросы методом логических рассуждений. И искали прежде всего несоответствие в поступках и заявлениях испрашиваемого. То есть несоответствие того, что говорит допрашиваемый, и того, что он делал. А здесь у нас позиции крепкие.
Малышев хмыкнул:
– Это насчет того, что мы приехали из Полоцка? Или, может, кто‑нибудь из нас был в местном Алжире? Или, как вы его назвали, Улугбек Карлович?.. В далекой стране за Измайловым морем?
Ученый задумался.
Горовой молча складывал пожитки. Захар деловито запихнул остатки ужина в свой походный сидор и начал распаковывать пакеты с оружием.
– Позвольте, милейший, это вам зачем понадобилось? – не выдержал Сомохов. Он по‑прежнему находился в легкой прострации и на возникшую активность окружающих поглядывал с некоторой долей философского пренебрежения. Но вид оружия в руках деловито шуршащего красноармейца пробудил его от расслабленности.
Захар промолчал.
За него ответил Малышев:
– Это правильно. Может, они сейчас за нами придут.
Сомохов вскипел:
– Ну уж нет. Я не позволю, слышите, не позволю устраивать бойню среди исторических личностей Германской Империи! Может, они будут города закладывать, библиотеки открывать! А вы их на тот свет отправите?
Костя посмотрел на разбушевавшегося ученого, как добрый родитель на непутевого отпрыска. В своих очках разошедшийся археолог и впрямь слегка напоминал гимназиста‑переростка.
– Вы знаете, Улугбек Карлович, если мне предложат выбор: отправить на тот свет кого из местного бомонда или пожертвовать, ну, допустим, мизинцем на ноге, то я предпочту мизинец оставить…
Пригодько не понял, зато Горовой расхохотался.
– Костик дело кажеть, ваш бродие, ну что нам за дело да каких‑то там немчур поганых? А ежели они нас тут зажучат, то без ружей можем и не выйти.
Улугбек Карлович поперхнулся. Такого пренебрежения историческими последствиями собственных поступков он не ожидал. Добил его Костя:
– Да к тому же мы же уже одного из местных авторитетов отправили в его… эту самую… Вальгаллу. – Он ухмыльнулся, глядя, как вытягивается лицо ученого. – Ну, того самого, который на пиратском корабле был, а его Захар славно так приметил.
– Ну, это же ради спасения, – промямлил археолог.
– Так то ж для того ж, – уверенно добавил казак, деловито проверяя спусковой механизм револьвера.
Они споро запаковали все вещи. Первым идти вызвался Пригодько, выучивший лабиринты местной архитектуры как в пределах замка, так и в городе. Вторым шел Горовой. Он, самый здоровый из отряда, хоть и уступал в росте Малышеву, был, несомненно, самой боеспособной единицей. За ним – Сомохов и Малышев.
Однако, как только они вышли из комнаты, где провели последние дни, в спину раздался повелительный окрик:
– Именем императора, стоять и не двигаться!
Из коридора к ним бежали человек пятнадцать стражников во главе с седоусым рыцарем.
На свое несчастье, ученый замешкался. Вместо того чтобы, как остальные трое, припустить по коридору, он остановился. Мгновение спустя в его грудь врезалась булава первого из преследователей.
– Брать живыми, – донеслось из‑за спин.
Потерю Сомохова «полочане» заметили только через пару коридоров.
– Ах, вы ж! – рявкнул Горовой, разворачиваясь к преследователям.
Тройка беглецов уже выскочила к воротам, ведущим во внутренний двор замка. Оттуда – мимо полусонных стражников, через сторожевую башню, открытую днем в город, и – свобода.
Подъесаул заревел, как раненый бык, и повернул назад.
– Куда? – прохрипел Костя, проносясь мимо.
– Они ж, курвы, Улугбека Карловича взяли, – зарычал казак.
Малышев притормозил.
– Если нас здесь повяжут, а нас здесь точно повяжут, ни я, ни вы ему не поможем, Тимофей Михайлович.
Пудовые кулаки казака сжимались и разжимались с быстротой, которой бы позавидовал любой мастер восточных единоборств.
Костя выдал последний довод:
– Без Генриха его не казнят, а мы его ночью выручим. – Он уже уверенней потянул Горового за рукав. – Этого они от нас не ждут.
Казак вздохнул:
– Точно… Ночью. – Он повернулся к Малышеву: – Но этой ночью вярнемся. Мне без Карловича никак нельзя. Я ж за його головой, ежели чего.
Костя хмыкнул:
– Вернемся… Зуб даю.
Через десять секунд трое русичей, пинками разогнав разомлевших на мартовском солнце коротышек‑стражников, вырвались в город. Вонючие узкие улочки легко укрыли троих одетых в скандинавские одежды пришельцев – во временной столице Германской империи было много иностранцев, и на бегущих, а потом и просто прогуливающихся варваров никто не обратил внимания.

10

Улугбек потерял сознание всего на несколько минут, но, когда его глаза снова обрели способность видеть окружающий мир, он почувствовал себя так, будто недавно родился. Ноги и руки ученого были туго связаны толстыми волосяными веревками, а рот закрывал кляп. В довершение всего, на голову придворному сказителю надели пыльный мешок, в котором дышать было практически невозможно. Археолог не видел, где находится, но чувствовал, что его довольно грубо волокут по лестницам и переходам, слабо беспокоясь о том, что во время транспортировки голова и копчик пленника больно бьются о выступы и углы.
Ученый попробовал привлечь внимание мычанием, но добился только чувствительного пинка. В груди все горело от чудовищною удара дубинкой.
До окончания своего вынужденного путешествия Сомохов старался не подавать признаков жизни. Через десять минут, за которые он успел насчитать минимум пять лестниц, задержанного доволокли до конечного пункта. Тело ныло, в ушах стоял гул от постоянных ударов о ступеньки. Ученого кинули в угол.
Тут же археолог почувствовал, как кто‑то начал надевать на его ноги кандалы и заковывать руки в наручники. Невидимые враги споро переворачивали недвижимое тело, снимая волосяные веревки и заменяя их железными обручьями. Время от времени, чтобы пленник не расслаблялся, на спину обрушивался пинок или короткий удар. На счастье, палач или его подручный не отличался телосложением от типичных местных жителей, и удары носили скорее профилактический характер.
После того как «полочанина» растянули на цепях у стены, с головы его сняли мешок.
По запаху и сырости Сомохов уже догадался, что находится в подземелье. Теперь он мог в этом удостовериться.
Квадратный зал с низкими потолками, затянутыми разводами от воды и плесени. Темные углы, до которых не доходил свет от единственной лучины у входа. Две расплывшиеся личности с маленькими поросячьими глазками и мясницкими фартуками и знакомая фигура придворного лекаря за их спинами. У стеллажа, украшавшего собой всю стену, стоял маленький суховатый старичок с бодрыми горящими глазками. Короткая седая борода была ровно подстрижена, длинные руки незнакомца заканчивались тонкими сильными пальцами, которые впору было увидеть у музыканта.
Незнакомец представился:
– Иоганн Пыгнар. Главный дознаватель его императорского величества.
После представления дознаватель улыбнулся.
Сомохов попробовал хорохориться:
– По какому праву? Да что вы себе позволяете? Я государю буду жаловаться!
Дознаватель улыбнулся широкой добродушной улыбкой старика, которому приходится выслушивать реплики несмышленыша:
– Жаловаться вам, герр Сомохх, можно будет лично Господу Богу нашему, да и то, ежели Он удосужится вас выслушать.
Улугбек Карлович присмирел.
– Это ошибка какая‑то. Я к отравлению киевлянина непричастен, – промямлил смутившийся археолог.
Дознаватель напрягся и кивнул головой. Одно из свиных рыл метнулось к небольшому столику в углу и зашуршало, готовя перья и чернила.
– Думал я подождать до прихода отца Анвульфия, но коль вы сами начали говорить… – Пыгнар сделал театральную паузу. – Пиши, Брого. Дознаваемый при задержании начал открещиваться от отравления Кондратия, сына Будимира, сотника и советника императрицы Адельгейды. Хотя никто ему не сообщал о смерти последнего и тем более о его отравлении.
Дознаватель сделал небольшую паузу, наблюдая, как лицо археолога теряет цвет, превращаясь в безликую белую маску.
– Что говорит о его знании об отравлении сотника Кондратия и несомненной сопричастности к этому.
Брого, старательно сопя, выводил скрипучим пером на пергаменте произнесенную фразу.
– Посему считаю необходимым применить к испытуемому форму допроса с пристрастием, дабы уличить его в расхождениях в словах и поступках и избавить зерно истины от сора злословия, – вычурно добавил Пыгнар, поворачиваясь к заерзавшему археологу. – Вы, северяне, говорят, очень крепкие мужи, к боли практически равнодушные.
Он прошелся вдоль стеллажа, походя перебирая развешанные на нем щипцы, колотушки, иглы и плоскогубцы.
– Любопытно будет посмотреть.
В дверь влетел запыхавшийся молодой монах.
– А вот и отец Анвульфий, любезнейший.
Улугбека от тона передернуло. Он проклял себя за длинный язык и решил молчать до тех пор, пока сможет выдержать.
Видимо, это желание нашло отражение на его лице, потому что Иоганн радостно осклабился и удовлетворенно кивнул:
– Это всегда приятно мастеру, когда ему приходится выкладываться и творить что‑то неординарное ради достижения своей цели. Я вижу, вы готовы предоставить мне такую возможность.
Он кивнул одному из подручных:
– Начнем, пожалуй, с вот этой вот презабавной штучки.
…Через минуту из казематов донесся первый нечеловеческий вой. Главный дознаватель его императорского величества знал толк в своем деле.

11

Трое беглецов споро прошли через Магдебург – из района, где селились богатые купцы и придворные, до трущоб бедноты, где по ночам ошивались шваль и бандиты. По дороге Костя приобрел местную одежду. Хобургские наряды кидались в глаза, что вкупе с высоким ростом делало их слишком заметными.
Переждав до ночной стражи в одной из харчевен у городских стен, беглые русичи начали обсуждать свое незавидное положение и перспективы.
Первым высказался Горовой:
– А я ж казау, шо трэба тикать звидсюль. А не рассиживать с царом гэтым. – Казак глубоко вздохнул. Он был самой колоритной личностью среди «полочан» и выделялся в любом месте и в любом одеянии. – Зараз жа нас, мабуть, на усих шляхах по кардону шукать будуть.
Захар согласно кивнул. Своего мнения он не имел, но по молодости любил прислушиваться к старшим.
Костя подтянул поближе к себе кувшин пива, заказанный на всех. Финансы беглецов оставляли желать лучшего. На те деньги, что у них были, они могли позволить себе купить одного коня и сыто прожить неделю. Да и то только на фоне общей нищеты, пришедшей в Европу после нескольких голодных лет. Четыре года в Германии и Франции были неурожаи, и о нормальном существовании могли говорить только зажиточные купцы и экспортоориентированные ремесленники из крупных городов. По селам гулял мор. Урожай этого, тысяча девятьсот пятого года мог выправить общее нищенское положение, но до сбора его оставались практически вся весна и лето. Значит, просто попроситься на ночлег, рассчитывая на гостеприимство взамен на байки о дальних странах, им не удастся. А еда стоит денег.
Кроме того, Германия была одной из немногих стран с сильной центральной властью, а значит, избавиться от преследования императорских ищеек за пределами Магдебурга легко не получится.
Самым простым решением была бы попытка пробиться в Северную марку, земли западных славян. Этот регион начинался от реки Эльбы, то есть сразу за Магдебургом, и заканчивался берегом Одера и территорией Польши. Бодричи, которые не любили католическую империю, еще чтили своих богов. При удаче затем можно было бы проскользнуть через польские земли к Полоцку или Киеву. Но такой вариант, вероятней всего, пришел в голову не им одним. За день мимо харчевни, где они заняли дальний угол, пронеслись полтора десятка конных отрядов. Все в сторону Эльбы.
Можно было попробовать вдоль реки пробраться в земли Богемии. Чешский король был вассалом германского императора, но вел свою политику и искал своих преступников. Там было бы спокойней.
И наконец, можно вернуться, как пришли: вниз по Эльбе до Дании и морем в Новгород. Но и здесь, вероятно, их будут поджидать.
За те несколько дней, что они мирно провели при дворе, археолог умудрился достать и неплохо перерисовать карту местных земель. Вокруг этого лоскутка бумаги сейчас и сгрудились товарищи по несчастью.
После недолгого разбирательства с масштабами и названиями городов Костя предложил пробираться вдоль притоков Эльбы в глубь империи до Баварии и уже оттуда направиться в чешскую Богемию.
Немного смущало отсутствие активности в самом городе. Не бегала стража, не скакали рыцари, не трясли торговцев и праздных гуляк. Будто то, что «полочане» скрылись из города, было неопровержимым фактом. Других причин появления выездных отрядов на дороге к Северной марке выходцы из двадцатого века и представить не могли.
Но перед тем как бежать из Магдебурга, требовалось запастись транспортом и выручить Сомохова.
– Коня нам надобно, куда ж без коня‑то? – сказал Горовой.
Никто не возражал. Правда, денег хватало на не лучшую лошадку. К рынку лошадников, который находился за пределами городских стен, пока еще не стемнело, послали молодого Захара. Он уже вполне сносно изъяснялся по‑немецки, умел торговаться и не так выделялся среди местных. Вместе с телегой, или хотя бы седлом, если денег будет совсем не хватать, он будет ожидать остальных беглецов на франкфуртской дороге у пролеска через час после полуночи. Взяв полупустой кошель с последними серебряными марками, Пригодько обнялся с Горовым, пожал руку Малышеву и исчез в трущобах города.
На долю оставшихся в харчевне приходилась миссия по освобождению археолога.
План излагал Костя:
– Я лет пять назад увлекался учением древних японских воинов, нинджа или ниндзя, – начал он издалека. – Это были прекрасные воины, способные пробраться в защищаемый тысячью охранников замок и вынести оттуда все, что надо, или убить того, кого надо.
– Ворюги, что ль? – не понял Горовой.
– Да нет, что ты. Говорю же тебе, воины великие. Когда я обучался в додзе, учитель много читал о них. Даже учил по книжке.
– Ну и что, научил? – засомневался казак, скептически относившийся к премудростям войны, которые могли быть получены не на поле, а в кабинетах или из книг.
– Ну вот, например, красться как змея, – начал Малышев, но, увидев, как вытягивается лицо у подъесаула, поправился: – Могу бесшумно двигаться в ночи, гипнозу учили, как человека вырубить одним касанием. Да много чему.
– И что, умеешь все это? – все еще не верил подъесаул.
– Да не так чтобы часто пробовал, но я с тех пор столько книг прочитал, – завелся Костя. – У моей бабушки на чердаке любил, знаешь, усесться и тренироваться. Я такую книгу купил переводную! Ее один из наставников этих самых нинджа написал. Как дышать, чтобы силы беречь, как двигаться, как бить и бегать – все там было.
– Да видал я этих япошек, от земли вершок с кепкой, с косами бегают. Под Порт‑Артуром за одного русского десяток ложили. Каб не гэты злодеюки с генштабу, так мы б усю Япон‑мать‑ее‑ландию раком поставили. – Горовой уже скептически окинул взглядом притихшего Костю и добавил: – Вон у меня у сотне казак быу, пластун Мыколка Швыд, так той восемь языков из японских окопау вынес. А ты – нинжа, нинжа. Тьфу!
Костя засопел:
– Да ладно тебе. Вот увидишь. Я тоже могу.
Только нежелание портить отношения перед выполнением важной задачи заставило не разгореться этому спору далее. Это – да отсутствие пива в единственном заказаном ими кувшине. Решение перенесли на ночь, когда пойдут освобождать Сомохова. А пока «полочане» перетряхнули мешки, избавляясь от ненужного, достали одежду потемней и попробовали прикорнуть до полуночи. Молчаливых иностранцев в харчевне старались не беспокоить – а то, не ровен час, за запакованные в холстины мечи и секиры могут схватиться. Так они и провели следующие пять часов.

12

– Да я его, этого кобеля, я его… – Императрица потрясала пяльцами.
Она набрала воздуха в легкие, собираясь перечислять кары, но внезапно, будто что‑то в ней сломалось, Адельгейда кулем села на пол и разрыдалась.
– Я его… – доносилось сквозь всхлипы.
Иоланта спрыгнула с лежанки и опустилась у ног госпожи и подруги.
– Я его… – твердила, рыдая, молодая обманутая жена.
Переливы всхлипов сменялись стенаниями и стонами.
– Я ничего ему сделать не смогу, – наконец выдавила она из себя, шмыгая носом. – Ну вот где он? Меня травят, последнего верного человека со света сживают, а он у этой потаскухи. Думает, своей охотой хоть кому‑то здесь мозги может запудрить. Козел!
Иоланта, как могла, утешала.
– Ну и ладно. Подумаешь, изменил разок, – сказала она и уверенным тоном добавила: – Все они так делают. Это в натуре ихней.
Адельгейда положила голову на плечо своей хрупкой утешительницы:
– Да он же меня на руках носил. Клялся, божился. Он же ни на кого уже год не смотрел.
Иоланта поглаживала ее голову, баюкая и покачиваясь. Адельгейда понемногу приходила в себя.
– Я же только… Он же… – И уже возмущенно: – Какой же гад он!
Иоланта кивнула.
Адельгейда напряглась.
– Это же он меня отравить хотел! – Глаза императрицы налились слезами. – Через итальяшку своего. Знаем, какой из него медик. Отравитель! Этот купчишка перед тем, как к столу идти, с лекарем шептался. А потом исчез, как и не было!
Баронесса застыла, ладошкой сдерживая вскрик. Видимо, эта мысль пришла в голову не одной дочке Всеволода Старого. Адельгейда продолжала:
– Чтобы к этой шлюхе подзаборной, к этой козлиной баронеске ездить с моей могилки. А меня на погост свезти. Не получилось в этот раз, завтра еще попробует!
Она разревелась еще пуще.
– Что же делать‑то?
Иоланта сглотнула. Нехорошая мысль лезла ей в голову, но избавиться от этого она не могла. Выдержав внутреннюю борьбу, воспитанница августейшей особы тихо прошептала:
– Бежать вам надо, ваше величество.
Рыдающая Адельгейда осеклась:
– Как бежать? Куда?
Она секунду подумала и уже серьезным тоном добавила:
– Папенька умер, братьям не до меня. Да и ехать к ним через поляков или угров. А они меня выдадут Генриху.
Иоланта замотала головой:
– Нет. Туда не надо.
Итальянка быстро и тихо зашептала то, что кипело и лилось из маленького, но отважного сердечка:
– Мой замок на границе владений маркграфини Матильды и Генриха. Тятенька был сам себе сюзерен, значит, и я не вассал.
И уже уверенней добавила:
– Я Генриху клятву не давала, а моей опекуншей стали вы. Уедем в Италию. Матильда поможет. С сыном Конрадом, королем Италии, у вашего мужа отношения плохие. Это все знают.
Иоланта говорила все быстрей и уверенней:
– Бросимся в ноги папе Урбану, он добрый, он не выдаст. Я баронетство под руку Матильды отдам, сейчас там Артуро, папин управляющий. Он на Библии клялся служить мне.
Глаза ее разгорались с каждым словом.
– Если надо, Ги может год держаться против любой армии…
Императрица слушала Иоланту зачарованно. Когда маленькая ломбардка закончила свою пламенную речь, Адельгейда задумчиво кивнула:
– Что ж. Наверное, к папе – это правильно.
И добавила, прищурив глаза в узенькие щелочки, от вида которых пробирало всех, кто хоть раз с ними сталкивался:
– Видно, не деться мне от этого… И у меня есть что ему сказать…

13

Когда темнота окончательно окутала своим покрывалом временную столицу Германской империи, а на темных улицах остались только припозднившиеся гуляки, дожидавшиеся их любители легкой поживы да одинокие караулы ночной стражи с их неизменными колотушками, у ворот внутреннего замка послышалось шуршание. Две тени, одна пошире, другая повыше, стараясь не шуметь замотанными в тряпки ногами, скользили к небольшой калитке, оставленной в стене для развода замковой стражи.
За два часа, проведенных напротив ворот, они разобрались в режиме караульной службы. Через минут десять подойдет прогуливающийся вокруг замка стражник, его встретит у калитки другой, они поменяются. Первый пойдет спать, а второй отправится вокруг замка. И так каждый час.
В первоначальном плане была попытка перелезть через стену и открыть ворота. Но то, что наружный периметр обходит только один человек, оказалось приятным сюрпризом. Вместо того чтобы красться тенями по замку, можно было вырубить обоих стражников, добыть их накидки и копья и за час освободить Улугбека. А потом, пользуясь накидками как пропуском, добраться до ворот и уйти из города. В своих силах ни Горовой, испытавший этих стражников в многочисленных схватках на учебном ристалище, ни Малышев, вспоминавший за время, проведенное в ожидании, ключевые моменты из книг о ниндзя, не сомневались.
Час назад из главных ворот выехала небольшая кавалькада из пяти всадников. У двоих под длинными плащами угадывались женские седла. Казак и фотограф молча отметили этот факт, но не сделали никаких выводов. Или любовницы придворных возвращаются домой, или сами благородные едут на свидание.
За время ожидания русичи проработали маршрут и стратегию поведения, а также способы проникновения в казематы. В идеале, они должны были убрать наружный караул, оглушить и связать, проникнуть в замок, забрать Сомохова, нейтрализовать очередного сменщика охраны и уйти через ворота в сторону Эльбы и Северной марки. Затем обойти город против часовой стрелки и выйти к месту, где их будет ждать Пригодько с лошадью.
Притаившись около большого куста жасмина, две тени с вымазанными сажей лицами (идея Малышева, получившая неожиданную поддержку Горового) вслушивались в темноту.
На их счастье, сегодня было новолуние. Единственный свет в ближайшей округе давал раскачивавшийся в железной люльке костер, освещавший главные ворота. Шагающий вдоль стены караульный, обходя темень углов, озарял себе дорогу факелом на длинной рукоятке. Светильники на выступах замковых башен зажжены не были.
Наконец послышались шаги по мелкой каменной крошке. Из‑за поворота показался устало плетущийся стражник. Близость долгожданной смены заставляла его прибавить шагу, и к конечной точке своего пути он пришел минут на десять раньше, чем надо. Из темноты к нему метнулся Костя.
В тихой беседе перед появлением караульного они с Горовым распределили между собой обязанности в этой части операции: Малышев снимает стражника благодаря тайным техникам Востока, а казак следит за дверью, чтобы сменщик не появился и не поднял шум.
Русич возник перед недоумевающим немцем как демон из преисподней. Замазанное в чёрный цвет лицо, на котором яркими пятнами выделялись белки глаз, темные одежды, высокий рост и неожиданность появления вкупе с сонливым состоянием ввели германца в ступор. Малышев отнес произведенный эффект на счет примененной им по памяти техники «Черного аиста». При приближении он сделал несколько пассов руками, которые должны были подавить последнюю волю противника, заморозить его, но, вопреки ожиданию, пассы сработали с точностью до наоборот. Стоявший и пялившийся на демона стражник, увидев, что тот движется на него, бросил копье и, хрипя от страха что‑то нечленораздельное, побежал вдоль стены. На свое несчастье, через несколько шагов немец споткнулся об корень и рухнул. При попытке подняться ополоумевшего от ужаса стража замковых ворот настиг Костя и оглушил мешочком с песком, предусмотрительно прихваченным на ночную операцию.
– Ну, ты и горазд, – прошептал Горовой, когда Малышев подтянул спеленутое тело к кусту.
Костя скромно потупил взор. Охранник повел себя не совсем так, как описывалось в книге, но результат был налицо, Малышев сделал вид, будто произошедшее полностью соответствовало его планам.
– А ты не верил. – Фотограф даже попробовал снисходительно похлопать казака по спине. – Нинджа брат, – великая сила!
За дверью, ведущей в замок, послышались шаги, раздался скрежет отодвигаемого засова, и в проеме нарисовалась фигура сменщика незадачливого стража.
– Смотри, как я его, – тихо шепнул Костя.
Он, как и в предыдущий раз, вынырнул перед воином и успел сделать жест «повиновения». Но в отличие от своего предшественника этот германец оказался не трусом. Узрев перед собой порождение ночи, он не задумываясь смело двинул его копьем.
На счастье Малышева, наконечник лишь скользнул по руке, совершавшей стойку «пылающей кобры», рассек кожу предплечья и скользнул под мышкой.
Костя совершенно по‑детски ойкнул.
Мимо застывшего с копьем под подмышкой Малышева метнулась тень. Горовой с ходу воткнул кулак в открытый для крика рот стражника. Раздался хруст разлетающихся зубов. Тут же тишину разорвал звук еще одного удара, и немец кулем свалился под ноги.
Через три минуты, перевязав царапину Малышева и спеленав второго караульного, два «полочанина» в накидках и с копьями охраны вошли в стены замка.
Двор спал.
В конюшне еще возились при свете лучин конюхи, прихорашивая и вычесывая выездных лошадей своих господ, на кухне чем‑то шуршали кухарки под присмотром главного повара. У сада хихикали и обнимались парочки дорвавшихся до свободы служанок и оруженосцев. Но все окна были темны, а на переходах изредка мелькали блики лучин, с которыми вышли до ветру придворные и одинокие стражники.
Император задержался в своем очередном охотничьем путешествии к замку Гаубвиц, а его супруга, императрица Адельгейда, ушла спать неожиданно рано.
Два стражника, выделявшихся габаритами, прошли двор безо всяких приключений и исчезли в темноте коридоров. Горовой знал дорогу в казематы – он как‑то разыскивал там капитана гарнизона. Костя, стыдившийся своих результатов применения техники японских наемных убийц, молчал и полностью доверился подъесаулу.
Они свернули на неосвещенную лестницу, откуда несло плесенью и затхлым воздухом. Узкая, со стертыми каменными ступенями, видавшими не одну тысячу ног, она освещалась одинокой лучиной у начала и терялась в темноте подземелья. Спустившись вниз по осклизлым ступенькам, русичи уперлись в небольшую дверь, закрытую снаружи на засов. У двери на табурете, тихо посапывая, спал при мерцающем свете лучины очередной охранник.
Горовой с ходу вколотил шлем в плечи непроснувшегося немца. Через минуту последним куском веревки они связали бесчувственное тело, позаимствовав у него накидку и пояс с мечом. Запасливый казак забрал тощий кошель с несколькими монетами. Предстояло долгое путешествие, и лишние деньги не помешают.
Оттянув обмякшее тело подальше, Костя откинул засов и вошел в казематы. Сзади сопел Горовой.
Узкий коридор так же, как и лестницу, освещала одинокая лучина. Масло чадило и воняло, но света было достаточно, чтобы разглядеть четыре двери. Они вели в отдельные камеры, по две с каждой стороны. Из‑под одной выбивался лучик света. Когда Костя и Тимофей Михайлович подошли к этой двери, им стало отчетливо слышно, как в соседней камере кто‑то мягко и вкрадчиво говорит по‑немецки. Отвечал ему по большей части нечленораздельный вой.
Костя вытянул из кармана свой револьвер. Десять выстрелов проложат дорогу и не в таких застенках.
Но Горовой жестом его остановил. Казак правой рукой тихонько вытянул из ножен полуторный меч новгородской работы, повесил за темляк на запястье левой свою саблю и ухватил этой же рукой пику стражника. Кивнул, показывая, что готов. Малышев толкнул дверь, и они вломились внутрь.
Квадратный зал пыточной был освещен лучиной. Аккуратный седой старичок факелом прижигал подмышки подвешенного у потолка Сомохова. У противоположной стены румяный толстяк в кожаном фартуке старательно разжигал небольшой переносной мангал. Второй толстячок, похожий на первого как брат, что‑то втолковывал молодому монаху, сидевшему за столиком. Больше никого в комнате не было.
Когда до Кости дошло, чем на самом деле пахло в каморке, Горовой уже практически закончил: один из толстяков корчился на полу, пытаясь зажать обрубок руки и вопя во все горло, другого казак наколол, как жука, на пику. Но седой старичок оказался прытким. Он, прыгая по залу, как кузнечик, отбивался от сабли подъесаула факелом и длинными щипцами с зажатым в них углем. Улучив момент, когда немец оказался в углу, Горовой нырнул под щипцы и всадил саблю в брюхо дознавателю, обратным движением провернул рукоять и выдернул. На пол сначала рухнули кишки палача, затем и сам Иоганн Пыгнар.
Все это пятисекундное действо монах и Костя просмотрели с широко открытыми ртами.
Когда главный следователь забился на полу, подобно выброшенному на берег карпу, монах, застывший соляным столбом, зашелся в крике. Это был настоящий животный вой, полный безотчетного ужаса и безысходности. Такие вопли всегда вызывают хоть какую‑то реакцию у окружающих. Кто‑то лезет в драку, кто‑то убегает, кто‑то орет в ответ. Костя скорее рефлекторно, нежели сознательно ударил монаха по голове рукоятью револьвера. Резина ручки слегка смягчила удар, но для тщедушного, измотанного постами служителя церкви и этого оказалось достаточно. Он потерял сознание и откинулся к стене, у которой уже затихало бульканье из культи румяного толстячка с отрубленной рукой.
В этот раз Костя сумел сдержать внутри позывы желудка при виде вывороченных кишок и луж дымящейся крови. Даже вид истерзанного, забывшегося в бессознательном состоянии подвешенного товарища не вызывал такой реакции.
Горовой деловито обтер саблю, проверил, не пытается ли кто подняться, и повернулся к Улугбеку Карловичу. Мельком оценив вклад напарника по нападению в общее дело, он начал снимать тело несчастного ученого. Малышев поддерживал обмякшее тело археолога. Когда тот был уложен на плащ одного из румяных толстячков, заботливо оставленный перед началом пытки на крючке в углу, а теперь служивший своеобразной простыней, Горовой осмотрел товарища.
Сомохова пытали долго и умело. У него были вырваны с корнем ногти на левой руке, раздроблены пальцы на обеих ногах, вывихнуты на дыбе плечи и обожжены весь живот и внутренние стороны рук. Видимо, для придания большего эффекта ему оказывали медицинскую помощь время от времени. Возможно, даже делали перерывы в допросе, чтобы боль не стала притупляться.
Как ни пытались Горовой и Малышев привести ученого в себя, тот только стонал и плакал.
Казак, тихо ругаясь, вправил вывихнутые суставы, затем порвал на полосы край плаща и сделал плотные повязки на плечи изувеченного друга, стараясь не касаться обожженных мест. Оглядел кровоточащие руки. Встал, покрутился, оглядываясь.
– Что надо? – не выдержал молчания Костя.
Горовой развел руками и выдохнул:
– Бинтов бы яких ци шелку. Ну, марля, наконец, тоже б сошла.
Костя подошел к находящемуся без сознания монаху. Рывком подняв тяжелое бесчувственное тело, он отвернул край грубой холстины рясы. Из‑под нее на свет выглянула довольно свежая льняная рубашка.
– Пойдет?
Казак замотал головой:
– Не, надобно только чистое, свежее, шоб без поту и пыли.
Костя стукнул себя по лбу и полез в рюкзак. Он вытянул свою аптечку, быстро разорвал упаковку со стерильными бинтами и распечатал пачку со стрептоцидом. Малышев впервые за вечер улыбнулся. Жаль, когда собирал аптечку, не знал, что мазь от ожогов понадобится.
Он растер таблетки стрептоцида, высыпал получившийся порошок на ожоги и раны Сомохова, потом аккуратно замотал бинтами.
Тот тихонько стонал в забытьи.
– Крепко они его, Тимофей Михайлович.
Казак заскрипел зубами:
– Ото ж курвы, рубил бы и рубил гадов.
Фотограф осмотрел пояса палача и его подручных, поснимал кошели и ценные вещи. Тимофей Михайлович за это время аккуратно завернул бесчувственное тело ученого в захваченную накидку, взвалил на плечо. Археолог снова застонал. Обожженный живот не давал ему покоя.
Казак, чертыхаясь, опустил Улугбека на стол и взял на руки, как новорожденного. Теперь Сомохову было не так больно.
Малышев забрал записи со стола монаха. Внезапно тщедушный писарь вскочил и ринулся к двери. Прежде чем фотограф успел что‑либо предпринять, Горовой с Сомоховым на руках прыгнул за улепетывающим церковником, на лету впечатав в зад последнего крепкий пинок. Получив изрядное ускорение, монашек влетел в косяк двери и рухнул под ноги своим преследователям. В руке его мелькнуло железо. Подъесаул отпрыгнул, не отпуская бездыханного тела товарища. На его место встал Костя с новгородским мечом, купленным на деньги от продажи зажигалки в далеком Хобурге. Не различая никого вокруг, размахивая тонким стилетом, монашек ринулся на замершего в нерешительности Малышева. На ходу он пропищал что‑то на латыни.
Взмах, нырок, короткий тычок мечом. Отточенная сталь как паутину прорвала холстину рясы, тщедушное тело и вышла острием за лопаткой. С тихим выдохом писарь‑монах повис на мече ошеломленного Малышева.
– Кидай яго, и марш звидсюль, – сказал запыхавшийся казак. Его лицо сделалось красным. – Иди першим, потым я. Бяры кулямет, а то мечом ты нас до свету не выведешь.
Костя только ошарашенно кивнул. На него глядел остекленелыми глазами первый труп врага, человека, жизнь которого была отнята не кем‑нибудь, а им самим с помощью остро отточенной стали. До этого он тоже дрался, стрелял, но все было как‑то безлико и отстраненно, будто в кино и не с ним, – теперь же в руке его был окровавленный меч, орудие убийства, а у ног истекал алыми пузырями из развороченной грудной клетки труп с застывшим взглядом.
Прежде чем желчь подступила к глотке, а голова начала плавиться от нахлынувших чувств, в спину Кости нанесли крепкий пинок. Удар был неожиданным и очень действенным. Будь у него такая возможность, Горовой бы дал очумевшему фотографу пощечину, но руки были заняты.
Малышев оглянулся, чувство вины резко было вытеснено из сознания обидой и злобой.
– Шо зыришь? Трупяка не бачыу? – Подъесаул аж топнул ногой. – Ты яго ужо не вытянешь з того свету, а коли не начнешь двигаться, то уси разом туда отправимся.
После секундного замешательства фотограф кивнул, признавая правоту опытного товарища. Надо было двигаться наверх.
В коридор они вышли друг за другом. Спереди Малышев с закутанным в накидку автоматом «Суоми» в левой руке и обнаженным мечом в правой, тоже скрываемым в складках одеяния. За ним казак с ученым на руках. На его кисти на темляке висела сабля, за поясом торчал пистолет.
Не успели они дойти до двери, ведущей из казематов наверх, как послышались шаги спускающегося человека.
– Назад, – прошипел подъесаул. «Полочане» юркнули в камеру, из которой только что вышли, и плотно притворили дверь.
Горовой аккуратно положил тело ученого на стол и перехватил поудобней саблю, сделав глазами знак фотографу, чтобы тот обходился только мечом.
Ударом ноги открыв дверь, в пыточную вошел небольшой суховатый человечек в длинной мантии. Не дав незнакомцу и секунды на осмысление ситуации, Горовой ударом кулака в живот отправил вошедшего к дальней стене комнаты, а сам выпрыгнул наружу, пресекая отход возможного сопровождения. В коридоре больше никого не было.
– Ты кто? – спросил Костя у человечка, как только у того прошел приступ кашля.
Тот замахал руками.
Горовой лениво кинул через плечо:
– В расход, и тикаймо.
– Погоди, Тимофей. – Малышев пристальней вгляделся в лицо поверженного. – Это ж лекарь императорский, тот самый, что меня подбил к столу в услужение подойти.
Костя не выдержал и пнул вновь закашлявшего медика:
– У‑у, вражина.
– Тем болей, – прогудел казак, занося саблю.
Со скоростью, которой и нельзя было ожидать от тщедушного кашляющего итальянца, медик откатился от «полочан»:
– Стойте! Погодите, ради Бога!
Костя ухмыльнулся. Среди всех, кого они отправили сегодня на тот свет, этот человек, по его мнению, должен был бы оказаться там первым.
– Это с чего же? – Казак был настроен недружелюбно.
С ужасом взирая то на саблю в руках подъесаула, то на залитые кровью лица обоих «полочан», лекарь затараторил. Немецкий язык на такой скорости и с ярким средиземноморским акцентом был непонятен ни Косте, ни тем более Горовому.
– Ша! Тишэй крышку! Разбалакался, как несушка над курятами.
Тот шмыгнул носом и заговорил медленней:
– Я Энцо Валиаджи, врач. Ваш друг при смерти. Если бы не я, он бы уже умер. В округе только я – хороший лекарь, остальные коновалы. Если ему не помочь, он умрет через день. Или через неделю. Я помогу, я сумею. Он будет жить! У меня мази, но их не хватит надолго. Но я еще сделаю. Я его на ноги поставлю!
В мольбе лекаря проскальзывали среди немецких фраз слова русского языка и обороты, запомненные им из речей киевских гридней. Костя и Тимофей Михайлович переглянулись – эту трясянку понимал даже неохочий до иностранных языков казак.
– А и то дело говорит, – недовольно пробасил подъесаул. Состояние товарища внушало ему большие опасения.
Костя рявкнул на лекаря:
– Кто тебе, суке, приказал отравить императрицу? Это ж твой прихвостень мне кубки подносил, я ж не дурной валенок. – Для придания вопросу весомости он даже занес руку с мечом, будто для удара.
Лекарь скрутился клубком, но было видно, что он начинает отходить от шока и уже контролирует свою речь. Опытный бродяга, он по интонации и поведению улавливал, когда люди хотят его убить, а когда только пугают.
– Это не я! Он у меня недавно! – Энцо поглядывал на меч в руках придворного жонглера и, как оказалось, совсем неплохо понимал и изъяснялся сам на той смеси немецкого, русского и малоросского наречий, на котором и спрашивали его «полочане», хотя давеча с Костей демонстративно говорил только на немецком, да еще и с акцентом. – Я не хотел вам плохого, только помочь! Вы же умный человек. Сразу видно. Вы мне сразу понравились. Только помочь, уверяю вас!
За время с момента, когда стало известно о попытке убийства императрицы, признанный отравителем фотограф перебрал многие варианты объяснения событий вчерашней ночи и уверился в том, что его подставил именно лекарь. Мысль, что подручный медика может вести собственную игру, даже не приходила в голову фотографу.
– А где этот… помощник?
Энцо понял, что меч правосудия готов пронестись мимо его головы.
– Он исчез, я сам не знаю! С утра нету. – На всякий случай он попытался закрепить мысли Малышева. – Он недавно у меня. Такой старательный, исполнительный, в этикете разбирается. Это он, он предложил с вами поговорить о том, чтобы вы у стола прислуживали.
Костя задумался. Врач им был нужен. Одной аптечкой не обойтись.
Но решил все Горовой.
– Добро. – Казак ткнул пальцем в лекаря: – Пойдешь спераду. У сим кажы, шо до городу едешь. Дом есць?
Лекарь закивал головой:
– Да, есть. Там, за городом.
– Ото добро. – Казак продолжил инструкцию: – Кажы, шо больного до дому вязешь, и мы для охороны. Коня табе дадут?
Лекарь кивнул.
– Что трэба для мазяу твоих?
Медик замахал руками:
– Все при мне. Если надо, куплю по дороге.
Подъесаул уже принял решение.
– Ото правильно. Пойдешь першим. Ежели шо, так Костя, – казак кивнул на притихшего Малышева, – Костя тебя первым того, на тот свет, значица.
Фотограф поднял автомат, но, подумав, погрозил лекарю привычным тому мечом. При виде огнестрельного оружия глаза медика нездорово блеснули, но Малышев отнес это на счет раскачивающейся лучины.
Казак поднял на руки тело Сомохова:
– Ну, с Богом!
Через пятнадцать минут из ворот замка вылетела кавалькада. Впереди на коне ехал медик его императорского величества, поводья от лошади которого зачем‑то держал стражник, ехавший от него по левую руку. За ними в люльке, подвешенной между двумя лошадьми, ехал больной из придворных. А замыкал процессию здоровенный стражник из новеньких на кауром жеребце. К седлу его коня был привязан заводной конь. Лекарю пришлось изрядно поорать, стращая ленивых конюхов, не желавших седлать столько лошадей из конюшни императора в полночь. Только после того, как медик заявил, что это личный приказ Генриха, главный конюх, скрипя зубами, начал шевелиться.
Стража быстро закрыла ворота. Шел первый час ночи.

Глава 2

1

Когда за плечами беглецов остались бессонная ночь скачки и первые сорок миль, отделяющих их от Магдебурга, Горовой скомандовал становиться на привал.
Лошади, прихваченные из конюшни императора, пришлись как нельзя более кстати. Вскормленные на овсе, они могли скакать по пять часов подряд, неся седоков, вес которых превосходил вес обычного жителя Германской империи. К утру и эти германские скакуны, правда, подустали, но были способны продолжать движение, чего нельзя было сказать о седоках. Если Горовой сидел как влитой, то Захар сильно кренился набок, а Костя при каждом шаге своего зверебца тихо постанывал. Да и раненому надо было дать отдых.
Остановились на привал у пролеска, в пределах видимости небольшого монастыря.
Солнце только начало окрашивать вершины деревьев. Горовой, как самый дееспособный, споро нарубил сушняка, приволок корягу и разложил небольшой костерок, на котором через пяток минут уже деловито булькал небольшой котелок, захваченный с кухни домовитым сибиряком. Захар добавил в кипящую воду, захваченную из Магдебурга в купленном на лошадином рынке бурдюке, луковицу, соль и половину плошки пшена. Когда поднялась кашица, сыпанул каких‑то сушеных кореньев, местного гастрономического дефицита.
– А сало где? Или мясо? – удивился Малышев.
– Так пост же. Скоромное нельзя, – ответил Пригодько.
Костя поднялся:
– Ты это… Какой, на фиг, пост?! Жрать хочется, а ты тут жидкой размазней нас кормить собрался?
Спор погасил Горовой:
– Захар дело гутарит. Пост – значит, пост. Не жрать мяса, молока, жира и хлеба белого.
Казак сделал паузу.
– Но мы‑то сейчас где? – Он обвел взглядом сбившихся в кружок вокруг костра беглецов. – Мы сейчас в дороге. А в путешествии – что? Можно не поститься.
Он кивнул на свернувшегося в комок Сомохова, над которым колдовал Валиаджи со своими баночками.
– А уж болящему и вовсе положено. Для восстановления сил, значица.
Костя, получив отповедь по религиозной тематике, понял, что забыл, с кем его свела судьба. Религиозное воспитание, полученное казаком и сибиряком, сильно отличалось от того, что привила ему бабушка в дни, когда он гостил у нее в деревне.
Захар молча вынул из своего сидора завернутый в тряпицу кус сала. Аккуратно отрезал от него ломоть, покрошил и добавил в кашу. Над полянкой поплыл аппетитнейший аромат.
Перед едой казак заставил расседлать лошадей, протереть их от пота и грязи, выгулять, чтобы привести скакунов в норму.
«Как бегунов после забега», – пришло в голову Косте, не сталкивавшемуся еще за свою жизнь с таким видом транспорта, как лошадь.
На первый раз Горовой показал и Захару, и Косте, как ухаживать за животными, чтобы не испортить их.
– Добрые лошадки нам досталися, – любовно басил казак, поглаживая по носу каурого жеребца. – Таких лелеять надобнать. Как себя, а то и больше.
…Умяв кашу, беглецы продолжили путешествие, решив не останавливаться до полудня. Но через два часа Тимофей заявил, что кони устали и надо сделать еще один привал. Таким образом, к вечеру они проехали еще тридцать миль и уже могли надеяться на то, что возможные преследователи отстали.

2

Сомохову снился странный сон. В моменты, когда он на секунды приходил в себя, он видел склонившегося над ним медика из пыточной, который нюхательной солью и примочками держал его на грани сознания во время допроса. Иногда из‑за его спины выглядывали лица друзей. Иногда – морды коней или деревья.
Улугбек пробовал рассказать им о странном сне, который посещает его каждый раз, когда он смыкает в забытьи веки. Но губы не слушались ученого, а руки были настолько ослаблены, что любая попытка пошевелиться лишала его сознания.
…Как только Сомохов впадал в забытье, ему начинало казаться, что стоит он на берегу лазурного моря. Мелкие волны тихо и нежно ласкают полосу песка, тянущуюся между выщербленной крошкой скал и бескрайней водной гладью. Голубое до рези в глазах небо без единого облачка. Крики чаек, запах моря и дурманящая свежесть летнего бриза. 
Он одет в домотканую рубаху до колен, подпоясанную наборным ремнем с медными бляхами. На ногах легкие сандалии, украшенные вплетенными в кожу цветными нитями. Ветер крутит его курчавую бороду и длинные волосы, забранные за спиной в тугой пук. Сзади личная сотня палаванов  крушит корпус большого корабля, выброшенного на берег. На душе легко и вольготно. Его путь из Карали был долог, но стоил того. 
Видеть корабль посвященных на берегу, дотронуться до него – большая, небывалая редкость. За такое не жалко и посевов, потравленных странным потопом, залившим его страну. 
Он задумался. Его ли эта страна? Два месяца назад здесь стоял форт посвященных. Теперь – только слой тины толщиной до двух локтей. Рассказывают, что волны достигали небес, а вода стояла посреди степи так высоко, что люди на лодках не могли достать веслом до тверди. 
Когда пришла вода, он был на востоке. После того как он ушел от Инанны, разве мог он оставаться в городе, посвященном ей? Убить себя? Все равно смертные, поспорившие с Богами, не живут долго… Он ушел на войну. А когда вернулся, не было ни города, ни храмов, ни богини, сошедшей с небес, чтобы любить его, смертного. 
Он смотрел, как палаваны рубят своими топорами крепкое кедровое дерево днища корабля. Они уже знали, что в корабле есть живые. Изнутри постоянно стучали и пробовали кричать. Чтобы выжить во вселенской буре, мореплаватели закрыли все люки и залили их воском. Теперь в перевернутом корабле им не хватало воздуха и света. 
Наконец медь топоров сделала свое дело. Одна из досок обшивки просела, затем еще две по краю. В образовавшуюся щель изнутри выглянули лица людей. 
Палаваны обернулись к вождю. Он кивнул, приказывая не трогать спасших. В щель уже протягивали полузадохнувшихся младенцев. Ни‑цир не самое лучшее место на земле, но для покрытых синяками и собственной застарелой блевотиной полуживых мореплавателей это место казалось самым прекрасным кусочком Ойкумены. Они падали на землю и целовали ее, разгребая руками наносную тину, пересыпая колотый гравий меж пальцев и смеясь, как дети, впервые увидевшие солнце. 
Палаваны напряглись. Среди тех, кто радостно катался по земле, половина была отмечена печатью посвящения. Если бы не команда вождя, они бы уже лежали с расколотыми головами… Или наоборот. 
Сомохов, или тот, кем он стал, отметил, как привычно палаваны смыкаются плечом к плечу, ибо только тесной колонной можно противостоять молниеносным посвященным. 
Последним из трюма вылез уже немолодой растрепанный жрец. На лбу его горел знак Нин‑мах, а на плече – знак Солнца. 
Тот, кем чувствовал себя Улугбек, вышел вперед. Из всей своей дружины только он отмечен светом Шамаша , значит, он первым и должен встречать гостя. Жрец был очень слаб. Цвет лица его приобрел землистый оттенок, руки слегка дрожали. В бороде, когда‑то холеной, были видны крошки и кусочки зелени. 
– Мир тебе, отмеченный богами, – хрипло просипел жрец. Говорил он на наречии, которого археолог не знал, но, странным образом, смысл сказанного был понятен без перевода. 
Он кивнул. 
– Мое имя Ут‑Напиштим, я сын па‑теси Атланора и младший жрец Аирзаару. 
– Что нужно сыну Нин‑ту в землях моих? – Он старался получить ответы на интересующие вопросы до того, как валяющиеся в бессилии посвященные смогут противостоять его дружине. 
Жрец развел руками: 
– Атланора больше нет. Боги прибрали то, что давали нам ранее, и ушли из Ойкумены. 
Улугбек, или его странное альтер эго, сглотнул. Из уст жреца это были кощунственные слова… или слова правды. 
– А это? – Отмеченный светом богов кивнул в сторону перевернутого корабля. 
Жрец склонил бритую голову: 
– Это те, кто остались в лоне юдоли и скорби. Последние посвященные, мастера, знахари… Несущие свет. 
Ут‑Напиштим поклонился и замолк. 
Настала очередь хозяина местных земель держать ответную речь. Гнева он не испытывал. Длительная борьба, в которой чувства менялись, как ветер в проливе между островами. Только одна нехорошая мыслишка стрекотала мелкой злобной цикадой. Если боги ушли, если погиб Атланор, то куда же ушла Инанна, его Инанна? Человека, в тело которого сон забросил археолога, не беспокоила судьба матери, благопочтимой Нин‑сун, которая родила полукровку‑смертного в этот мир, дала силы и знания. Он был избранный. Свет Шамаша будет сиять над головой полубога, и этого достаточно. Жизнь его будет длинна, больше нескольких человеческих жизней. Но мать сама отпустила своего смертного сына. А от НЕЕ, от своей любви, человек ушел сам. Когда понял, что рано или поздно пока еще желанный любовник состарится и будет дряхлым подобием себя, а она все так же будет сиять. Видя, как покрываются морщинами друзья его юности, он и сам почувствовал запах тления. Все уйдут в землю. Рано или поздно. Только боги останутся. 
Теперь же оказалось, что и боги уходят. Тот, кем чувствовал себя ученый, сжал в ладони жезл повиновения. Что ж, если он потерял и ее, его народ не должен потерять свою богиню. 
– Я приветствую тебя, высокорожденный Ут‑Напиштим. – Медленная и величавая речь властителя полилась из уст. – Меня зовут Гиль‑Га‑Меш. Я – царь этой земли. Я пригласил бы тебя и твоих людей ко мне в столицу, но воды потопа унесли ее. 
Жрец поклонился: 
– Со мной искусные мастера. Если ты позволишь, то мы построим тебе новую столицу. 
Царь улыбнулся: 
– Что ж. Я приму твое предложение, хотя думаю, что построить город могут только боги. 
Жрец понял и улыбнулся в ответ: 
– Что ж, пускай это будет последняя работа божьих рук* – прекрасное название для столицы. 
Жрец отошел к группе женщин. Опытные заклинатели из тех, кто уже поднялся на ноги, кружились вокруг наиболее слабых и немощных. Жестом Гиль‑Га‑Меш приказал отойти палаванам. Свое дело они сделали, а остальным займутся сами спасенные. 
…Сомохов очнулся ненадолго. Какой‑то человек в серой хламиде с выбивавшимся из‑под нее бархатном жакете заунывно пел, приплясывая вокруг него. Это было неожиданно, напомнив то, что он видел во сне. Та же мелодия лилась из уст незнакомца, те же мотивы, похожее притопывание. Тепло начало скапливаться в районе живота и мягкой волной разливаться вниз, к горящим ногам, и вверх, к пульсирующей сожженной груди. Жаркая волна накатила на него, поглощая, уволакивая вниз, в пучину, как морская волна сбивает неосторожного.
…Улугбек опять был Гиль‑Га‑Мешем. Он сидел у своего костра. Полог шатра был поднят, но запахи степных трав внутри затхлых плотных тканей не чувствовались. Царь сидел на корточках у костра и смотрел, как телохранитель жарит на тонких прутиках мясо. 
Со стороны бивака подошла фигура. Из темноты к ней метнулись бесшумные тени. Спящий палаван – всегда палаван. Царь взмахнул рукой, и схваченного человека отпустили. Через секунду рядом с царем присел жрец Нин‑ту, спасшийся из Города Семи тысяч каналов. 
– Не спится, царь? – Голос подошедшего был хрипловатым. 
Ночью в степи бывает прохладно, а одеты они были в то, что осталось на них после плаванья. Гиль‑Га‑Меш молчал. 
– Спасибо, что дал нам место у себя, царь. 
Сидящий на корточках нехотя открыл глаза, яркое пламя костра играло на начищенных секирах личной охраны, на боку котла, на наконечниках шнуров, которыми он подвязал сандалии. 
– Ты нужен мне, Ут‑Напиштим. – Царь говорил медленно, растягивая слова, предельно откровенно. – Нужен, потому что только ты и твои мастера могут дать мне то, что мне надо. 
Жрец улыбнулся и покачал головой: 
– Мы уже три месяца живем твоими планами, государь. Мы построили тебе столицу, царь. Теперь мы просим: отпусти нас. 
Но Гиль‑Га‑Меш лишь покачал головой. Только теперь он заметил, что цикады создают такой шум, что о словах жреца он больше догадывается по движению губ. 
– Я не отпущу вас, Ут‑Напиштим. Ты знаешь почему, и ты знаешь, что мне надо. 
Жрец нахмурился: 
– Знания? 
Царь кивнул головой: 
– Да, знания. Знания богов. Боги строят города, а смертные живут в степи. Ты выстроил город, но я хочу получить все знания. Все, что ты вывез с Атланора. 
Жрец покачал головой: 
– Я догадывался, что закончишь ты этим, царь. 
Усталый служитель Нин‑ту поднялся и сделал приглашающий жест: 
– Пойдем, царь, я дам тебе действительно то, что надо тебе. 
Гиль‑Га‑Меш поднялся с улыбкой. Что бы ни предложил ему жрец, это всегда будет меньше того, что просил он. Но выслушать его было можно. 
Отказавшись от охраны, они вдвоем вышли в ночную степь. 
Царь с интересом поглядывал на жреца, смело ступающего по земле безо всякой обуви, не боясь ни скорпионов, ни ядовитых гадов. Он даже не смотрел под ноги. 
Сам полубог побаивался прогулок пешком. После того как одной ночью на ровном месте засосало под землю Эн‑Киду, его друга и товарища, он не доверял открытым пространствам и темноте. Потому и решил строить город, а не зимний бивак с мазанками, покрытыми шкурами. С незапамятных времен его народ кочевал по степи. Иногда в местах летних стоянок они разводили грядки и сажали вкусные овощи. Иногда ловили рыбу в реках и море. Но каждый сезон они седлали лошадей, складывали шатры и ехали за Солнцем. Теперь пришло время остановить свой вечный бег. Если это понадобится Шамашу, он сам найдет свой народ. 
Через полчаса они вышли к обрыву. Где‑то внизу плескалось, мелькая бликами на воде, море. По скале гулял ветер, играя цветными шнурами его туники и заставляя вырываться из‑под повязки тугие пряди волос. 
Жрец остановился первым. 
– Я знаю то, что нужно ТЕБЕ, царь. 
Гиль‑Га‑Меш слушал заинтересованно. Ему уже ничего не надо было для себя. Он это знал, но знал ли это Ут‑Напиштим? 
– Говори, жрец. 
Ут‑Напиштим оценивающе окинул взглядом фигуру мужчины, стоявшего напротив. Хорошо бы сейчас скинуть этого чванливого царька с обрыва, вернуться молнией в лагерь, поднять посвященных и уйти в степь свободными, а не рабами – такие мысли роились в его голове. Но уж очень спокойным выглядел царь смертных. Об этом полукровке, отринутом Перворожденными, ходили легенды, на нем была печать Шамаша, а значит, печать Лучезарного. А он, жрец, уже не молод, устал. Если попытка нападения провалится, то спасшихся из Атланора казнят. Всех. А может, еще и будут пытать перед смертью. Нет, надо искать компромисс. 
Жрец заговорил: 
– Я не сказал тебе всего, царь. – Он сделал еще маленькую паузу. – Не все боги покинули Ойкумену. Та, которая важна для тебя, сейчас в Парванакре. 
Гиль‑Га‑Меш встрепенулся: 
– Ты о ком? 
Ут‑Напиштим улыбался. Сколько времени он потратил на то, чтобы разгадать мысли этого смертного, сына галла и демона‑перевертыша. 
– Я говорю о младшей Перворожденной, Ин‑ан‑не. – Решив не тянуть, жрец кидал все новую информацию. – Она была среди тех, кто уехал с Атланора до того, как город ушел под воду. 
Царь взял себя в руки. 
– Если ты так много знаешь обо мне, то должен знать, из‑за чего я не ровня перворожденной Иштар? 
Жрец кивнул: 
– Я для того и позвал тебя. 
Он вынул из широкого рукава длинную зеленую ветвь, странно сиявшую. 
– Это ветвь жизни. Так это называли Перворожденные. Только высшие галла допускались до нее. – Жрец оценивал, как меняется лицо царя. – С ее помощью ты перестанешь стареть, проживешь сотни человеческих сроков и умрешь таким, какой ты сейчас. Тебя обойдут болезни смертных, их немощи и слабости. Ты станешь равным Перворожденным. 
Гиль‑Га‑Меш замотал головой. Жрец настаивал. Его голос приобрел другие тона. Как кобра гипнотизирует своих жертв, слова служителя Пинту начали приобретать свистящие и шелестящие, как осенние листья, оттенки. 
– Сотни раз того, что отведено тебе, – это очень, очень много. Ты найдешь ее, вымолишь прощение и будешь счастлив. Подумай, царь! 
Царь протянул руку и взялся за пульсирующую ветвь. 
Жрец продолжал: 
– Ты можешь не спешить, ты всегда можешь активизировать ее. Только одно движение, и ты равен той, к которой стремишься… Отпусти нас! 
Гиль‑Га‑Меш обернулся. Где‑то там, за его спиной, спал город. Тысячи человек ворочались на непривычных ложах, вдыхая запах прелой соломы и пыль. Сотни детей при свете масляных лучин выводили стилами на восковых табличках непослушные значки, разучивая сложную клинопись. В зиккурате  разогревали масло перед утренним жертвоприношением. Молодые подмастерья крутили в руках непривычные орудия труда, вспоминая то, о чем им говорили днем посвященные, сошедшие с последнего корабля Атланора. 
Он сам не смог привыкнуть к городу и спал в шатре на окраине или просто на ложе из травы под открытым небом. Но остальные привыкали… Старались… Он сказал им, что они станут равными Перворожденным, уподобятся знанием богам, сошедшим с небес. А теперь у него был свой выбор: пройти этот путь первому и одному или вести всех за собой? И остаться одному. 
Царь покрутил в руке ветвь. Призывный зеленый цвет сменился на ласковый салатный. Мощным движением он швырнул подарок в море у своих ног. Жрец за его спиной ахнул. 
Гиль‑Га‑Меш обернулся и сказал не терпящим возражений тоном: 
– Ты зря позвал меня сюда, Ут‑Напиштим. Нам обоим лучше спать сейчас. Завтра будет еще много работы… 

3

Когда Сомохов очнулся в следующий раз, он почувствовал себя значительно лучше.
Солнце радостно переливалось в выси, а небольшие пичужки во всю силу своих легких выводили гимны весне, любви и теплу. Улугбек постарался повернуться, но обожженные грудь и бок отозвались резкой болью. Ноги его были закутаны и обложены системой лубков, левая рука замотана в холстину по локоть, а грудь закрывала широкая полоса смоченной в какой‑то мази ткани.
Он болтался в гамаке между двумя довольно резво скакавшими лошадками. Впереди мелькали спины других всадников, сзади тоже слышался топот лошадей.
Археолог попробовал привлечь к себе внимание, но его слабый крик никто не услышал.
Наконец всадник, ехавший перед его гамаком, приостановил коня и обернулся. На Улугбека глянуло запыленное усатое лицо Горового.
Заметив, что товарищ открыл глаза и даже пробует привлечь к себе внимание, казак приказал отряду остановиться. За трое суток беглецы проехали большой участок восточной Франции, въехали в Баварию. Вдоль ее границы теперь и лежал их путь.
От первоначальной попытки пробраться в Богемию отказались уже на второй день. Наутро после побега Горовой провел беседу с захваченным лекарем императора. Валиаджи поведал, что на границу с Северной маркой и Богемией уехали скорые гонцы и за головы «полочан» назначена приличная награда. Потому они предпочли более длинный, но и менее предсказуемый поход в глубь империи с тем, чтобы выйти через Альпы в Италию к Милану или Вероне. В коротком исполнении план выглядел так: вверх вдоль берегов Эльбы, потом вдоль одного из ее притоков, реки Зале, до города Йена, оттуда – к городу Бамбергу и вдоль реки Майн, мимо Нюрнберга, в направлении на Аугсбург. Потом на Инсбрук – и выйти в Италию в районе Больцано. До Ломбардии они в таком случае должны доехать через неделю, максимум через десять дней.
До сих пор план работал.
Преследователи, если император и послал их в этом направлении, себя не обнаруживали. В городках и замках, мимо которых проносились беглецы, на них только косились, но не выдвигали никаких требований.

Улугбек застонал, когда друзья начали аккуратно выгружать его из гамака.
Захар тут же принялся разжигать костер. Костя – деловито расседлывать и протирать лошадей, а возле ученого остался Горовой, заботливо подкладывавший тому под голову свернутый плащ. И еще лекарь императора Энцо Валиаджи.
Археолог всмотрелся. Лицо медикуса теперь украшал застарелый синяк, но это был тот самый человек, что продлевал его мучения в пыточной.
– Кто это? – прошептал ученый Тимофею, глазами показывая на лекаря, возившегося с завязками мешками.
– А, энтот? – Казак посмотрел на врача. – Энто лекарь, который тебя с того света тянет.
Увидев, что ученый пробует сказать ему что‑то, подъесаул добавил:
– Знаю, шо гэта злодеюка быу с тыми, шо тебя на дыбу вешали. Но другого коновала не было, а ты уж дужа плохи быу. Каб не гэты да Божья воля, то, мабыць, ужо помер бы.
Улугбек сглотнул слюну. Итальянец развязал мешок, достал несколько баночек, чистые холстины и начал возиться с его левой ногой.
Сомохов спросил:
– Как вы меня освободили и где мы?
Казак пожал плечами:
– Як, як. Ножками, ручками слобонили. Можа де и сабелькой. – Он наблюдал, как умелые руки врача накладывают повязку на голени ученого. – А где? Дык, у Нямеччыне, знамо где. Не то Байерн, не то Алемания. У нас тут Костя показывает, куды ехать.
Силы больного были не безграничны, и вопросы оставили на потом. Подкрепившись жидким супом и копчеными рыбинами, беглецы снова сели на лошадей. До Альп было еще очень далеко.

4

Вечером беглецы остановились в маленьком селе Резенграу. Прошлую ночь они провели под открытым небом чуть дальше городка Йена. Речка Зале, служившая ориентиром, делала там большой крюк в сторону, что было неважно, если ты путешествуешь по воде, но очень заметно при конной скачке. Поэтому к городку Бамберг русичи пустились напрямик по старой римской дороге. Село, в котором «полочане» решили провести эту ночь, стояло на проезжем тракте и имело постоялый двор с хорошей репутацией. Заезжим иноземцам выделили одну из двух комнат на втором этаже, в которой уложили Сомохова с приставленным к нему врачом. При лекаре по очереди нес охрану один из троих здоровых «полочан». Даже несмотря на то, что Валиаджи на ночь связывали ноги и руки, все равно кто‑то из русичей бодрствовал. В это раз была очередь красноармейца.
Только выехав из Магдебурга, беглецы поняли, что попали в настоящую Европу. Отъехав от торгового пути, лежавшего по Эльбе, они окунулись в глубинку, провинцию, как сказали бы в двадцатом веке.
Пригодько уже видел Европу в пределах Гамбурга, Любека и пустынного побережья Северной Германии. Теперь же их путь лежал по густозаселенной части империи, и то, что сибиряк наблюдал сегодня и вчера, ему сильно не понравилось. Во время скачки не привыкший к конным переходам промысловик не мог поддерживать разговор, но вечером излил на невольного слушателя все, что наболело за день.
– А что, лекарь, сейчас по всей Европе так бедно живут? – спросил он первое, что вертелось на языке.
Уж больно заброшенными виделись ему встреченные деревни. Маленькие дома, часто полуземлянки, тощая редкая скотина, ввалившиеся глаза встреченных крестьян и малое количество детей в селе наводили сибиряка на печальные мысли. На всех перекрестках толпились убогие и обездоленные. По дорогам тут и там бродили сгорбленные фигурки попрошаек.
– Да, герр воин, последние годы был большой неурожай, многие крестьянские дома разорились. – Медик наигранно взмахнул руками. – Что делать? Господь дал, Господь взял.
Захар обвел взглядом стол в комнате, на котором стояло блюдо с кашей и жареной рыбой, принесенной из кухни для оставшихся в «номере».
– Что‑то я голодных в городах, через которые мы ехали, не видел?
– Если вы о бодричском Любекове или Гамбурге… – начал лекарь, за время совместного похода узнавший много о своих невольных попутчиках, – если вы об этих городах, то они живут не землей, а торговлей, а торгуют всегда много. Начался голод, пошли караваны с хлебом из Британии и Гардарики. Всегда при деле. А что касается Магдебурга, то где вы видели, чтобы в столице хлеба не было? После того как его императорское величество победил мятежников, много добра ушло в награду войску. Этим добром и живет Магдебург.
Захар хмыкнул, но от лекаря отстал. По своей натуре он не был излишне болтлив…
Во всех харчевнях христианской Европы блюли пост и скоромного не подавали. Но если кто‑то из проезжих требовал у хозяина заведения белый хлеб, а не черный или мясо, а не репу с рыбой, трактирщики всегда шли навстречу. Вот и сейчас на вертеле жарили большую телячью лопатку, а из кухни доносился клекот готовящейся перловой каши и жарящихся подлещиков. На столах были выставлены блюда с вареной, протертой свеклой с сыром, плошки с кашей, деревянные блюда с рыбинами.
Оставив Захара присматривать за Сомоховым и стреноженным Валиаджи, Малышев и Пригодько пошли в общий зал – послушать новости и разузнать обстановку.
В зале собралась пестрая компания: пара купцов с подручными и приказчиками, четверка коробейников, несколько угрюмых типов с мрачными рожами, пяток зажиточных крестьян, монах и ремесленник с двумя подмастерьями. На вошедших никто и внимания не обращал. Кто праздновал удачную сделку, кто напивался от горя, кто присматривал себе занятие. Еще не успели принести товарищам заказанные кувшин с пивом и копченых лещей, как к их столику подсел монах.
Коричневая шерстяная сутана его изрядно пообносилась и кое‑где обнажала белесую плоть священнослужителя. Но это не смущало монаха. Высокий, по местным меркам, и худой, он щеголял тем загаром, который можно получить зимой и летом, мотаясь на открытом воздухе. Сбитые сандалии бродячий служитель церкви подвесил к поясу, предпочтя в помещении сидеть босиком. На боку его был приторочен кожаный рундучок с крестом. Голову с заросшей тонзурой и кривой стрижкой украшало глуповатое на вид лицо, обветренное и темное от загара. Взгляд был открытым и хитрым одновременно. Нос картошкой довершал несуразный портрет.
– Не угостят ли достойные господа скромного служителя обители Святого Креста Гонворежского кубком доброго пива в обмен на скромные новости о мирских делах и благословение? – Монах был немного навеселе.
Он вылез из‑за стола ремесленников и долго думал, куда подсесть: к крестьянам, сильно поизносившимся после голода последних лет, или к коробейникам. Но появление двух здоровенных вооруженных людей определило его выбор. Если разговорить этих увальней, то можно не только разжиться стаканчиком‑другим, но и индульгенцию продать. На худой конец, можно и что‑то интересное узнать о жизни при дворах сильных мира сего. Такую новость, за которую потом те же крестьяне будут подливать ему пива и подкладывать куски получше.
Горовой молча кивнул на свободный конец лавки. Гул в зале стоял необыкновенный. Коробейники здорово перебрали и уже начинали выяснять отношения. Пара типов пробовала изобразить игру в кости. Они призывно что‑то кричали ремесленнику, но тот только отмахивался. Купцы жарко обсуждали сделку, время от времени заказывая к столу новое блюдо или кувшин.
Монах уселся.
– Меня зовут отец Джьякетто, милостивые господа, да пребудет с вами милость Господа и благословение Божьей Матери Йенской.
Костя что‑то буркнул, делая вид, что называет свое имя в ответ. Монах если и заметил нежелание собеседников раскрывать собственные имена, то не подал виду. Он радостно плюхнулся на свободное место и потянулся к кувшину, еще раскачивавшемуся на столе, после того как его поднесла пышнотелая разносчица. Не давая никому вставить и слова, нежданный собеседник поведал «полочанам», что находится уже месяц в дороге, собирая милостыню на нужды своей обители. За последние годы благосостояние добрых христиан заметно пошатнулось, поэтому все большее количество братьев‑монахов, вместо того, чтобы замаливать перед Господом нашим грехи мира, вынуждены бродить между обезлюдевшими селами и притихшими городками с кружкой для подаяния.
А подают мало. Все меньше осталось людей, приверженных заветам, способных отдать последнее на нужды церкви и ближнего своего. Забывают, что в Царствие Божьем воздастся им сторицей. Тщатся забыть земное, забывая о душе и прощении. Вот и неурожай из‑за того, болезни разные.
Монах горестно вздохнул и плеснул себе в опустевший кубок еще пива. Пышнозадая девка поднесла плошку с копчеными рыбинами и чашку с вареной рубленой свеклой, сдобренной сыром и зеленью и залитой маслом. Не спрашивая разрешения, отец Джьякетто запустил руки чуть не по локоть в тарелку, набрал в пригоршню салата и начал аппетитно уплетать его, подставляя выуженный из‑за пазухи ломоть черствой лепешки. При виде грязных рук монаха с обкусанными ногтями даже небрезгливый Горовой отказался от свеклы и приналег на рыбу. Почувствовав, что из заказанного им может ничего и не достаться, Костя и Тимофей ускорили темп поедания продуктов на столе, предварительно разлив по глубоким кубкам большую часть оставшегося пива.
Монах скептически хмыкнул, оценив попытки заезжих воинов сохранить свой ужин, и осуждающе покачал головой. После чего разразился длинной тирадой о том, что тот, кто забывает о церковной десятине или не желает жертвовать на церковь, отдаляется от Царства Небесного, а тот, кто жертвует на богоугодные нужды и чествует служителей церкви, тот приближает свое единение с Господом и после смерти попадет на небеса. При этом он активно жестикулировал одной рукой, а второй подгребал себе все то, до чего мог дотянуться на столе.
Горовой уже начал недовольно хмурить брови, а Костя даже вознамерился дать пинка навязчивому попрошайке в рясе, когда тот внезапно прекратил стенания и перешел от жалоб о забвении церкви в Германии до сведений, за которые его и пустили ко столу.
– Держу я путь, милостивые господа, в земли италийские, в славный город Пьяченцу. – Монах решил не тянуть с небольшим запасом новостей, уж очень недобрые складки появились на лбах добрых воинов. – Там собирает собор папа Урбан II. Говорят, будут четыреста архиепископов и епископов. Больше, чем во всей Германии.
Монах опустил очи долу.
– Да только, боюсь, пешком не успею я припасть к ногам наместника Господа нашего на земле, лицезреть и внимать ему. – Он горестно вздохнул, увидев, как казак пододвигает себе остатки блюда с рыбой, а Костя переливает в свой кубок последние капли пива. – Долог и опасен путь до городов итальянских.
– Что ж это за опасности? – Костя постарался подвести словоохотливого собеседника к тому, ради чего это все и затевалось.
Отец Джьякетто развел руками:
– Разве могут быть ведомы скромному иноку испытания, которые обрушит на его никчемную голову Создатель? – Он вздохнул, покрутил пустой кубок. – На дороге полно рыцарей, позабывших всякое христианское смирение и обирающих даже паломников до срама телесного. Разбойничьи разъезды, что ловят праздных и торговых людей. К каравану пристать дорого, а идти одному боязно.
Он с надеждой посмотрел на Горового:
– Может, разве что богобоязненные христиане возьмут на себя заботу о Божьем страннике?
Тимофей Михайлович поперхнулся:
– Хм. Даже и не знаю.
В разговор встрял Костя:
– Думаю, Божий человек не знает, куда мы едем. – Он выдержал короткую паузу. – А едем мы в земли Цюриха, везем нашего больного приятеля и его лекаря в его родные земли.
– A‑a, – огорченно протянул монах. – А я принял вас за паломников, спешащих привезти немощного к молитве, творимой Папой Урбаном. Говорят, ввиду его необычной набожности и благочестия эти молитвы творят чудеса, исцеляя больных и страждущих. Извините.
Костя пожал плечами:
– Да ничего. Может, если не вылечит больного воздух родины, и вправду свезем его в Рим.
Монах оживился:
– Так и не стоит откладывать, уважаемые! Что до Пьяченцы, что до Цюриха – отсюда все едино! Ежели прямо завтра в путь, то в две недели доберемся до храмов, где заседает высокий совет. А там… – Он мечтательно закатил глаза. – Говорят, четыреста и более архиепископов, епископов и кардиналов. Святые люди! Только присутствие в таком месте будет действовать благотворно! Туда же будет прикован взгляд Божий. Значит, и благодать духа. Поспешим же, и нам воздастся!
Костя уже пожалел, что произнес свою последнюю фразу.
– Но мы все‑таки обязаны добраться до гор Шварцвальда.
Монах покачал головой:
– Что ж. Понимаю. Каждому своя дорога.
Он еще посидел, собираясь с мыслями.
– Если завтра поедете к Бамбергу, то держитесь старой дороги. На новой, говорят, рыцарь Гумбольд фон Геррау разошелся. У него две дочки на выданье, так он теперь и купцов, и просто проезжих чуть не до исподнего раздевает, все на приданое собирает. А как поворот к монастырю Святого Духа проедете, то там лесок, в нем часто купеческие караваны исчезают. Это уже братья Торчеты и Черный Згыля безобразничают.
– А вот за это спасибо большое, отче, – склонил голову Малышев. – Эта информация для нас важная. Только вот непонятно, мы по земле немецкой давно идем. И дороги здесь все больше безопасные, а вы сразу о двух разбойниках говорите.
Монах замахал руками:
– Да о каких разбойниках? Что вы, добрые люди. Разбойники – это когда оберут и живота лишат случайные людишки, из‑за дерева, да ночью. А фон Геррау и братья Торчеты – рыцари, на своих землях хозяева. Вы, видно, по императорскому шляху ехали, вдоль Эльбы, Майнца, Рейна. А если напрямки, тогда вы не с имперской мытней будете дело иметь, а с уездными суверенами. Решит Геррау, что мыт за ваш проезд – все ваше имущество, значит, так тому и быть!
Костя почесал голову, а Горовой, до которого смысл сказанного дошел чуть погодя, восхищенно крякнул:
– Эва оно как тут, понимаешь. – Казак закрутил ус. – Значит, ежели я замкам и землям хозяином стану, то могу скоко хош с проезжих драть?
Монах пристально глянул на подъесаула, отчего тот смутился.
– Ну, если ваш сюзерен не имеет ничего против, то да. Только сколько народу захочет тогда через ваши земли ездить?
Костя и Тимофей допили пиво. Осечка с незнанием местных юридических основ чуть не выдала их с потрохами. Оба они, не сговариваясь, решили помалкивать. Отец Джьякетто еще немного пораспространялся на общехристианские темы, но, увидев, что жертвования на храм не дождаться, вздохнул, попрощался и отправился к столикам коробейников.
…Спустя час после того, как «полочан» покинул словоохотливый монах, к столику русичей подошел хозяин гостиного двора.
– Не соблаговолят ли добрые путники уступить свою комнату приехавшим благородным господам и удовольствоваться сеновалом? – Хозяин выглядел немного не в своей тарелке, но практически не сомневался в согласии.
Как бы то ни было, воины ли, или ремесленники сидели перед ним, но во дворе находилась кавалькада благородных господ. А то, что простолюдины всегда уступят свое место благородным, даже не подлежало обсуждению. На крайний случай, всегда можно натравить прибывшего рыцаря или его оруженосцев на мирных ремесленников или даже, как сейчас, на больного с вооруженными слугами. Будь габариты слуг – а хозяин воспринимал Костю, Захара и Горового именно за прислугу, – будь габариты слуг не такими внушительными, хозяин просто бы приказал своим подручным выкинуть их вещи в сарай и освободить комнату.
Костя продолжал поедать вареную свеклу. Они только дождались второй миски с местным дежурным блюдом, после того как содержимому первой посудины был нанесен непоправимый урон словоохотливым монахом.
Хозяин нетерпеливо переминался с ноги на ногу.
– Я вот не поняу, шо ен хоча? – Казак с вожделением посматривал на жареную телячью лопатку на соседнем столе, но крепился. Пост и гонка по буеракам – а на другое определение местные дороги не могли претендовать – сильно подорвали психологическое состояние Горового. Подъесаул стал вспыльчив и легко раздражался.
– Да вот, Тимофей Михайлович говорит, чтобы мы собрали вещи и освободили помещение. Там какие‑то благородные пожаловали. Так им, видимо, одной комнаты маловато.
Казак обернулся к стоящему у стола хозяину и выдал длинную, но очень емкую тираду на родном языке. Костя даже заслушался. Столько непередаваемого фольклора и утраченного колорита было в этих скупых, чисто мужских выражениях! Он начал понимать Даля, стремившегося запечатлеть для истории все слова и выражения великого и могучего.
Малышев не переводил. При переводе на немецкий даже короткая и емкая фраза сразу бы превратилась в длинную, перегруженную деепричастиями и глаголами в повелительном наклонении речь, что привело бы к потере эмоциональной нагрузки. А создать аналог неродными словами он бы не смог. Потому Костя откинулся на лавке и стал ждать продолжения.
Хозяин если и не уловил оттенки и точные формулировки, то смысл ответа понял сразу. Он немного спал с лица. Конфликта не хотелось. Несколькими фразами он расписал прелести своего сеновала, даже пообещал скостить плату за ночлег. На это Горовой только фыркнул.
Немец развел руками. Он испробовал все, что можно. Если эти заносчивые мужланы забыли, кто они есть, то пусть сами разбираются со свитой господ.
Через двадцать секунд в зал ворвались трое одетых в полные кольчуги воинов. Поверх броней они были облачены в короткие зеленые плащи, в руках у всех были мечи в ножнах.
Горовой небрежно пододвинул саблю на колено, Костя поправил меч. Будто случайно его рука сдвинула плащ, открывая рукоятку револьвера. Трое в доспехах – это перебор даже для казака.
– Оба‑на, да то ж Грицько! – внезапно расцвел Горовой.
Костя присмотрелся. И точно! Один из тех воинов, что ворвались в зал, был ему знаком. Он был телохранителем Кондрата Будимировича в его первое появление у новгородцев.
Казак вылез из‑за стола и пошел навстречу киевлянам.
– Хлопцы? Шо тут робите? – Разговор велся на той смеси украинского и русского языков, которую тут не понимал никто, кроме самих говоривших и молчащего Малышева.
Дружинники замялись. Пыл, с которым они ворвались в зал, куда‑то улетучился. Грицько был, по‑видимому, за старшего. Двое остальных отступили и поглядывали на товарища, ожидая приказаний. Тот же явно опешил от такой встречи. За секунду на его лице отразились различные переживания. Потом киевлянин заметил Малышева. Грицько напрягся.
– А ты, Тимофей Михайлович, какими судьбами здесь?
Казак кивнул на стол, и троица, помявшись для приличия, присела на лавки. Через пять секунд на столе стояли два запотевших жбана с пивом и плошка с рыбинами. Но, вопреки ожиданиям, вошедшие к еде даже не притронулись.
– Да, то ты дывись, Грицько, – сказал казак, – якая исторыя з нами тута учынилася. Нас жа объявили, шо гэта мы Кондрата Будимировича‑то травянули.
Косте аж зубы свело: так наивно вывалить то, от чего они пробовали скрыться! И кому? Тем, кто кровно заинтересован, чтобы убийц киевского сотника наказали.
Он приготовился к стычке. Но, вопреки ожиданию, киевские гридни пропустили мимо ушей эту информацию. Только у одного желваки заходили.
Грицько покатал в руке кубок:
– Так это вы тут комнаты заняли?
Казак замахал руками:
– Да шо там. Коли надо, то потеснимся, знамо дело.
Грицько замотал головой:
– Не надо. Солнце еще не село.
Он повернулся к хозяину, благоразумно державшемуся около дверей на кухню.
– Эй, хозяин! Ближайший постоялый двор далеко?
Тот замахал руками:
– Никак нет, благородные господа! До перекрестка тут мили две, а там – до пролеска, и дом Яцыка. Конечно, у этого христопродавца пиво пенное и с недоливом, да и мясо, бывает, попахивает котами… – Корчмарь спохватился. – Но в целом вполне приличное заведение. Да и комнат побольше моего. Там уж вам предоставят по отдельному топчану на каждого. Будьте уверены.
Грицько развернулся к Горовому:
– Ну вот. Враз доскачем.
Троица поднялась:
– Бывай, полочанин.
– Пока, хлопцы.
Только последний шепнул сквозь зубы:
– То надеюсь, встретимся когда.
Казак пожал плечами, когда за киевскими гриднями закрылась дверь:
– Странные какие‑то. Спешат, что ли?
Костя покачал головой. Был бы в сознании Сомохов. С появлением киевских дружинников выплыло много вопросов. Почему киевские гридни, которые должны первыми жаждать крови полоцких купцов, вели себя так покладисто? Куда они спешат? Кого владелец постоялого двора принял за благородных?
– Эй, хозяин! – Костя решил не откладывать на потом решение хоть этого вопроса.
Содержатель гостиницы споро подошел.
– А с чего ты взял, что эти люди из благородных? Вроде ни на одном шпор и пояса золотого я не видел.
Тот помялся.
– Так ведь они при двух молодых вьюношах состояли. А те таковы, что, право слово, не надо даже шпоры высматривать. Сидят на коне так, что сразу видно: не из ремесленников или смердов каких, прости Господи!
Костя закивал головой. Понятно, мол.
Хозяин потоптался еще, понял, что вопросы кончились, и пошел к себе на кухню. Волнений и так через край с этими постояльцами.
А Малышев задумался.

5

На следующий день выехали рано. Даже по местным меркам.
До леска, где, по сведениям отца Джьякетто, исчезают купцы, было два часа неспешной рыси, и «полочане» решили пройти его до того, как местные феодалы выедут на свой своеобразный сбор налогов с проезжих.
Сомохову стало немного лучше. Он поел мясного бульона, пожевал хлебного мякиша и выпил молока с медом. Заклинания и мази Валиаджи творили чудеса. На щеках Улугбека вновь играл здоровый румянец. Только лубки с ног никто не снимал, да короста на груди и боку постоянно чесалась. Зато он начал отвечать на вопросы и осмысленно участвовать в разговоре. Правда, пока очень недолго.
С ночи на улице зарядил мелкий дождик. Учитывая, что еще стоял март (да‑да, все еще март, кто бы мог подумать, что за полтора месяца можно перенестись на такое расстояние!?), погода была сносная. Костя даже удивился, что двадцатому веку приписывают глобальное потепление. В его время в марте еще сугробы везде, снег с неба падает. А они уже почти месяц в весне живут. Даже деревья все до одного листья распустили.
В провожатые до городка Бамберга они наняли паренька из местных. При повальной бедности все, что могло принести хоть немного денег, вызывало неподдельный интерес у любого жителя сельской глубинки Германской империи, так что за возможность провести маленький караван до следующего городка было развернуто форменное словесное сражение.
Победил в нем рыжеволосый шестнадцатилетний шалопай, утверждавший, что дважды бывал там с купеческими караванами и знает малохоженые дороги, на которые не заглядывают разъезды местных феодалов. Ему на время совместного похода выделили клячу, купленную Захаром. Сами полочане остались на лошадях, уведенных из конюшен императора.
Несмотря на уверения проводника в том, что дорога, по которой он их ведет, безопасна, как дорожка между домом и отхожим местом, на подъезде к повороту на обитель Святого Духа «полочане» достали из седельных сумок кожаные жилеты с нашитыми бляхами, доспехи, которыми они обзавелись в далеком отсюда Хобурге, и тяжелое оружие. Горовой, единственный из всех имевший копье и умевший обращаться с ним, выехал вместе с проводником в авангард. Захар с тяжелой свенской секирой занял место в центре около Сомохова и Валиаджи. На его седле в холщовом мешке висела винтовка. Замыкал процессию Малышев с автоматом «Суоми» в одной руке и мечом в другой.
Паренек‑проводник болтал, не умолкая. Поняв, что добиться каких‑нибудь рассказов от нанимателей‑иностранцев ему не удастся, он вовсю расписывал местные достопримечательности, трепался о местных феодалах, их замках, неурожае, который небеса посылают на погрязшую в грехе землю, новом приходском священнике, назначенном из Рима взамен местного, женатого на дочке главы цеха бочарников Йены.
К леску подъехали, когда словоохотливый отрок распинался о том, как он собирался в дружину рыцаря Конрада фон Цаппельзина, но не прошел по конкурсу. Горовой, ехавший с ним рядом, внезапно остановил лошадь и приказал проводнику замолчать. Тот обиделся и затих.
– А что, Захар, не кажется тебе, что вроде кричат где и рог трубит? – обратился казак к подъехавшему Пригодько.
Тот прислушался.
– Точно, Тимофей Михайлович. – Сибиряк был помоложе и слух имел отменный. – Там дерутся, – он махнул в сторону от пути, по которому следовал их караван.
Подъесаул повернулся к проводнику, который обиженно надулся и сидел на лошади вполоборота.
– Что там? – Казак владел немецким вполне сносно, но все еще не мог избавиться от чудовищного акцента.
Паренек ожил.
– Там та дорога, новая, где Черный Згыля и Торчеты любят прохожих досматривать. – Он победно осмотрел подъехавших полочан. – Я же говорил, что знаю дороги, по которым они не ходят.
Казак помотал головой:
– Нехорошо гэта, не по‑хрыстиански. – Он долго подбирал слова. – Там лиходеи кого‑сь живота лишають, а мы в сторонке як бы.
Костя пожал плечами. Он не разделял устремлений подъесаула.
– Нам‑то что? Пускай немцы между собой разбираются. Поехали!
Но Захар присоединился к Горовому:
– И то правда. Может, там люди хорошие сейчас гибнут. А мы стороной поедем?
Костя вспотел. Только всплеска героических настроений не хватало их маленькому отряду, обремененному раненым и предполагаемой погоней!
– Да вы что? У нас уже один в повязках. А если еще кого подранят? А если убьют? Да на кой вам это надо? На рысях через лес и вдоль Майнца до Макаронин. А там – море, фрукты. Всю жизнь мечтал побывать!
Но Горовой, похоже, уже принял решение.
– Мы с Захаром тильки едным глазком… Ежели шо, то сразу взад.
Костя выматерился.
Пригодько и Горовой повернули лошадей и скрылись в лесу. Чуть погодя, виновато взглянув на Малышева, вслед за ними полетел проводник. Паренек не мог упустить возможности посмотреть на настоящее сражение.
– Блин, не пожар, так наводнение, – прошептал Малышев, отворачивая коня в сторону небольшого подлеска.
– Там этих спайдерменов ждать будем, – добавил он не понимающему всех нюансов чужой речи Валиаджи. – Ослабь подпруги у лошадей, пусть пасутся, пока можно.
Надо было хоть с толком использовать эту вынужденную остановку.

6

К месту Пригодько и Горовой подъехали минут через пять. На опушке было протоптано много лесных троп, по которым лошади могли бы скакать при необходимости даже галопом.
С лету выскочить на место боя не дал опытный Горовой. Подъехав к поляне, на которой разворачивалось сражение, они сделали полукруг, забравшись в тыл нападавшим, и осторожно приблизились туда, откуда уже видно, кто воюет и с кем.
Новая дорога от старой отличалась только меньшим количеством лопухов у обочины. В месте, где произошло нападение, колея выныривала на небольшую полянку, заросшую по краям густыми кустами шиповника и малины. У края лужайки стоял развесистый дуб. Под сводами этого дерева сейчас и разворачивались основные события.
Небольшой возок с убитой лошадью стоял, приткнувшись к мощному стволу лесного великана. На возке попеременно то верещал, то трубил в рог худой молодой паренек с длинными белыми волосами. Еще один размахивал разряженным арбалетом, а возле убитой лошади держал оборону приземистый воин в полной кольчуге, с широким варяжским щитом, часто по незнанию называемым византийским. Воина атаковали два конных кряжистых тяжеловеса в схожих полных кольчугах до колен, но с короткими щитами и в шлемах‑ведрах с узкими прорезями. Один размахивал длинным мечом, второй пробовал достать обороняющегося обломком копья или длинным цепом. Вокруг крутились еще несколько пехотинцев, одетых в разномастные брони, в том числе двое с луками и один с арбалетом. Чуть в стороне на поляне лежали трупы двух мертвых воинов в зеленых плащах. Один был зарублен, а второй нашпигован стрелами, как подушечка для булавок. Тут же валялись или ползли, придерживая раны и выпадающие внутренности, трое или четверо налетчиков.
За всем этим наблюдал высокий плотный усач в черном плаще. Он был экипирован в длинную цельную кольчугу с бляхами на груди, небольшой шлем с наносником, который держал на руке, и стальные наручья. Сидел усач на здоровенном черном жеребце, который грыз удила и пританцовывал на месте. Узкие щелочки глаз на старом обветренном лице матерого уголовника бесстрастно отслеживали перемещения громко ругавшихся и ухавших соратников, крутившихся на конях у подножия дуба. Усач изредка криком отдавал приказы суетившейся пехоте, не желавшей лезть на последнего из охранников возка.
– Этот в плаще – Черный Згыля, он старый рубака, – тихонько пояснял проводник слушавшему Горовому. – А те двое, то Торчеты, Арнольд и Хильбранд. Молодые еще, его племянники.
– Мать его, то ж Грицько, – взревел Тимофей Михайлович, всмотревшись в мелькнувшее из‑за щита лицо последнего из еще стоявших на ногах охранников двух молодых пареньков, по‑прежнему бестолково топтавшихся на возке.
На голос казака обернулся Черный Згыля. Остальные были слишком заняты огрызавшимся Грицьком и содержимым кошелей убитых киевлян.
– Бей! – заревел Горовой, толчком колен посылая лошадь из кустов.
Добрый скакун взял с места в галоп, а казак на ходу крутанул над головой копье. Он летел прямо на застывшего предводителя нападавших.
Згыля оценил угрозу и ухмыльнулся. Он был старше и опытнее, его доспехи были хороши (чего не скажешь о бляхах на груди казака), копье длинней и массивней. Предводитель налетчиков так же, как и казак, коленями развернул коня навстречу уже летевшему во весь опор подъесаулу. От кучки нападавших в сторону новых врагов повернули несколько пехотинцев.
Горовой несся, громко улюлюкая и постоянно крутя копье, так что было невозможно предусмотреть, куда ударит его наконечник. Он раскачивался в седле, то приседая, то прячась за шею скакуна. Это разительно отличалось от принятой в одиннадцатом веке тактики конного удара, так что Черный Згыля сразу отнес противника к разряду молодых безумцев с ветром в голове и без гроша за пазухой, болтавшихся по дорогам Европы в поисках легкой наживы и стремившихся побыстрей попасть на небеса или заслужить лавры героя. Усач прикрылся щитом, его жеребец с места выпрыгнул метров на пять и сразу пошел галопом. В отличие от казака, рыцарь держался в седле как влитой, тяжелое копье смотрело точно в грудь нового врага, не защищенного щитом.
Когда до сшибки оставалась лишь пара мгновений, из‑за спины Горового раздался сухой выстрел. Девятиграммовый кусок свинца ударил старого разбойника в грудь, вышиб из седла и бросил на подбегавших пехотинцев. Эффект был потрясающий! Ошеломленные неожиданной смертью предводителя, простые мечники разбежались перед несущимся во весь опор казаком. Тот, поменяв цель атаки, ударом копья выбил одного из Торчетов. Это было легко, так как противник практически не двигался. Копье от удара разломилось, оставив в руках Горового только обломок в метр длиной. Второго из братьев отправил на тот свет еще один выстрел Захара.
Грицько, узнав в налетевшем всаднике земляка, ринулся в атаку, зарубив одного из зазевавшихся пехотинцев. Остальные разбойники, враз потерявшие троих руководителей, замялись и начали отступать к краю леса.
Горовой ревел «Ура!» и размахивал саблей, заставляя лошадь гарцевать и совершать прыжки между мечущимися без командования противниками. Кто‑то должен был дрогнуть, и лучники побежали первыми. Арбалетчик, смешавшись, разрядил свое оружие в казака, но, на счастье «полочан», не попал. Когда же из леска показались конные, Захар, размахивающий секирой и тоже орущий «Ура», и проводник, вооруженный мечом из запасов сибиряка, разбойники и вовсе дрогнули и побежали.
Разошедшийся Грицько успел догнать еще одного, а второму отрубила руку сабля подъесаула. Довершил разгром все тот же Тимофей Михайлович, застрелив из револьвера лучника, попробовавшего под прикрытием леса натянуть тетиву. Звук огнестрельного оружия внес окончательную сумятицу в ряды грабителей, и отступление превратилось в повальное бегство без оглядки и с выкидыванием тяжелого, мешавшего бежать, оружия. Для придания большего эффекта подъесаул свистел и улюлюкал.
Захар, Горовой и проводник Ульрих еще немного погарцевали вдоль кромки леса, преследуя отступающих разбойников, но не решились заезжать глубоко в чащу и вернулись к поляне, убедившись, что бежавшие рядовые налетчики и не помышляют о возвращении и мести.
Когда «полочане» подъехали к повозке, стало понятно, что ситуация все еще прояснена не до конца. Грицько, зарубив несколько разбойников, все так же стоял, прикрывшись щитом. Один из пареньков, спрыгнув, натянул ворот арбалета и накладывал болт. Второй продолжал трубить.
– Шо такэ? – не понял казак враждебности спасённых.
Грицько осторожно высунул голову из‑за края щита.
– Вы, курвы, моего сотника в Вирий отправили! – Он с трудом сдерживал негодование. – Каб не воинская клятва, то мы б вас со Сбоном и Миколкой еще в кабаке том порешили, за сотника нашего!
Киевлянин не выдержал и сплюнул через край щита.
– Еще спрашивает, курва!
Горовой непонимающе захлопал глазами.
– Я ж тобе казав, шо то не мы! На кой нам твоего сотника травити?
Но Грицько не вылезал из‑за щита.
Ульрих аккуратно срезал кошели убитых, сдирал доспехи и оружие и складывал их на середине поляны. Захар тем временем словил трех лошадей руководителей разбойников и привязал их к дереву. Один из спасшихся пареньков наконец зарядил арбалет и неуверенно поводил им между снующим туда‑сюда проводником, помогавшим ему Захаром и сидевшим на коне перед возком казаке.
– Ты, эта, хлопча, з самострэлам потишэй, – заметил подъесаул. – А то, не ровен час, нажмешь, и хтосци на тот свет пойде.
Паренек гордо вскинул голову и ответил неожиданным фальцетом:
– Значит, заслужил, отравитель!
Тимофей Михайлович ошарашенно замотал головой:
– Ей‑те ж, да то ж княжна наша? А то, гляжу, штосьци знакомое. А шо, дык не докумекаю.
Грицько спешно прикрыл не в меру боевую императрицу.
– Кому императрица, а тебе, отравителю, так и смерть, – с пафосом заявила Адельгейда и спустила рычаг арбалета. Горовой нырнул за шею лошади, но стрелок из киевской княжны был никакой – стрела ушла почти вертикально в небо.
Грицько скрипнул зубами. Горовой отъехал подальше.
– Вы, эта, зря так! – Казаку слова убеждения давались с трудом. – Мы никого не травили.
Адельгейда вскипела:
– А кто, кто травил? Кто мне чашу поднес, от которой Кондрат помер?! Сколько вам Генрих дал за то, чтобы законную супругу на тот свет отправить?!
Императрица села на траву и разрыдалась. Все было настолько плохо и невыносимо, что Адельгейде хотелось наложить на себя руки. Сбоку спрыгнул с возка второй спасшийся паренек и принялся ее утешать, поглаживая по плечу и шепча слова утешения.
«Да то ж Иоланта Костикова», – автоматически отметил про себя Горовой. Золотые волосы баронессы выбились из‑под мужского берета, да и формы тела были уж очень округлы для парня.
– А шо вы тут робице? – только и смог произнести казак.
В ответ раздалась причудливая мешанина русских, немецких и даже итальянских идиоматических выражений. Горовой большинства слов не знал, но общий смысл сказанного понял сразу.
– Я‑то шо, – начал он оправдываться. – Нам травить кого на буй не нужно. Тильки ранком на ганак выйшли, так и стража до нас. Шо таке? Отравители, кажут. – Он почесал голову, подбирая слова. – Ну, и тикать мы. Да Улугбека повязали, еле‑еле ослобонили. Вот.
Глаза императрицы сверкнули недобро.
– Врешь ведь все, увалень. – Она встала и расправила плечи. Несмотря на мужской наряд, выглядела сейчас она в большей степени императрицей, чем в те дни, когда принимала их в замке. – Врешь, выродок! Нас отравить муж мой хотел. Вас и послал. Знал, что поверю землякам. А вы, змеюки, как гады лесные в дом влезли и хозяина – за пяту. Тьфу на вас!
После пламенной речи девушка, подрастеряв остатки сил, снова опустилась на траву и разразилась плачем. Ее место тут же заняла Иоланта, вспомнившая все свои девичьи мысли насчет полоцкого трубадура, и потому особенно ярко выражавшая переполнявшие ее эмоции. Речь ее на чудесном ломбардском наречии лилась могучим потоком.
Горовой понял, что ему дам не переспорить, но оставить их у убитого коня и перевернутого возка да без охраны он не мог. Подозвав проводника, он наказал тому съездить за обозом и вести всех сюда.
Когда лошадь Ульриха скрылась в лесу, дочь Всеволода Старого разразилась длинной сентенцией, смысл которой сводился к тому, что вот уже и за стражей послали ироды полоцкие.
Казак выразительно плюнул под ноги и отъехал подальше. Уж больно старательно Адельгейда натягивала ворот своего арбалета. Со второго раза могла и лучше прицелиться. Грицько, подраненный в бою, только тяжело дышал из‑за щита и хмуро переводил взгляд с Захара на Горового. Будь он один, без ревущих и ругающихся баб, варяг бы попробовал рвануть к лесу и скрыться, но с таким балластом оставалось только ждать развития событий.
Без средств передвижения (Захар отогнал трофейных лошадей к леску и стерег их) и без надежной охраны, беглая супруга германского императора и баронесса тоже вынуждены были ждать. Или прибытия мужниной погони, или достойного объяснения случившегося на пиру.
Через полчаса пришел обоз. Впереди несся Костя с винтовкой в руках, потом пара лошадей с привязанным в люльке Улугбеком, замыкал кавалькаду Захар и старавшийся быть незаметным Валиаджи.
Малышев скатился с коня:
– Как вы? – Вопрос относился в большей мере к стоявшей в гордой позе баронессе, нежели к ее госпоже, но дамы сделали вид, что не заметили вольности.
Убедившись, что из‑за спин «полочан» не скачут рыцари германского императора, Адельгейда вскинула нос и величаво потребовала, чтобы им выдали лошадей и предоставили возможность ехать своей дорогой в сопровождении храброго Грицько, которому за сегодняшний бой она была намерена пожаловать титул рыцаря.
Баронесса де Ги не выдержала. С легким акцентом она на русском добавила, что государыня обращается не к отравителю, а к славному воину, вмешательство которого помогло им одержать победу над разбойниками. После небольшой паузы она сказала еще, что этот воин все еще может заслужить себе прощение и очиститься от подозрений, зарубив грязного вруна и убийцу, который стоит сейчас перед ними. Убийца этот служил, несомненно, вероломному мужу сей достойной дамы, типу отвратительному, христопродавцу и тайному еретику.
Горовой понял едва ли половину из этой речи, но Малышев довольно точно уловил смысл сказанного. Он скрипнул зубами от возмущения, но вместо эмоционального ответа и битья себя в грудь молча вытянул из задних рядов лекаря.
В отличие от поладившего с иностранными языками казака и переполненного чувствами и переживаниями Кости, Энцо Валиаджи сохранил свой разум незамутненным.
«Хочет она думать, что это Генрих ее травить приказал, пускай так оно и будет», – это хитрый итальянец понял еще во время сбивчивого рассказа проводника, прискакавшего к ним прямо из боя. Правда, надо было связать эту часть истории с тем, что он уже выложил «полочанам». Ну, с чем‑чем, а с умением уговорить кого угодно у тертого выходца из города каналов проблем не было.
Лекарь шлепнулся на колени перед дамами и заговорил. Он плакал и каялся, просил и пресмыкался. Императрица сначала гневно смотрела на «полочан», потом увлеклась рассказом и перевела взгляд на итальянца. Тот опасливо скукожился: в руках у Адельгейды по‑прежнему ходил ходуном заряженный арбалет.
Из слов медика следовало, что несколько дней назад его позвал к себе его величество государь. Генрих был хмур и зол. Может, думал о чем‑то для себя неприятном, может, просто устал со вчерашнего. В ультимативной форме император приказал своему скромному медикусу сопровождать какого‑то незнакомца, выдавая того за своего слугу. И ежели появится такая возможность, предложить его к столу супруги как знатока вин и искусного помощника. Когда же во время пира он, Валиаджи, случайно познакомился с господином жонглером, то есть, конечно, купцом из города «Полацьку», то случайно (как пить дать, право слово!) в разговоре рассказал тому о подзабытой традиции. Так как господин «Костья» решил идти к столу дам, скромный медикус, вспомнив, что в его распоряжении есть такой знаток вид и этикета, уступил своего сопровождающего в помощники герру Малышеву (опять же чисто из соображений помощи ближнему, такому милому и образованному молодому человеку!). Он не хотел ничего плохого, намеревался только помочь молодому симпатичному господину купцу.
После смерти Кондрата Будимировича «слуга», который прислуживал «Костье», исчез. А наутро «полочан» обвинили в том, что они хотели отравить венценосных особ. Мало того! Он, мастер Валиаджи, оказывается, обязан был присутствовать на допросе, чтобы предотвращать боль и смерть испытуемых. Это было для него гадко и невозможно! Он пробовал отказаться! Но приказ есть приказ… Лекарь вздохнул и огляделся. В окружавших его лицах проявлялись разные оттенки эмоций, но сочувствия он не заметил. Валиаджи еще раз деланно вздохнул. Что ж, теперь он полон решимости помочь достойным господам «полоцким» купцам в их бегстве из империи, ведь у него как бы открылись глаза! Теперь‑то он понимает, что было нечто неправильное в том, о чем его просил император! Он‑то, бедный верный слуга, решил, что господин просто пробует поставить соглядатая к жене, а оказалось … Ужасно! Ужасно! Он сам не смог бы оставаться у такого государя! И если разрешит светлейшая госпожа, скромный лекарь готов отправиться с ней в изгнание и оставаться при ее персоне сколь угодно долго, как раб или сторожевой пес!
Валиаджи лукавил. Он знал, что «полочане» не отпустят его, пока у них на руках раненый товарищ. Но своей речью он отвел от себя подозрения. Ведь останься он при императрице, за которой идет погоня, он бы подверг себя большому риску. Значит, должен быть невиновен.
Адельгейда задумалась. Эта речь подтверждала ее догадки, но вносила серьезные коррективы в список врагов и друзей. Баронесса де Ги тоже немного стушевалась и тихонько отошла за спину Грицька. Ей было стыдно за недавние потоки ругани.
Пока одна из беглянок думала, а вторая боролась с совестью, их последний охранник рухнул на землю. С момента окончания боя за разговорами, ожиданиями и разборками прошла уже уйма времени. А во время боя Грицько получил несколько порезов, из которых постоянно струилась кровь. Во время выступления венецианца никто не обратил внимания на то, что цвет лица киевлянина медленно меняется с нормального на бледно‑розовый, а потом и вовсе на белый. Когда силы окончательно оставили дружинника, он просто упал под ноги своей госпоже.
– Энцо, быстро! – рявкнул Костя, но лекарь уже и сам ринулся к раненому.
Императрица испуганно дернула спусковой рычаг своего арбалета, и очередной болт ушел куда‑то в лесную чащу. Казак, находившийся ближе всех к траектории полета стрелы, громко выругался.
Пока медик хлопотал над телом Грицька, беглая супруга величайшего государя в христианском мире и бывший фотограф быстро намечали план дальнейших действий. Для начала Адельгейда, согласившаяся считать «полочан» непричастными к попытке своего отравления, потребовала, чтобы дамам передали лошадей Черного Згыли и Торчетов, как законную военную добычу. На возражение Захара и Пригодько, что если это и чья‑то добыча, то уж точно не императрицы и Грицька, гордая дочь Всеволода Старого опять задрала нос и заявила, что «полочане» подоспели к самому концу схватки, в которой ее охранники без труда расправились бы с разбойниками.
Костя выразительно посмотрел на трупы охранников и на бездыханного Грицька. Пригодько только тихо ругался сквозь зубы. За последний час его почтение к царственным особам сильно пошло на убыль.
Беглянка настаивала. Ей нужны были эти кони.
Поругавшись с полчаса и поняв, что «полочане» не считают ни лошадей, ни броню убитых добычей императрицы и не собираются их отдавать, Адельгейда заявила, что она милостиво согласна купить лошадей. Костя плюнул. Из‑за спины вылез Горовой.
– Да на кой нам столько коней? – Казака угнетала сложившаяся обстановка. – Няхай беруть тых лошадок и едуть собе, куда йихалы.
Костя задумался. В качестве трофеев им достались огромные боевые кони убитых рыцарей. У хороших заводчиков специально выводили крупных тяжелых скакунов, которых с детства обучали ходить в бою, кусать чужого, бить копытом лежачего. В результате цена такого экземпляра достигала цены стада коров. Хорошие лошадки из конюшни немецкого двора тоже были неплохи, но сильно уступали в цене этим дестриерам. Правда, обратной стороной медали было то, что такие тяжеловесы не могли долго выдерживать темп быстрой скачки, как перекачанный борец не годится на роль стайера. А впереди еще оставались сотни километров пути. В идеале, «полочанам» стоило бы оставить себе всех лошадей, продать дестриеров в ближайшем городе и дальше скакать на обычных. Но бросить императрицу и прекрасную баронессу одних в лесу русичи не могли. Тем более без средств передвижения.
– Хорошо, мы оставим вам лошадей. – Такое решение было тяжелым, но могло когда‑нибудь принести определенную выгоду. Да и глазки Иоланты стоили многого. – Только не боевых лошадей, а тех, которые под нами сейчас. Это добрые лошадки, смирные и резвые. Они вам подойдут лучше, чем эти злые жеребцы.
Императрица, дождавшись удобного момента, взяла быка за рога:
– Отлично, мы принимаем ваш дар. Пускай нам снарядят семь лошадей, и мы поедем.
Костя опешил:
– Как семь?
Адельгейда удивленно подняла бровь:
– Ну, по одной мне и баронессе, две – под раненого, одну – в возок и по одной – лекарю и проводнику. Вы же не позволите своей госпоже одной блудить в лесу?
Малышев вздохнул. Только дай слабину, протяни руку, глядишь – с тебя уже и плащ снимают.
– Лекарь нам тоже нужен. И проводник! Если желаете ехать, то, пожалуйста, пара лошадок в вашем распоряжении. – Его взгляд скользнул по Грицьку. – Обеих запряжете в возок, на котором поедете вы и раненый. А проводник и врач останутся с нами.
Костя бил наверняка. Даже сумасбродная дура не решится ехать через незнакомый лес с раненым на руках и в компании с малолетней подружкой. А императрицы все же редко бывают дурами.
Поколебавшись, Адельгейда предложила «полочанам» следовать вместе с ней в Италию. Вместе бежать от погони и удобней, и безопасней.
На деле, конечно, Костя думал, что пара женщин в дороге – это как камень на ноги, а уж если они и командовать пробуют, то это еще и нервотрепка. Но одна из этих двух была предметом его мечтаний, а вторая – землячкой, попавшей в беду. Отказываться было нельзя! Горовой только крякнул, выругался, демонстративно плюнул под ноги, но согласился. Захар молча принял решение старших, а Сомохов опять находился в полубреду.
Еще через полчаса, когда весеннее солнце уже стало касаться своим нижним краем верхушек деревьев, кавалькада тронулась в путь. Предстояло найти какой‑нибудь ночлег до наступления полных сумерек. Теперь с ними были двое раненых и две представительницы высшего света, не привыкшие к еловым лапам вместо кровати, хотя и не избалованные батистовыми простынями и пуховыми подушками. Как заявила Адельгейда: коль скоро «полочане» теперь при ее обозе (Горового аж передернуло от этих слов), они обязаны подыскать приличное место для ночевки, а не такой гнилой сарай с гордым названием «постоялый двор», на котором они ночевали прошлой ночью по милости Грицька.
Костя понял, что темп их бегства может критически снизиться, но отступать было некуда.

7

Пошел уже третий день после того, как «полочане» стали частью отряда беглой императрицы. На их счастье, опасения Кости по поводу новых спутниц не оправдались, вернее, оправдались не полностью. Скорость передвижения значительно упала, зато выросли финансовые возможности: при расставании с супругом Адельгейда не забыла забрать с собой в качестве моральной компенсации пару мешков с золотом и свои драгоценности. Теперь беглецы ночевали на лучших постоялых дворах, отменно питались, пили дорогие вина. В ближайшем городке Бамберге «полочане» продали двух из трех дестриеров и выручили приличные деньги, около двадцати безантов, что было почти вдвое меньше того, что могли бы они получить за тех же лошадей в Магдебурге, но очень много за пару минут боя.
Там Бамберге, местный кузнец за ночь подогнал кольчуги с убитых разбойников по размеру Горового, Кости и Захара. Правда, после переделки они сильно потеряли в длине, так как нижняя часть, закрывавшая разбойников до колен, пошла на вставки на рукава и спину. Таким образом, например, кольчуга, достававшая Згыле до колен, казаку едва прикрывала середину бедра. Чтобы обезопасить бока и колени, «полочане» на деньги от продажи лошадей купили легкие брони, доходившие им до икр и одевавшиеся поверх кольчуги. Выглядел такой доспех как длинная рубаха из кожаных чешуек и назывался мастером «клавен». Учитывая, что под кольчугу надевались рубахи из толстой кожи в теплую пору или шерстяные рубахи в холод, лето для доспешных «полочан» обещало стать очень жаркой частью года. Чтобы укрыть сталь от дождя и солнца, русичи подобрали у портного военные плащи длиной до колен и с прорезями для рук.
Разомлев от удачной торговли, кузнец, переехавший сюда из Нюрнберга, разоткровенничался и показал щедрым гостям свои новые разработки, среди которых были составные поножи и первые саботоны. К сожалению, размеров, которые бы подошли кому‑то из «полочан», не нашлось. Зато купили два рыцарских копья для Горового и по деревянному скандинавскому щиту без рисунка для Кости и Захара. Для Тимофея Михайловича после долгих выборов подобрали рыцарский продолговатый щит, обитый сталью, с вырезом под копье. При облачении в кольчугу казак становился не таким юрким, как обычно, и ему требовалась защита от чужих копий.
Русичи попробовали у кузнеца подобрать и шлемы, которых у мастера было множество. Большая часть их была обычной колоколовидной формы с фиксированными и съемными наносниками, у некоторых был гребень или дополнительно наклепанные ребра жесткости. К сожалению, под головы «полочан» подходили только или самые большие шлемы‑ведра, или совсем простые «тюбетейки», едва прикрывавшие макушку. Казак, видевший доспехи у рыцарей, потребовал принести специальную шапочку, называвшуюся батватом, которую подкладывали между головой и сталью защитного головного убора. Без нее после удара по голове человек чувствовал себя попавшим в небольшой колокол. Мастер принес самые тонкие. Но оказалось, что с ними на головы русичей не налезает ни один из отобранных шлемов. После колебаний решили взять по простой толстой кожаной шапке.
Последнего дестриера отдали Горовому. Казак долго выбирал, какую из лошадей оставить себе, и решился в пользу скакуна Черного Згыли. Здоровенного черного жеребца‑пятилетку казак назвал Орликом и кормил с руки морковкой. Уже через день они были почти друзьями.
В первую ночь после того, как «полочане» присоединились к императрице, они ночевали на сельском постоялом дворе. Вторую ночь провозились у кузнеца в Бамберге. Таким образом, поговорить с Иолантой Малышеву удалось только на третьи сутки. Днем беседа был практически невозможна из‑за того, что баронесса не отходила от своей госпожи. С важным видом дамы сидели на возке с Грицьком и Сомоховым, проводя время в беседах с ранеными. Но вечером третьего дня, остановившись на постоялом дворе в шестидесяти километрах от Бамберга, Адельгейда сказалась больной и осталась спать у себя в комнате. Иоланта де Ги вместе с лекарем, с которым много болтала по дороге, выслушивая рассказы о виденном им в Византии и Малой Азии, спустилась в общую залу на ужин.
Как и ранее, обе женщины были одеты в мужские одежды, скрыв природные формы длинными плащами и широкополыми шляпами. Слишком любопытных отваживали закованные в кольчугу наемники‑северяне исполинского роста, сопровождавшие двух молодых благородных «юношей» в их путешествии. Типичная история для того времени: два племянника сопровождают больного дядюшку, роль которого исполнял Сомохов, к святым местам в Италию. А в свите господ есть место и лекарю, и четверым наемникам‑охранникам, один из которых ранен в схватке с разбойниками.
Проводника Ульриха, который благополучно довел их до Бамберга, отпустили с премией. В разборках, проходивших на русском языке, он все равно ничего не понял, а хорошая прибавка к обещанной сумме была гарантией его дальнейшего молчания. Ульрих был парень сметливый и поклялся держать язык за зубами. Горовой подарил мальчишке один из мечей, захваченных на поле битвы, и плащ Черного Згыли. Подросток уехал домой абсолютно счастливым.
В отличие от предыдущих более скромных мест, выбираемых для ночлега, постоялый двор «Золотая шпора» был очень фешенебельным, по местным меркам. Здесь в каждой комнате стояли кувшины с водой, ночные горшки, и для отдыха предлагались не набитые старой соломой матрасы, брошенные на пол, а срубленные из грубых досок кровати, устланные не очень грязными перинами, полными свежим, пахнувшим летом сеном. Хозяин клялся, что меняет сено раз в неделю. О том, как часто он стирает матрасы, владелец тактично промолчал.
Пол в главной зале был не глинобитный, а дощатый. На вертеле у камина мог бы поместиться целый теленок. Да и публика была приличная: чинные купцы, пара толстых монахов с золочеными крестами, мастер ювелирного цеха с подручными.
При выборе заведения Костя протестовал против мест, где могли оказаться люди из тех, что имели возможность побывать при дворе. Уж лучше с клопами и крестьянами, чем на перине, но с теми, кто сумеет опознать императрицу. Однако Адельгейда умела настоять на своем: она слишком много потеряла, устала, а в этих клоповниках слишком шумно и полно соглядатаев. Среди же почтенной публики шпионам не место.
Странная логика! Тем не менее поле битвы осталось за супругой Генриха IV. На счастье, венценосная беглянка не стремилась блистать в общей зале, предпочитая в мужском костюме проводить время в своей комнате. А на дороге при встрече с другими путешественниками она держалась молча и неприметно, в отличие от той же баронессы де Ги, которая стреляла глазками и при малейшей опасности грозно раздувала ноздри, как боевой конь. В таких случаях Захар и Горовой прикрывали собой возок, а Костя выезжал к встречным на разведку.
Теперь в заполненной дымом от камина общей зале сибиряк и казак своими телами загораживали угол с Валиаджи и Иолантой. Малышев начал ужин в компании своих товарищей, но спустя полчаса не выдержал и подсел к столику, за которым сидели Иоланта и Энцо.
При приближении Кости лекарь, рассказывавший какую‑то байку улыбающейся баронессе, затих и занялся своим карпом в сметане. Иоланта запнулась и напряглась, спина ее выпрямилась, лицо приняло гордое и неприступное выражение. Она старательно дистанцировалась от полоцкого жонглера, дабы пресечь на корню все возможные размышления и фантазии последнего на ее счет. Все‑таки верно сказала Адельгейда, дочь барона – это дочь барона. И в пару себе надо подбирать ровню. После того как выяснилось, что к отравлению жонглеры не имели отношения, дамы начали общаться со своими новыми попутчиками. Однако если «полочане» обращались к императрице и ее спутнице уважительно, но как к равной, то беглянки снисходили до разговора со своими новыми попутчиками тоже уважительно, но как к верным слугам. Это было заметно. Но только не для человека, чувства которого, притихшие во время побега, снова ожили при приближении к объекту мечтаний.
Иоланта мучилась от оказываемых Костей знаков внимания. Они были приятны и своевременны по большей части, вроде поданной руки или поднесенной фляги с водой. Но девушка четко определила для себя степень участия приблудного жонглера в своей судьбе и старалась ограничивать свои помыслы именно этими границами. А вот Косте, похоже, начало сносить крышу. Если в окружении замковой суеты, блеска двора он еще четко осознавал свое неравенство в существовавшей иерархии, то при совместном бегстве у Малышева мало‑помалу начали размываться грани дозволенного поведения. Тянуло на скабрезные анекдоты и другие элементы ухаживания, характерные для двадцатого века.
Костя присел за стол Иоланты и замялся. Надо было начинать разговор, но все стандартные фразы типа «Оба‑на, а вы не слышали историю…» или «Как дела?» в данной ситуации были неуместны.
Фотограф крутил в руках кубок с вином, прихваченный для смелости, и старался придумать тему для разговора. Валиаджи молчал, предоставляя слово подошедшему, а красавица хмурила брови. Это вкупе с гордым взглядом и выпрямленной спиной лишало неудачливого воздыхателя последних остатков красноречия.
– Прекрасная погода, – наконец нашелся он.
Де Ги красноречиво глянула на двери заведения, в которые как раз сейчас входил абсолютно мокрый от дождя путник. Костя поправился:
– Какая прекрасная погода утром была, а к вечеру – как отрезало.
Валиаджи, стараясь поддержать разговор, поддакнул, но баронесса все так же хмуро смотрела на фотографа, не стремясь продолжать беседу.
Малышев решил сделать ход конем.
– А этот плащ вам очень идет, ваша светлость. – Русич галантно склонил голову и получил пинка по ноге.
Если подсевший «полочанин» стремился разговорить баронессу, то теперь он добился желаемого. Девушка зло зашипела, прикрывая рот ладошкой:
– Идиот! Какая светлость?! Ты меня еще по имени назови! – Может, до шпионских ухищрений просвещенной эпохи в Германии одиннадцатого века и не дошли, но элементарные правила конспирации знали. – Я – Ольбрехт, ты – Свен, безмозглая дубина!
Малышев сгорал от стыда. Сам же и объяснял женщинам, почему необходимо обращаться друг к другу вымышленными именами, и сам же попался, как желторотый юнец! Конспираторы!
Урок пошел впрок. Костя выпил залпом припасенное вино, и тут его прорвало:
– Ольбрехт, ты прекрасно выглядишь! – Фотограф чувствовал, что его заносит, но сдержаться не мог. – Ты очаровательно выглядишь, приятель! После того как я впервые увидел тебя, там, в Маг… М‑м‑м. Дома. Я не могу больше спать.
Его несло все дальше. Дорвавшийся до предела мечтаний поклонник уже не видел, как меняется лицо той, к кому обращена была пламенная речь. Слова переполняли его и выплескивались наружу:
– Я забыл сон, покой и умиротворение! Каждый момент, когда я не вижу вас, для меня полон мук и терзаний! Я готов быть возле ваших ног, быть рабом вашим, вашей тенью! Только бы быть рядом с вами, прекраснейшая из смертных!
Разговор велся на русском языке, которого не должен был знать итальянец, но которым владели и баронесса, и Малышев. Тон, однако же, был достаточно прозрачен, и деликатный Валиаджи попробовал встать из‑за стола. И встал бы, если бы не маленькая, но крепкая ручка баронессы. После признаний жонглера юная ломбардка еще более вскинула голову и закусила губы. От этого ли, или от мужского наряда, сидевшего на ней все‑таки мешковато, Иоланта стала похожа на готовящегося к схватке боевого петушка.
Пока Костя вздыхал, подбирая слова для следующей тирады, красавица гневно ответила:
– Странно мне слышать от вас такие речи, любезный Свен! Выгадать время, в которое девушка не может ответить на ТАКОЕ так, как ей подобает, когда за нее некому заступиться и защитить ее честь! Вы, кто обязался быть мне опорой и обороной, подступаетесь ко мне с такими речами! – Она, уже не сдерживаясь, ударила кулачком по столу. – Чего вы ждете после таких слов? Что я, урожденная… благородный… – Она запуталась. – A‑a! Что я, баронесса, кинусь на шею какому‑то безродному купцу без гроша в кармане? Иностранцу? Или дам вам другое подтверждение любви? Как же вам не стыдно подступать к девушке с такими предложениями в момент, когда она не может вам достойно ответить? Стыд вам! А еще христианин!
Она замолкла, и слова, подобранные Костей, замерли у него на языке. Все стало предельно ясно. Никаких полунамеков и экивоков. За «какого‑то»? Малышев почувствовал, что начинает краснеть. Он поднялся:
– Что ж! Не сказать я не мог. Прошу меня простить за дерзкие мысли. – Русич поклонился. – Я действительно недостоин! Забудьте, попробуйте забыть все то, что я сейчас сказал. В свою очередь, я также попытаюсь это сделать.
Костя еще помялся, исподлобья кидая затравленные взгляды на вытянувшуюся в струнку баронессу. Валиаджи старательно делал вид, что все, что его интересует, так это хвостик карпа. Наконец Малышев вздохнул, поклонился и пошел к своему столу.
Баронесса еще посидела с десяток минут и упорхнула наверх в комнаты. За ней ушли Валиаджи и присматривавший за ним Горовой.
В зале за столом остались только Захар и Костя. Последний молчал с того самого момента, как вернулся от угла, занимаемого баронессой.
– Ну как? – поинтересовался для проформы сибиряк. Даже ему, с его небольшим опытом, было понятно, что поход Малышева закончился плачевно, но надо же было как‑то поддерживать беседу. – Как сходил?
Костя поднял отсутствующий взгляд на Пригодько, все так же молча нашарил на столе кринку с пивом и налил себе полный кубок.
– Как сходил‑то? – настаивал упрямый красноармеец. Ему не важен был ответ. Главное – разговорить замкнувшегося фотографа, а там, может, и успокоятся нервишки‑то. А то вон какой бледный сидит.
Малышев выпил пиво, снова налил, снова выпил, пододвинул к себе кубок Пригодько, налил тому.
– Пить будешь? – внезапно хрипло спросил неудавшийся ухажер.
– Чего?
Костя, продолжавший с завидной скоростью опустошать кувшины с пивом, поднял на Пригодько ставший уже мутноватым взор.
– Спра‑а‑ашиваю, пить будешь? Или я один тут все выпью?
Захар понял.
– A‑a. Ну, ясен пень, буду! Что же ты, в одиночку лакать будешь? – Он чокнулся с начинавшим снова обретать нормальный вид Малышевым. – На что ж друзья‑то? Коли в такую минуту и выпить не с кем?
Костя кивнул. Как бы там ни было, а жизнь не должна стоять на месте. Выдумал невесть что, теперь вот мордой в говно. А ведь и заслужил! Ну, ничего! Все проходит, и это пройдет.
С такой позитивной и жизнеутверждающей мыслью он подозвал слугу и заказал еще пару кувшинов зимнего пива. Спешить ему было некуда, да и жалеть некого. А вот выпить было с кем. И то хорошо…

8

От Бамберга началась та часть их пути, которая пролегала вдоль реки Майн. Снова потянулись оживленные берега. Ранняя весна пришла и сюда. Зеленели рощи и поля, щебетали птахи, по ночам стрекотали цикады и квакали жабы.
Идиллическую картинку средневековой Германии немного портили покосившиеся деревни и неухоженные замки. Прошлой весной здесь проходили войска Генриха IV, укрощая непокорных феодалов. Многие крестьяне тех земель, хозяева которых подняли мятеж, не дожили до весны, разоренные конфискациями в пользу императора и его бравых вояк. Победители забирали редких коров, выгребали последний ячмень и семенную пшеницу из закромов сел, находившихся на мятежных территориях. Так всегда – за свои права борется господин, а страдают его подданные, будь то ополчение с косами, вышедшее против закованных в броню дружин, или распухшие с голоду пейзане, варившие похлебки из соломы с крыш и кожаных поясов.
Русичи философски взирали на окружавшую их картину. Для Горового виды войны и послевоенного мира были не внове, Захару после мора двадцатых годов немецкая действительность не казалась необычной, а Косте было все равно. Он старался дистанцироваться от возка с попутчицами, много времени проводил в передовом разъезде, осматривая дорогу и прилегавшие к ней места.
В основном обозе важно ехал на лошадке из дворцовых конюшен Горовой. В полной броне, со щитом, в накинутом поверх клавине и боевом плаще, он был бы похож на рыцаря, если бы не отсутствие золотого пояса – необходимого атрибута рыцарства. За казаком ехал Захар, тоже в броне, но без щита. Он вез притороченные к седлу винтовку с одной стороны и копья подъесаула – с другой. Тимофей Михайлович порывался везти копья сам, но Адельгейда настояла на том, что если с копьями будет Захар, то он будет выглядеть как оруженосец, а они все – как свита рыцаря. Что, в общем, им на руку.
За конными Горовым и Пригодько ехал возок с ранеными и девушками, к возку были привязаны запасные кони и Орлик. Казак берег своего боевого коня. Правил повозкой Энцо Валиаджи, понемногу входивший в доверие у маленького коллектива. Итальянца все еще связывали на ночь, но уже не чурались при вечерних разговорах, сажали за стол рядом и часто задавали вопросы. Лекарь улыбался, много рассказывал и по мере сил старался узнать как можно больше нового о тех, с кем его свела судьба.
Костя на своем коне скакал впереди, высматривая возможные засады или другие осложнения в виде чиновников с имперскими сержантами или местных феодалов. Встреча с теми и другими могла обернуться ненужным выяснением личностей, которые и русичи и дамы стремились сохранить в тайне как можно дольше.
В течение двух следующих дней, во время которых беглецы двигались в объезд Нюрнберга, им встречались только крестьяне или мелкие торговцы. Первые выглядели жалко на своих доведенных до крайней степени истощения лошадках, вторые сами побаивались большого конного отряда с вооруженной охраной.
Будущую столицу оружейного искусства Германии объехали по большой дуге. Столицей провинции был город Регенсбург, но между ним и Нюрнбергом было хорошее сообщение, и если новость о побеге дошла сюда, то и в городе кузнецов уже небезопасно.
На небольшом совете было принято решение сократить пребывание в Баварии до минимума и постараться пробраться в Италию через Алеманию и швейцарские кантоны. На этом настаивала императрица, утверждая, что перехватить их у Аугсбурга будет очень просто, а ушлые горцы через свои перевалы за небольшие деньги проведут кого хочешь. Издревле, мол, контрабандой промышляют, да и немцев там недолюбливают.
Сомохов, пришедший в себя, согласился с таким предложением. Только попросил увеличить темп похода. Оставив Нюрнберг с его потрясающими кузнечными рядами по левую руку, беглецы снова выбрались к руслу Майна, но только затем, чтобы через полдня оставить реку и к вечеру по хорошей дороге добраться до Дуная. Именно при подъеме к его истокам им через полтора дня открылись красоты Шварцвальда, предгорья Альп.
Здесь было меньше ставленников и приверженцев немецкого императора, меньше дорог, законов и замков, зато больше чистого воздуха, не тронутых плугом луговых земель. Вдали засверкали снежными покровами пики гор. Это начиналась Швейцария. До образования конфедерации швейцарских кантонов, или общин, оставалось почти триста лет, но народы, населявшие эти земли, уже ощущали себя единым целым.
Костя, наслышанный о красотах Альп и великолепии швейцарских долин, не отрываясь смотрел по сторонам. Улугбек, которому мази Валиаджи явно шли на пользу, с первыми порывами горного воздуха потребовал коня и пересел в седло. В возке остался набирающийся сил Грицько. У украинца серьезно воспалилось плечо, Малышеву даже пришлось потратить пару таблеток аспирина, чтобы быстро сбить температуру. Валиаджи при этом неотрывно следил за возящимся с пластиковой бутылью фирмы «Байер» фотографом. Потом итальянец выпросил себе одну таблетку, долго нюхал ее и пробовал на язык. Энцо на привале вскрыл нарыв на плече последнего из охранников беглой императрицы, промыл рану настоем трав и плотно забинтовал. Дружинник от потери крови находился в забытьи, из которого выходил на привалах и ночевках, через силу ел и снова впадал в бессознательное состояние. Валиаджи, старательно лечивший раненого киевлянина, заявил, что так и должно быть: болезнь отступает. И точно, вскоре украинец порозовел, начал требовать больше еды и даже попробовал встать.
Альпы были великолепны. В одиннадцатом веке они выглядели так, будто сошли с рекламы упаковки еще не открытого шоколада: аккуратные луга неестественно зеленого цвета, ярко‑синее небо, большие коровы с грустными глазами и колоритные типы в тирольских шапочках. От своих потомков в двадцатом веке они отличались только тотальной бедностью (сколько коров можно выпасти на горных кручах?) и, как следствие, полным отсутствием полных людей на улочках редких сел. Типичные для Германии зажиточные бюргеры с брюшком и с кувшином домашнего пива, сидящие на завалинке своего дома, здесь не встречались. Только заросшие по уши козопасы и погонщики коров.
На чужих здесь посматривали с опаской. Но как только кавалькада проезжала мимо и пастухи понимали, что опасности иноземцы не представляют, их взгляды менялись с настороженно‑враждебных на оценивающе‑прикидывающие.
После третьей или четвертой группы сбившихся в кучу пастухов не выдержал Пригодько.
– Че‑то они пялятся на нас? – спросил Захар у «местного» Валиаджи, кивая на заинтересованных горцев. Те что‑то бурно обсуждали за их спинами: при подъезде конных они сгрудились покучней, демонстративно вытащив топорики на длинных рукоятях. Но, убедившись, что опасность миновала, не стали расходиться. Сибиряк был в меньшей степени ошеломлен Альпами, горы он видел на Урале, а коров недолюбливал и считал бодливыми. У него вся семья кормилась охотой, поэтому животноводство потомственному промысловику казалось глупым времяпрепровождением. К надсмотрщикам за животными красноармеец и вовсе относился с легким презрением, но только что виденные пастухи отличались от мирных скотоводов долин, как дикий волк от мирной овчарки.
Валиаджи ответил:
– Местные племена очень бедны. Горы дают мало еды. – Он подбирал слова, чтобы его итальянский акцент был понятен всем. – Чтобы жить, они не только выращивают животных… – Лекарь сделал паузу: – Они еще носят через границу вещи, которые можно дешево купить в Италии и дорого продать в Германии: вино, ткани. И не любят имперских дозоров. Но если тропы заносит и открыты только большие перевалы, им нечего есть, и они могут, – бывший придворный медик замялся, подбирая слова, – как бы это сказать, преступать законы… грабить путников. Да!
Валиаджи засмеялся.
– Сейчас они думают, стоит ли пойти за нами самим или лучше позвать охотников из деревни.
После таких слов очарование окружающих мест начало сходить на нет.
Горовой крякнул:
– Гы, дык пущай полезуть, я тута один усих тых голопупых разгоню!
Энцо покачал головой:
– А здесь они не полезут. Это их земля. Дождутся места, где мы будем невозможны для охраны. Как это? – Лекарь, когда начинал волноваться, быстро забывал немецкий. – Когда будем открыты для атаки. Например, незнакомое ущелье или перевал. Впрочем, до Цюриха вряд ли решатся. Здесь еще крепко стоит имперский закон. А вот дальше…
Казак мотнул головой:
– Знамо. Слыхали. Ниче, дойдем до гор, а там поглядим, – он оценивающе глянул через плечо, – кто кого йысты будя… Казало теля, на воука глядючы.
Последнюю фразу он прибавил шепотом.
Адельгейда разделяла оптимизм Горового. Она утверждала, что переход будет спокойным. Иоланта, набравшаяся неизвестно откуда сведений и терминов, с готовностью кивала, добавляя, что весна началась давно и перевалы открыты. При этом она многозначительно посматривала на окружающих, словно обвиняя любого несогласного в трусости.
Косте приходилось, скрипя зубами, соглашаться с такими доводами, благо, действительно, на дорогах перестали встречаться конные рыцари или вооруженные отряды городской стражи. Значит, вероятность встречи с возможной погоней была сведена на нет.
По словам редких одиночек‑коробейников, до Цюриха дорога считалась очень спокойной, а дальше без проводника все равно делать нечего. А при найме провожатого заодно и оговаривается размер откупа местной общине.
Цюрих они объехали. Городок был небольшой, но опрятный: невысокие добротные стены, пара надворотных башен. Типичный маленький немецкий городок. Только рядом не стоял замок феодала.
Не вникая в хитросплетения местной политики и архитектуры, беглецы заехали в первое же встречное село и спросили проводника. Дальше они намеревались пройти до знаменитого перевала Сен‑Готард и спуститься в долину к озеру Комо и итальянским городам Бергамо и Милану.
Желающих услужить иностранцам нашлось немало, но все обещали провести только до долины перед перевалом. Там, мол, свои проводники. Вознаграждение за свои услуги тоже назвали сразу и торговаться отказались. Жили здесь бедно, но цену себе знали. Старейшина заявил, что они простые, но свободные крестьяне, их дело растить коров, а не торговаться. Довести добрых путешественников до Сен‑Готарда – пожалуйста, три полновесных марки или пять золотых флоринов. Флоринов не было, но подошли любекские марки. Им в проводники определили трех молодых мужчин. Как понял их ломаный немецкий Костя, эти трое были сыновьями старейшины. Из оружия у каждого было по здоровенному кинжалу и по топорику. Закутанные в шкуры и бородатые, они напоминали скорее ваххабитов из двадцатого века, нежели жителей Швейцарии.
Несмотря на грозный внешний вид, все трое оказались общительными парнями, знавшими местность вдоль и поперек. На привалах они жадно вслушивались в речь путников, смеялись понятым шуткам и старались быть полезными: находили хворост в местных чащобах, предлагали удобные стоянки. Правда, к их удивлению, на ночлеги под открытым небом путешественники не соглашались. Адельгейда требовала хоть какую, но крышу над головой. После долгого совещания братья вывели кавалькаду с узких, ведомых только местным троп на вполне приличную дорогу, которая через пару километров привела к небольшому селу с постоялым двором. Выяснилось, что гостиница здесь «старого» образца: все путники ночуют в одной общей зале, разделенной какими‑то тряпками на закутки, занимаемые разными людьми. Императрица и ее новая охрана оккупировали большую часть залы, сильно потеснив пару заезжих купцов и возвращавшегося с торга ремесленника с его подручными.
Сами горцы долго отказывались ночевать в гостинице.
«Плохой дом», – мямлили дети Альп и порывались остаться на сеновале или подождать путешественников за селом на холмах. Только после обещания халявной выпивки гордые, но бедные горцы согласились на ночевку в одном из закутков. Стресс от своего первого пребывания в гостинице они снимали долго и старательно. Таким образом, за полночь из трактира при постоялом дворе неслись протяжные казачьи песни с аккомпанементом, отстукиваемым на крепких столах широкими швейцарскими лапищами. Репертуар был обширным, от напевов группы «Любэ» до «Барыни». Временами русскую речь прерывали веселые немецкие народные песенки с характерным тирольским переливом в конце. Так что музыки путешественникам хватало, чего не скажешь о густой швейцарской браге, которую местные называли элем. Эля постоянно было мало. Швейцарцы оказались настоящими бездонными бочками, удивив даже Горового.
В первом часу ночи дверь заведения, открытая в любое время суток, впустила в общую залу еще одного посетителя, при виде которого новоиспеченные швейцарские друзья «полочан» почтительно сняли шапки и поклонились. Захар к тому времени уже спал за столом, Малышев тупо пялился в заросшую мхом стенку. Кроме местных, на диво легко перенесших брагу, только Горовой обратил внимание на вошедшего. А посмотреть стоило.
Маленького роста, но крепко сбитый, уже в годах, пришелец был одет в скромную кожаную безрукавку, всю промасленную и в кружочках, выдавленных доспехами. За спиной он нес мешок, судя по звяканью, вероятно, содержавший латы или кольчугу, которые надевались поверх, а в руке держал длиннющий двуручный меч, заботливо укутанный в промасленную холстину. Устало кивнув собравшимся, он занял место у самой двери на кухню, положив меч на свободную скамью рядом.
– Кто это? – тихо спросил казак одного из братьев‑проводников, кивнувшего вошедшему незнакомцу.
Хмельной старший из братьев только удивленно выкатил глаза. Типа, что это за человек, который не может узнать Самого? Эту мысль он попробовал довести до сознания подъесаула заплетающимся языком, но, по пьяному делу, для общения выбрал неизвестный Горовому горский диалект итальянского языка. Увидев, что собеседник не понимает его, горец вздохнул, уронил голову на руки и захрапел. Видимо, эмоции от неожиданной встречи с какой‑то местной знаменитостью подорвали его силы.
Объяснять, кто пришел на постоялый двор, взялся средний из братьев. Пока вошедший под восторженные возгласы и здравицы уплетал запрещенную по случаю поста копченую курицу, поднесенную лично хозяином, средний сын старейшины на ломаном немецком рассказывал такому же хмельному подъесаулу:
– Это… дер гросс персона… Гр‑р‑рос‑с‑с! Видный… известный человек в горах! Каждый город его уважает и знает! Мастер! Кондотьер! – Он уважительно закатил глаза. – Из наших, из горцев. Долго странствовал, вернулся. У дома Тапарелла главой охраны был! В долине его тоже знают… Стефан Вон Берген его зовут.
Горовой недоумевал. Чтобы так чествовать какого‑то наемника?
– Ну и что?
Швейцарец икнул. Необходимость объяснять очевидное была ему в тягость, но не похвастаться знакомством с такой известной в местных кругах персоной он не мог.
– Он был главой ополчения свободных кантонов два года назад, когда наши против императорского бейлифа пошли. Тогда наши лесники из Ури свобод требовать стали. Их поддержали бурги из Вальдштеттена и Швица. Люцерна обещала помощь прислать. Ха‑ха… Наместник императора из Цюриха с малым отрядом вышел. Думал, при виде его все разбегутся. Да так и остался в горах. А мы от Папы письмо получили. Вот, помню, наш бург и решил свобод древних, как и все, требовать. Да уж …
Швейцарец отхлебнул из кубка, вспомнил, с чего начал повествование, и вернулся к теме:
– Так, тогда он, Стефан, сам в первых рядах сражался! Доблестный, доблестный воин! Ик! – Швейцарец икнул. Чтобы унять пришедшую не вовремя напасть, он опрокинул в себя еще полкувшина браги, на этот раз не прибегая к помощи кубка. – Известный воин, славный! Под Шелли против трех рыцарей бился! Пешим! Двоих зарубил, одного покалечил! Того рыцаря потом община на выкуп отдала за большие деньги…
Казак уже уважительно посмотрел на все так же уплетавшего мясные деликатесы Вон Бергена.
Тот, заметив негорскую одежду казака, напрягся, но, увидев приветствия сопровождавших его людей, кивнул в ответ и продолжил ужин.
– И что… Его император за восстание не повесил? – Малышев, уловив интересный разговор, вышел на минутку из сомнамбулического пьяного состояния.
Рыжий проводник затряс возмущенно головой:
– Кто ж его выдаст? За его голову награда назначена, да только будет эта награда еще долго у императорского бейлифа лежать! Мы своих не сдаем, а чужаки здесь не ходят!
«Полочан» за чужих простодушный сын альпийских гор уж не считал.
За это и выпили… Потом еще раз – за свободу кантонов и за то, чтобы деньги не переводились… Потом еще за что‑то…
…Наутро голова не болела. Было ли причиной тому местное пойло или чистейший горный воздух, но и «полочане», и проводники встали поутру так, будто и не сидели допоздна за кувшинами, а спали, как добропорядочные граждане.
Проснулись с рассветом, чтобы затемно дойти до перевала, но оказалось, что к утру в гостинице посетителей поубавилось. Ремесленник уехал еще ночью, почти сразу после того, как отгулявшие гости отправились спать. По словам хозяина заведения, цеховик двинулся в сторону Цюриха, хотя и приехал оттуда. Такая странная новость сделала сборы короткими, а дневные привалы и вовсе сократила до получаса. В полдень русичи переоделись в броню, расчехлили оружие и, под недоуменными взглядами местных, построились в боевой порядок. Теперь ехать и пробираться по кручам стало намного тяжелей, но вернулось чувство защищенности. Даже императрица натянула тетиву своего арбалета, хотя предусмотрительный Горовой и настоял на том, чтобы болты к этому оружию оставались в туле.
К деревне, закрывавшей единственную дорогу на перевал, добрались только к вечеру.
Маленькое живописное село состояло из двух десятков шале и часовенки. В отличие от встреченных ранее, здесь стоял вполне сносный частокол, имелась даже надвратная башенка. На вопросы русичей один из братьев‑проводников пояснил, что село это независимое, не платит дань ни местному феодалу, ни племенным вождям. Только церковную десятину. Получили они это право лет сто назад и доблестно его отстаивают. Оберегать свой суверенитет местным жителям было проще из‑за того, что с двух сторон место подпирали высоченные горы, с третьей – подходила из ущелья узкая дорожка, по которой и добрались путники. А в горы вела и вовсе тропинка, превращавшаяся в едва видимую ниточку. По словам опять же проводника, на самом перевале есть каменная кладка и деревянный мост, который в случае опасности можно легко разломать. По дороге к селу путники несколько раз видели на скалах местных жителей. Швейцарцы гордо пояснили, что это стража перевала, и не будь с ними проводников знакомых, путников мог бы встретить небольшой камнепад.
Впрочем, прием был не настолько теплым, как можно было бы надеяться. Глава селения, седоватый, еще не старый крепыш в потертом бархатном жилете, одетом поверх шерстяной хламиды, сухо поздоровался с проводниками путешественников. Спросил, как дела у их отца. После короткого обмена любезностями глава местного самоуправления посетовал на залежавшиеся на перевале снега и посоветовал поворачивать назад. Ошеломленным путникам он предложил сделать крюк к северу и перейти в Италию через другие перевалы.
Когда Малышев попросился хотя бы переночевать, старейшина уперся, долго мотал головой и тряс бородой, но в конце концов сдался, согласившись пустить их в гостиный дом на ночь за полмарки. Ни постоялого двора, ни трактира в селении не было.
Под хмурыми взглядами окруживших их горцев беглецы зашли в предоставленное им жилище. Желанная Италия была близка, как никогда, но странные заявления местных путали им все планы. Крюк по Швейцарии был не просто небезопасен, он мог стать фатальным, если уехавший в Цюрих ремесленник что‑то пронюхал или узнал кого‑то из свиты императрицы. За беглецами могли пожаловать как рыцари Генриха, так и муниципальная гвардия городка. В любом случае дело могло закончиться выяснением личностей и, как следствие, выдачей всех в руки обиженного и разгневанного государя Священной Римской империи.
Подумать было о чем.
Но предположений насчет того, что могло стать причиной такого поведения местных, ни у кого не было. Троица горцев, поняв, что иностранцев не пустят за перевал, сразу предложила услуги по сопровождению их до любого места в Альпах за символическую плату – марка серебром. Беглецами была взята ночь на раздумье. А пока все остались ночевать у «гостеприимных» жителей перевала.
Вечером Костя заявил, что под лежачий камень и вода не течет, взял бурдюк с брагой, припасенной в дорогу и хранимой на крайний случай, и пошел к местным выяснять, что почем. С собой он захватил самого смышленого из проводников, младшего из братьев по имени Боги. Через час они вернулись с полным объяснением всей сложившейся ситуации.
Оказывается, епископ Бергамский, правивший за перевалом, пожелал установить пошлину за пользование дорогой. Действительно, что толку с того, что жители Сен‑Готарда водят путешественников туда и обратно? Если все равно все пути ведут через земли епископа? Вот и был послан рыцарь Энцо Риацци с отрядом лучников, с тем чтобы установить на спуске с перевала пункт сбора мыта и построить сторожевую башню. А деньги должны были собирать со всех, в том числе и с жителей Сен‑Готарда, до этого дня свободно путешествовавших в итальянские долины. Местные жители возмутились от такого произвола и отказались пропускать к себе представителей епископа и всех тех, кто приходил со стороны Италии, угрожая подсечь опоры деревянного моста, единственного ведущего на перевал. Сейчас конфликт находился в состоянии вялого противостояния: итальянцы караулили спуск в долину, а местные не давали прохода никому со стороны Италии. Переговоры зашли в тупик, и выхода не было видно в ближайшей перспективе, так как идти на уступки Риацци никто не уполномочивал, а отступить или поехать к епископу рыцарю мешало врожденное упрямство, позднее названное рыцарской честью.
Ситуация выглядела аховой для путешественников еще и потому, что швейцарцы спустили на лучников, попробовавших пробраться ночью наверх, небольшой камнепад, завалив пару самых смелых, а те в ответ подкараулили и подстрелили одного из оборонявшихся. Стороны теперь требовали справедливости, кричали о коварстве противника и отказывались начинать переговоры. Лучники понемногу обирали местных итальянских крестьян, постепенно нагнетая обстановку в долине, но и швейцарцы проедали свои запасы, которые не пополнялись теперь ни контрабандой, ни транзитом.
– Что делать будем? – задал риторический вопрос Малышев.
Вариантов было названо два: пробираться назад в обход на другой перевал или остаться и ночью попробовать с боем прорваться в Италию. И тот и другой могли закончиться неприятностями, но второй еще и портил отношения с дружественными местными жителями. Кроме того, не было никаких гарантий, что прорубающие себе дорогу из Швейцарии путники будут встречены с распростертыми объятиями епископскими лучниками, имевшими склонность стрелять по всему, что показывалось на горной тропе. Да и пробраться через перевал без знающих данную местность людей было бы трудно. А нынешние проводники вряд ли согласятся помогать тем, кто собирается напасть на их соотечественников.
Горовой настаивал на маневре. Он лучше всех понимал рискованность попытки прорыва по незнакомой горной местности с малым отрядом через хорошо укрепленных на склонах местных. Захар согласился с опытным товарищем, Костя тоже склонялся к этому мнению, но неожиданно для всех подала голос императрица. Бледная от долгой, изматывающей поездки, она посетовала на трусость доставшихся ей в попутчики воинов, высмеяла их опасения и заявила, что люди епископа с радостью помогут беглецам, стоит только ей представиться. И вообще, когда Италия так близко, было бы глупо крутиться по германской Швейцарии, где их вот‑вот может настигнуть погоня!
Завтра сочельник, и в любом случае ни проводники, ни швейцарцы работать не будут. По словам Адельгейды, это самый удачный день для того, чтобы попытаться с оружием в руках достигнуть подножия Альп. И горе тем, кто встанет у них на пути!
Однако ночь внесла коррективы в планы беглецов. С рассветом на окраине села послышались крики и звуки боя. Спустя буквально несколько секунд по долине разнесся звук набата, и на улицах стало тесно от бородатых детей гор с дубинами, топориками и короткими пиками. Поднятое ополчение деловито разбирало места на стенах селения, женщины тянули пучки стрел, подростки с ведрами, полными воды, деловито сновали по подходам, выбирая пожароопасные места.
Причин, вызвавших такую вспышку активности среди местного населения, не наблюдалось.
– А что, батя, тут, никак, гражданская оборона началась? – Костя схватил за руку спешившего мимо него. Местный ополченец, седобородый сорокалетний коротышка со связкой копий и увесистой дубиной попробовал вырваться из рук фотографа, но натруженные веслом мозолистые ладони выходца из двадцатого века оказались покрепче. Да и дорогая и редкая кольчуга русича говорила о том, что они люди опытные и с военным делом знакомые, а значит, опасные для сопротивления.
Взглядом исподлобья оценив качество меча на поясе схватившего его иноземца и величину секиры Захара, тоже выскочившего на шум, местный начал что‑то мычать и жестикулировать.
– Че сказал‑то? – не понял местного диалекта Пригодько.
– Да хрен его разберет. Лопочет что‑то непонятное. – Костя, не отпуская ополченца, оглянулся в поисках возможного переводчика. На его счастье, один из братьев‑проводников, озабоченный отсутствием средств к поправлению здоровья поутру после вчерашнего, болтался недалеко.
– Эй, друже, ну‑ка подскажи, что случилось? А то мы из этого монолога ничегошеньки не поймем! – Малышев дружелюбно улыбался.
Если это пожаловала стража германского бейлифа за беглецами, то сельчане могут уже очень скоро разобраться, что к чему. Вряд ли община будет защищать незнакомых иностранцев, у которых проблемы с германским императором. Скорее всего, выдадут и награду попросят. Но пока они не разобрались, можно попробовать дать стрекача, благо все внимание охраны занято спуском в долину.
Подошел проводник. Остановленный ополченец затрещал что‑то подошедшему соотечественнику на той странной смеси итальянского, благородной латыни, ломбардского диалекта и немецкого языка, которая так и не стала единым швейцарским языком.
Проводник степенно выслушал, отрыгнул и, знаком показав Косте, что больше задержанный не нужен и его можно отпустить, начал излагать услышанное:
– Тут поутру к воротам люди подъехали… Кричат, что люди они бейлифа императора германского Конрада фон Вигенсдорфа. Требовали, чтобы открыли ворота и дали обыскать селенье. Кричат, что, по их сведениям, здесь находится преступник против короны.
Костя сглотнул слюну. Сзади Улугбек тихо пересказывал услышанное только что подошедшему в полной боевой выкладке Тимофею Михайловичу. Тот рыкнул и потянулся за мечом.
Проводник продолжил:
– Глава общины сказал, что земли здесь свободные, но волю государя чтут. Но открыть не откроют. Люди бейлифа пусть сперва присягнут, что прибыли только за преступником, пусть снимут оружие. А рыцарь кричит… – Проводник хохотнул. – Сейчас торгуются, ругаются.
Из‑за угла показались спешившие к ним местные жители. Впереди, поддерживая полы длинного праздничного сюрко, перепрыгивая лужи, оставшиеся от вечернего дождя, шествовал староста селения. За ним плотной группкой топали несколько вооруженных детин, а сзади плелись хмурые толстяки из числа самых авторитетных жителей селения.
При виде вооруженных швейцарцев Горовой достал из‑за спины щит, Захар и Костя заняли место чуть сзади, памятуя уроки в гостеприимном Хобурге. Все держали ладони на рукоятках сабли, секиры и меча, соответственно. При виде подготовленных странных иностранцев некоторые из швейцарцев тоже подтянули поближе свое оружие, но сталь никто не обнажил, а староста демонстративно шагнул вперед, разведя в стороны руки.
– Вы хотеть… – От волнения дородный глава селения слегка путал немецкие глаголы. – Вы вчера хотеть идти за перевал?
Швейцарец запнулся, подыскивая слова. Горовой, стоявший ближе всех к подошедшим, степенно кивнул.
– Мы вас пропустим. Пустим в долину, дадим сопровождающих и проводим до самой заставы епископских лучников. – Староста наконец справился с волнением и начал говорить, не коверкая речь.
Сомохов уточнил:
– Мы за это обязаны будем вам как‑то помочь?
Толстяк отмахнулся:
– Ерунда! Ничего такого… Если вы сумеете пройти через заставу этих кровопийц, не знаю, мечом, золотом или бумагой какой, то возьмете с собой в долину несколько наших граждан.
Улугбек вопросительно поднял брови, но староста не стал ничего больше пояснять, решив, по‑видимому, что сказал достаточно.
– Что это за люди?
Глава местной общины невозмутимо пожал плечами:
– Не вам одним неохота встречаться с бейлифом. Вы, сразу видно, люди благородные. Наверняка сумеете договориться с этим чертовым выродком, закупорившим нам дорогу в низину. Мы вас пропустим, а вы проведете через их заставу наших друзей. – Он доверительно кивнул за спину. – Пока мы будем торговаться с германцами, может и полдня пройти. Но ворота открыть все равно придется. И вам, и нам надо, чтобы к тому моменту здесь никого лишнего не было.
Улугбек кивнул:
– Хорошо, кого бы вы нам ни дали – это не наше дело.
Позы у швейцарцев стали не такие напряженные, на лицах некоторых промелькнули даже улыбки. Археолог уточнил:
– Когда можно будет двигаться и где те, кто пойдет с нами?
Староста удивленно поднял брови.
– Сейчас и выходите. – Он обернулся, и из толпы к ним вышли двое невысоких крепышей в низко надвинутых на глаза шапах. – А вот они пойдут с вами.
Невысокие и крепкие, с закутанными в грубую домотканую шерсть плащей лицами, новые попутчики выглядели бы абсолютно одинаковыми, если б не рукоятка длинного двуручного меча, торчавшая из‑за спины одного. Сам меч был закутан в промасленную холстину. Второй держал руки на рукояти топорика, висевшего на поясе.
К уху Горового нагнулся Костя и тихо зашептал:
– А это не тот Рембо, с которым вы давеча пьянствовали?
Горовой никак не отреагировал на незнакомое имя «Рембо», но суть уловил. На вопрос Кости он только пожал плечами – мол, какая разница. Малышев был вынужден согласиться. Действительно, это еще вопрос, какую из этих двух компаний сейчас больше ищут в империи. Может статься, что меч швейцарца будет отнюдь не лишним.

9

Через час отряд уже шел в горы. Подготовка заняла бы значительно меньше времени, если бы императрица не заявила, что на пустой желудок она в путь не двинется. Пришлось дожидаться, пока проснувшиеся служки не изготовят нехитрый горский завтрак, состоявший из нескольких блюд из баранины и сыра.
Братья‑проводники, получив в деревне оговоренную плату и сверх того еще чуть‑чуть, прощались с русичами, как с родными. Захару даже подарили бурдюк из желудка овцы, который наполнили на дорожку местным крепким напитком, напоминавшим по вкусу болгарскую чачу. Расчувствовавшись, горцы предлагали приезжать еще, гостить у них столько, сколько угодно. Даже намекнули, что от любого врага прикроют, у них, мол, можно пересидеть, ежели что. Горовой обещал подумать.
Впереди, рядом с молча шагавшим проводником, ехал конный подъесаул. Чуть позади тянулась повозка с раненым Грицьком, беглой императрицей и ее воспитанницей. Потом пешком шли вооруженные до зубов Костя и Захар. Сибиряк держал в руках кол, с помощью которого тормозили повозку на спусках. Замыкал кавалькаду опасно кренившийся в седле Улугбек, державший на длинном поводу остальных лошадей. На одной из них сидел лекарь со связанными за спиной руками. Рядом с повозкой невозмутимо вышагивал пеший швейцарец с двуручным мечом, в котором Костя узнал того самого Вон Бергена, о котором рассказывали в прошлую ночь словоохотливые собутыльники. Проводники, увидев то, что один из путников, которых предстоит перевести через перевал, будет передвигаться связанным, промолчали, а сами «полочане» данный вопрос обсуждать не собирались.
Старая римская дорога, местами сохранившая еще кирпичное покрытие и кладку водосливов, была достаточно широкой для того, чтобы по ней могли двигаться пять человек в ряд. Но путники шли гуськом, стараясь держаться подальше от обрыва, чтобы из низины не было понятно, сколько людей покинуло село. По словам местных жителей, вся дорога уже практически очистилась от снежного покрова, но ближе к вершине снег еще лежал и вряд ли растает, поэтому у каждого за спиной был приторочен тюк с зимней одеждой.
В полдень сделали привал, переоделись во все теплое и к вечеру достигли перевала. Дни уже стояли длинные, и можно было попробовать начать спуск, но проводник с топориком авторитетно заявил, что преследователи, даже если их уже впустили в деревню, в горы в темень не сунутся. Значит, можно ночевать на этой стороне, чтобы с рассветом начать переход и спуск в долину.
Спали плохо. На такой высоте дул промозглый ветер, кидая изредка в лицо горсти снежной пыли, царапавшей щеки не хуже наждачной бумаги, так что даже разведенный из захваченного сушняка костер не мог толком прогреть отвыкшие от холода тела.
Императрица в начале подъема отказалась закутать лицо, по примеру местных, в холстину и теперь мучилась в закрытой повозке из‑за обожженойной кожи. Рядом пыталась утешить ее маленькая баронесса. Подле самого возка, на ночь снятого с шасси, и развели костер, у которого коротали время до утра «полочане» и их новые попутчики.
Утром проснулись рано. Горы имеют непривычную для жителей низин особенность: рассвет и закат здесь наступают сразу. Раз – и темно. Бах – и снова день! Когда лучи солнца начали заливать макушку горы, отражаясь в лежащем снеге миллионами искр и слепя глаза так, что можно было без слез смотреть только под ноги, отряд поднялся в последний переход. Идти предстояло около часа. Сама вершина не произвела на русичей особого впечатления – только шальные порывы ветра и белоснежный наст.
Через сорок минут показалась и застава. Когда путники уже практически перешли на итальянскую сторону, проводник с мечом буркнул Улугбеку что‑то на местном наречии и ткнул рукой в сторону села. Приглядевшись, «полочане» смогли различить два десятка точек, быстро поднимавшихся от деревни в сторону перевала. Преследователи не решились двигаться ночью и дождались дневного света.
При спуске в долину беглецы миновали заставу местной общины. Здесь горная дорога, и так‑то не очень широкая, делала резкий поворот. Природа постаралась, создав два крутых уступа, нависавших над узкой тропой и образовавших, таким образом, идеальное место для обороны. На скале был сложена небольшая башенка с запасом камней, а дорогу пересекала широкая стена с крепкими воротами, у створок которой со стороны селенья сидело на земле около десятка местных жителей, вооруженных луками и длинными пиками. У подножия башни горел костер, на котором охрана перевала готовила себе нехитрую снедь.
Проводник с топориком перебросился парой слов с главой пограничной заставы, и ворота немедленно отворили. После чего швейцарец объяснил Горовому, которого за внушительный внешний вид все принимали за главу отряда, что его функции здесь заканчиваются, а вниз в долину их поведет брат Стефано. Безымянный горец кивнул в сторону молчавшего второго проводника, во время этих слов деловито проверявшего крепление ножен своего меча на плечной перевязи.
Спуск не занял много времени. Через час после того, как за спинами беглецов закрылись ворота горной заставы, взорам «полочан» открылся широкий земляной вал, перекрывавший дорогу. Земляную насыпь украшал невысокий частокол из неструганых бревен. На валу у небольшого проема в ограде, скучая и позевывая, сидел немолодой солдат с длинным луком и небольшим копьем. Увидев незнакомцев, он моментально исчез, а за насыпной стеной послышались крики и лязг железа.
Русичи благоразумно остановились в пределах видимости, но не стали подходить ближе, чем на прицельный полет стрелы. На спуске дорога значительно расширилась, что позволяло ехать по трое в ряд. При подходе к заставе епископских стрелков все, кто был способен держать оружие, облачились в броню и вынули огнестрельное оружие. Мечи и копья оставили на виду, но в ножнах и в чехлах. После небольшого совещания Захар передал Косте автомат «Суоми», а сам повесил на луку седла винтовку подъесаула. Улугбек и Горовой проверили револьверы.
Наконец над временной крепостью показалась голова в шлеме, украшенном высоким плюмажем. В одиннадцатом веке привычка венчать боевые шлемы перьями страусов и скульптурами еще не вошла в повсеместную моду, но всегда найдется первопроходец. Рыцарь епископа Бергамского Энцо Риацци был щеголем. Одновременно с главой заставы из‑за стен показались наконечники стрел и копий. Это проснувшиеся лучники готовились к отражению возможной внешней агрессии. При первой же угрозе все два десятка воинов заняли свои боевые посты у частокола.
При ближайшем рассмотрении земляная насыпь оказалась не прямой. В этом месте горная дорога выходила на небольшое плато, на котором рыцарь и решил по приказу своего сюзерена создать мытную башню. Но каменные балки и валуны, деревянные брусы и керамическая плитка, заказанные у купцов, все еще находились на складах поставщиков, а мастера‑каменщики пребывали у двора виллы Бонаццо, где проводил раннюю весну епископ. Пока не наведен порядок на перевале, пока не заключено соглашение с бородатыми горцами, никто ничего не будет строить. Слишком дорогим получался проект, чтобы рисковать такими деньгами. Вот и стоял лагерем рыцарь епископа Бергамского, томились скукой закаленные в стычках с генуэзцами и миланцами усатые лучники, а неуступчивые жители окрестных селений затягивали потуже шнуры на своих штанах, не имея возможности зарабатывать деньги привычной контрабандой и провозом путников.
В первые дни осады Риацци просто разворачивал обратно путников и обозы купцов: пусть старейшины общины придут и договорятся, а пока нет соглашения, возвращают деньги, взятые за бесполезный переход через перевал. Когда поток желавших спуститься в долину понемногу иссяк, так же как и солиды, захваченные рыцарем в поход, славные воины города Бергамо начали задумываться о том, чем им самим придется питаться до тех пор, пока не окончится осада непримиримых горцев. Местные крестьяне, пережившие очередную голодную зиму, отказывались выдавать солдатам продукты. Попытки военной экспроприации быстро привели к тому, что содержимое небогатых кладовых переместилось в тайники, до которых не могли дотянуться руки оголодалых стрелков. Да и чем могли поделиться измотанные шестилетним неурожаем сервы? Продуктовый караван из епископских закромов не спешил… Пришлось лучникам в буквальном смысле промышлять разбоем. Одной из ночей пять стрелков поднялись в горы и украли десяток овец у швейцарской общины. Пастуха, попытавшегося оказать сопротивление, избили. К счастью для него, среди лучников не было никого, кто бы сумел собрать ночью и без собак всех разбредшихся овец, потому и ограничились налетчики только десятком. После этого притихшая было борьба вспыхнула с новой силой. Когда через неделю итальянцы попробовали повторить вылазку за провиантом, их встретили стрелами и камнями. Двух раненых любителей баранины отправили на повозке в Бергамо, но долго ликовать местным не пришлось – следующей ночью пара наемников‑генуэзцев забралась на скалы и подстрелила одного из ополченцев общины.
Когда Риацци увидел кавалькаду, он решил, что его мольбы услышаны и упрямые горцы пошли на попятную. В выходном плюмаже на открытом шлеме, с ярким щитом и копьем, верхом на коне он встречал подъезжавших всадников. Но торжество и довольство на его лице быстро уступили место разочарованию, а затем и любопытству. Всадники были одеты и вели себя не так, как дикие дети гор. Среди них наверняка даже был рыцарь – судя по великолепному вороному дестриеру и обилию дорогих кольчуг, которыми могли похвастать в таком количестве разве что норманнские дружины. Гарцуя на своем коне так, чтобы можно было свободно разглядывать из‑за частокола подъезжавших, рыцарь приготовился ждать – кто бы ни спускался с горы, гости не обнажали оружие, не кричали. Значит, будут говорить. А раз будут говорить, то, видимо, не чувствуют за собой силы, значит, можно будет скрасить долгое и невыгодное ожидание. Ведь сборов за проезд на земли епископа еще никто не отменял. Сейчас итальянец не собирался никого поворачивать обратно, уж больно жалко смотрелись вымотанные долгим ожиданием собственные воины. Если горцы начали снова водить путников через перевал, то и ему подобает начать делать то, ради чего его и послал сюда сюзерен… Пускай и без договора с горской общиной.
Риацци ухмыльнулся.
«Полочане», оговорив стратегию своего поведения заранее, пока не доставали никакого оружия, кроме огнестрельного, которое казалось местным скорее непонятными украшениями, нежели вещами, способными нанести смертельный вред человеку. На коротком расстоянии лучники, прикрытые редутом, могли расстреливать русичей без угрозы для себя, поэтому о прорыве с использованием холодного оружия не было и речи. Но если уж дело дойдет до открытого боя, договорились применять порох и свинец без оглядки.
Императрица и баронесса остались в возке, который было невозможно переместить через вал без значительных усилий. Рядом с ними на коне сидел связанный Валиаджи. Итальянец был верхом на смирной коняжке, но, чтобы не получить удара в спину, руки ему, на всякий случай, не освободили. По мере сил за лекарем присматривал Грицько.
Выскочивший лучник бергамцев проводил русичей к защитным укреплениям. Земляная насыпь была устроена таким образом, что подъезжавшие путники оказывались между двумя валами. При атаке с горы итальянцы могли обстреливать находящихся внизу между валами нападавших, оставаясь под прикрытием деревянного частокола. В середине защитной линии были устроены распашные ворота. Всадников остановили перед воротами. За их створками была устроена небольшая насыпь. Сейчас на этой насыпи гарцевал славный рыцарь бергамского епископа в нетерпеливом ожидании.
Вперед выехал Горовой. Как единственный имеющий богатый боевой опыт, он стал командиром маленького отряда. Крупный, в богатой кольчуге, он внушал уважение любому встречному. А для переговоров рядом ехал Улугбек, неплохо освоивший ту смесь благородной латыни и каких‑то варварских наречий, которая впоследствии даст рождение современному итальянскому языку.
– Кто вы? Куда следуете? – задал первые вопросы Риацци, когда окончательно убедился, что подъехавшие всадники не могут быть жителями итальянских долин или обычным купеческим караваном с норманнской охраной.
Пока подъесаул закованной башней молча сидел на своем Орлике, сбоку ему тихо переводил ученый.
– Скажи ему, шо мы путники. Домой едем, – буркнул казак.
Улугбек перевел.
Рыцарь за частоколом кивнул:
– Бьене. – Он посмотрел на одежду и доспехи казака, мельком прошелся взглядом по остальным. Понятно: рыцарь и вооруженные слуги в пути. Только вот не похожи они на итальянцев, даже языка не знают. Значит, чужие здесь. А что чужое, то легко может стать своим, особенно если ребра начинают подпирать позвоночник. Видимо, эти нехитрые мысли легко читались на обветренном лице посланника епископа Бергамского, потому что Улугбек поспешил добавить:
– Мы едем в Пьяченцу ко двору понтифика.
Риацци кивнул:
– Хорошо. – Он сделал знак стрелкам на валу, те опустили натянутые луки, правда, не убирая стрел с тетив. – Может кто‑либо поручиться за вас в благословенной Ломбардии или в нижней Италии?
Улугбек покачал головой:
– К сожалению, нет. Мы не знаем никого здесь.
– О! Хорошо! – Риацци еще раз оценивающе скользнул по доспехам и коню Горового. – Вы должны знать, что мы находимся здесь по велению епископа Бергамского, которому и принадлежат здешние земли.
Он примирительно развел руками:
– К сожалению, я не знаю вас, но верю, что вы – мирные люди и путешествуете с благими намерениями. Но пропустить вас в охраняемую мною цитадель с оружием, к сожалению, не могу. Сложите мечи и копья, проезжайте, мы составим подорожную для вашего дальнейшего пути и пропустим вас с миром.
Стоявший молча проводник незаметно ухмыльнулся.
Улугбек повернулся к своим товарищам. Костя демонстративно подтянул автомат. Захар кивнул в знак того, что понял.
Горовой, Малышев и Пригодько медленно отцепили ножны, опустили копье Тимофея Михайловича, секиру Захара. Швейцарец попробовал что‑то сказать ученому, но, наткнувшись на предупреждающий взгляд археолога, пожал плечами и смолчал. Он, так же как и все, снял перевязь с мечом и положил ее на землю.
Ворота скрипнули и начали открываться.
Внутрь заезжали гуськом: сначала Горовой, потом Улугбек, проводник, затем Костя и Захар.
Двое лучников выбежали наружу и быстро подобрали уложенное на земле оружие.
– Я рад приветствовать вас на земле верного сына церкви епископа Бергамского Адольфо. Я его карающая длань на этих землях, рыцарь Энцо Риацци. Эти достойные воины – лучники его стражи.
Все поклонились.
– Мы – путники из далекого города Полоцка, что находится в землях Гардарики. Путешествуем к светлейшему двору, дабы узреть свет истинной веры.
Рыцарь ухмыльнулся. Ну, везет, так везет.
– Что же, свет веры – благая цель. Я рад указать вам дорогу и пропустить к такому уже близкому окончанию вашего путешествия. – Он сошел с коня и подошел к молодому, но уже обрюзгшему монаху, приставленному к неграмотному рыцарю кастеляном епископа. – Но пока брат Верзилий выписывает вам подорожную по землям епископа…
Толстеющий монах начал быстро разворачивать какие‑то обрывки пергамента и чистить перо.
– Пока брат выписывает вам подорожную, не соблаговолите ли внести сборы за проезд по землям Бергамского епископства?
Улугбек согласно кивнул:
– Конечно. Сколько мы должны?
Риацци с улыбкой махнул рукой:
– О чем разговор? Всего лишь сто пятьдесят византийских безантов за всех, кто здесь находится, и можете ехать дальше.
Он уже открыто ухмылялся, глядя на вытянувшееся лицо археолога.
– Поверьте, это – ничтожная сумма за такую благую цель.
Лучники открыто заржали. Нечасто в последнее время им доводилось видеть такой спектакль. Да и рыцарь – парень нескупой, сколько бы ни содрал с этих заморских остолопов, а поделится со своими верными воинами. Значит, быть вечером пирушке!
Улугбек развел руками:
– Но это очень большие деньги! У нас их нет.
Итальянец всплеснул руками:
– Разве? Ай‑я‑яй! Вы поехали в такую даль, а деньги на проездные сборы забыли? – Его тон из шутливо‑елейного вдруг стал жестким и требовательным. – А может, вы не собирались платить за проезд по землям епископа? Может, вы желали удержать деньги, которые должны причитаться нашему епископу? Утаить то, что должно будет пойти на дела церкви? Тогда вы не добрые путники, а язычники и враги для каждого доброго католика!
Во время этих слов стрелки демонстративно подняли и снова натянули луки.
Кольцо вокруг пятерых путешественников начало сужаться.
Энцо Риацци поднял руку:
– Впрочем, верю, что деньги для уплаты вы не взяли только по причине незнания. – Он согласно кивнул. – Что ж, это все равно не освобождает вас от их уплаты.
Улугбек примирительно заявил:
– Мы можем вернуться?
Рыцарь покачал головой в притворном сочувствии:
– К сожалению, нет. Вы уже на землях доброго Бергамо.
Глава мытной заставы радостно поднял глаза.
По мере сил Улугбек старался переводить его речь. Костя открыто ухмылялся, простодушный Захар, не понимая хитросплетений вычурного юмора, таращил глаза, а Горовой закипал.
Итальянец продолжил:
– Скажите синьору рыцарю, что у него отличный конь. Лошадка сойдет в качестве уплаты за сорок безантов. Плюс седла, лошади слуг и повозка, итого: всего на сотню. Если он добавит доспехи и оружие, то как раз только на сто сорок и наберется. – Риацци ухмыльнулся: – Но я сегодня добрый. Отдаст все это, и пускай себе едет с Богом!
Когда Улугбек перевел все сказанное, казак окончательно взорвался:
– Ах ты, макаронина сраная! – В руках подъесаула появился револьвер. Рыцарь удивленно поднял брови: может, путник попробует предложить странную безделицу в качестве уплаты?
При виде взбешенного казака Костя и Захар взялись за оружие. Щелкнул предохранитель автомата. Лучники с интересом глядели, как странные путешественники похватались за короткие металлические дубинки. Кидаться они ими собрались, что ли?
Громко рявкнул револьвер Горового. У ухмылявшегося рыцаря выстрелом снесло полголовы и шлем с плюмажем. Одновременно бухнула винтовка: Захар прострелил очередному неудачнику ногу, а Костя, осилив технику, вдавил спусковой крючок «Суоми». Трескучей очередью снесло трех лучников с вала, отправив на небеса одного и серьезно ранив двух. На этом передовое изделие финского автоматостроения тысяча девятьсот тридцать девятого года в очередной раз заклинило. Видимо, использованное Пригодько для смазывания этого оружия коровье масло не отвечало требованиям производителя. Другого же у сибиряка не было. Улугбек, запутавшись рукой в кармане, безуспешно вырывал свой револьвер из штанов.
– Ах ты ж, благодетель херов! – Казак направил Орлика на опешивших воинов епископа. Чуть отойдя от шока, за ним с ревом бросился швейцарский проводник, на ходу отобравший свой меч и саблю подъесаула у застывшего соляным столбом стрелка.
Тактика обезглавливания командования противника, вкупе с необычностью оружия нападавших, принесла свои плоды. Изумление столпившихся в предчувствии легкой добычи лучников было настолько велико, что большинство из них даже позабыло на несколько секунд о полунатянутых луках. Только когда Горовой, разрядив револьвер, подхватил из рук проводника саблю, в «полочан» полетели первые стрелы. Ветераны епископской стражи были серьезно деморализованы громом, едким дымом и орущим подъесаулом. Только этим можно было объяснить тот факт, что большинство стрел, выпущенных с короткого расстояния, летели куда угодно, только не в цель. Да и трофейные кольчуги не подвели: пара стрел бессильно тюкнулись в доспехи казака, одна чиркнула по груди методично отстреливавшего оборонявшихся Захара, еще две вошли в шею лошади Кости, с матом дергавшего затвор автомата. На счастье фотографа, конь тут же пал, прикрыв тушей своего седока от остальных стрел. Большинство опомнившихся итальянцев выбрали своей целью именно Малышева, как самого громкого противника, сразившего одним махом сразу троих их товарищей.
Сопротивление было недолгим. Брат Верзилий, отойдя от шока, вызванного применением огнестрельного оружия, и унюхав серный запах пороха, не нашел ничего лучше, чем заорать во все горло «Дьябло!», чем окончательно развалил не самую упорную оборону бергамцев. После чего славный писарь епископа подхватил полы монашеской сутаны и припустил в сторону долины, высоко вскидывая ноги. Чуть погодя за ним врассыпную побежали оставшиеся воины таможенного поста.
«Полочане» их преследовать не стали. На поле боя осталось около десятка тел с обезглавленным вождем и куча брошенного оружия. Как ни спешили дальше императрица и ее спутники, а пришлось вытерпеть еще одну заминку, вызванную необходимостью перевязать незначительные раны и собрать наиболее ценные трофеи. Убитых было только двое – рыцарь и один из рядовых, зато раненых – целых шестеро. Денег у воинов епископа не оказалось, но между трупами валялись пара неплохих алебард, пяток луков и десяток коротких мечей. Валиаджи и Улугбек оказали помощь двум легкораненым стрелкам, догадавшимся во время выстрелов лечь на землю и не оказывать сопротивления. Как только им остановили кровь и глаза итальянцев обрели осмысленное выражение, ученый отдал на их попечение остальных тяжелораненых противников.
Спустя примерно час после окончания схватки отряд пустился в дальнейший путь. На этот раз огнестрельное оружие попрятали в чехлы, а мечи и секиры благоразумно выставили на всеобщее обозрение.
На счастье путешественников, убежавшие лучники не стали задерживаться в ближайшей деревне, а бросились сразу ко двору своего сюзерена. Таким образом, даже если епископ немедленно вышлет преследование за теми, кто осмелился напасть на его заставу, в запасе оставалось около двенадцати часов. За это время конные русичи рассчитывали покинуть пределы Бергамского манора.
В полдень сделали привал. Императрица потребовала себе горячей еды, но Улугбек и Малышев сумели убедить киевскую княжну, что разводить костер и готовить кипяток времени нет. По словам швейцарского проводника, до Пьяченцы оставался дневной переход. На небольшом совещании решили, что ввиду возможной погони как со стороны германского императора, так и со стороны епископа отряд будет двигаться без остановок, избегая, по мере возможности, людных мест. Если получится, то путешествие продолжат и ночью.
Стефан Вон Берген, проводив их в долину, указал наиболее приметные ориентиры на пути к Пьяченце и покинул беглецов. Изначально договаривались, что он выведет их через перевал, а «полочане» обеспечат ему преодоление заставы. В той или иной мере каждая из сторон выполнила свои обещания, и расставались они вполне довольные друг другом. Швейцарец решил двигаться в сторону Венеции, а русичи уходили правее, к Бургундии.
Перед тем как расстаться, Костя и Стефан немного тихо переговорили.
Когда фигура проводника с его длинным мечом исчезла за горизонтом, Улугбек поинтересовался у Малышева, о чем был их разговор.
Тот отмахнулся:
– Сказал, что будет в Венеции и Генуе хирд наемный сбивать. Типа отряд из норманнов из корабельных дружин и свободных людей. Говорит, человек сорок наберет и будет наниматься. На воинов всегда есть спрос. Города Италии, да и местные благородные часто между собой воюют и готовы заплатить знающим людям за помощь. Приглашал к себе, когда довезем дам до места. Говорил, с таким оружием мы на тройную долю рассчитывать можем.
Сомохов присвистнул:
– Ну а ты что сказал?
Костя пожал плечами:
– А что я? Сказал, что подумаю. Все равно он свою шайку раньше, чем через месяц не соберет. А к тому времени еще фиг знает что может с нами случиться.
Сомохов улыбнулся:
– Ну что ж. По крайней мере, это первое достойное предложение работы в этом мире. Жаль только, что не по профилю.
Костя усмехнулся:
– Да уж. На археологов тут спрос невысок. Да и мне на должность придворного фотографа рассчитывать не придется.
Оба невесело рассмеялись.

Глава 3
IN NOMINE DOMINE

1

К своим сорока годам Джакомо Босиери достиг немалого. Четвертый сын и седьмой ребенок в пусть и старой, и знатной, но не богатой семье миланских патрициев, он не мог рассчитывать на что‑то большее, чем монастырская стезя. Старший сын унаследовал виноградники и поля наследного майората, двое средних, избрав стезю военных, ушли искать счастье в непостоянных капризах бога Марса, а младшего в семье по традиции отдали церкви. Молодой и честолюбивый, он проложил себе неплохой путь из монастыря Остии до центра церковной мысли в Клюни и теперь – до подножия собора Святого Петра в Ватикане.
Джакомо мог свысока посматривать на окружающих, находясь в фокусе католического мира, соприкасаясь с великими мира сего. Мог… Но не делал этого. И уже пять лет был правой рукой и личным секретарем папы Урбана II. Думать так же, как и свой патрон, он стал почти сразу же. Набожный и образованный, честолюбивый и смиренный, Босиери взошел по стопам своего учителя в альковы учения единственной истинной церкви, достойной заветов Его.
Для Джакомо шестидесятишестилетний папа стал не только достойным отцом‑настоятелем, но и учителем в миру и в церкви. Все чаще за последние годы, говоря о деятельности главного священника мира, Джакомо употреблял слово «мы» вместо «он»: мы думаем, мы собираемся. Ему даже казалось, что в уголках сознания его наставника уже не осталось потаенных мест, как и для Папы не осталась таких мест в сознании Джакомо…
Казалось так… Но только до вчерашней вечерней молитвы. Вчера в часовне монастыря Иоанна Крестителя Джакомо понял, как тяжела тиара наместника Господа на бренной земле. Целый день они провели на стройке базилики Сан‑Совино, потом в прениях с приехавшими собратьями из Иль‑Франса и Лотарингии, вечером была встреча с видными ломбардцами, устроенная семьей Фарнезе, – все это время папа был неутомим, расточал благословения и много говорил. И только к ночи, когда понтифик остался в кругу близких, глава престола Святого Петра стал тем, кем он уже давно являлся: усталым, замученным подагрой стариком. Теперь согбенная фигура немолодого Урбана казалась одинокой в окружении дородных французских и итальянских кардиналов, прибывших на Собор в славный город Пьяченцу. Время заседаний близилось к концу, а дела, с которыми желал разобраться глава католической церкви на этой встрече, только множились. Опять не появились на Соборе представители империи. То, что они признали Урбана и отреклись от Клемента, уже было шагом вперед, но сделать за первым шагом второй епископы и кардиналы Германии категорически отказывались. Даже Адемар Монтейльский, епископ де Пюи, соратник и друг нынешнего папы, остался у себя по ту сторону Альп. Набравший силы Генрих карал что маркграфов, что церковников с одинаковой жестокостью, напоминая, что «божье – богу, а кесарево – кесарю». А выступать против императора было чревато. Не то чтобы германский император открыто преследовал приехавших на Соборы, но просто во время отлучки в землях епископств происходили немотивированные восстания черни или нападения соседей, до этого вполне мирных. Приезжал такой епископ из Италии домой, а замок или монастырь в руинах, город присягнул новому сюзерену, посевы на землях церкви сожжены. И правды не доищешься.
Соответственно, речи, подготовленные для жителей империи, пропали невыслушанными. Ведь что за смысл говорить с итальянцами о попраниях веры в Германии, если от этого никаких изменений в Германии не произойдет?
Без толку выступили на Соборе послы каталонского короля. Папа мог только сетовать вместе с ними и молиться, когда слушал рассказы о притеснениях христиан Кордовы, об ущемлениях границ христианских, о все новых набегах берберов Африканского побережья. У папы не было флота, чтобы послать его на помощь, не было закованных в кольчуги рыцарей, чтобы укрепить рубежи и замки на перевалах. И вовсе без толку просидели Собор посланники Византии, приехавшие просить помощи против сельджуков.
Хитра Восточная империя! Если только можно, готова платить столько, сколько нужно, лишь бы чужими руками каштаны из огня тягать. Ушлые греки еще заработают, а потерянное войско не вернешь. Так пусть лучше рискуют дети других народов, чтобы матерям Византии никогда больше не испытать горечь Манцикерта.
Рад бы помочь папа и тем и другим против последователей Магомета, но где силы взять? Тосканцы и ломбардцы слишком заняты своими проблемами, маркграфиня Матильда Тосканская еще помнит стяги Генриха на стенах своих городов, ей не до того, чтобы хоть кого отпустить в чужие страны. Венеция воюет с Генуей, христианские галеры жгут и топят одна другую, сицилийские норманны заняты в войне с той же Византией и на Балканах и в Средиземном море. Да и кого послать на помощь, если помощь нужна, прежде всего, самому престолу Святого Петра?! Вот закончит Генрих со своими мятежами, вспомнит того, кто речами и надеждами сеял зерна сомнений в умах его вассалов. Кто тогда защитит народ Рима и священников Ватикана?
Теряет величие церковь, теряет мощь и влияние, которых она добилась при Григории VII. Что делать, если самыми верными папе остались только дикие новообращенные варвары‑северяне, все еще орущие «Один» в бою, да стареющая Матильда Тосканская, вынужденная восстанавливать былое величие неравным браком? Попытка поднять против германского императора Лотарингию и Баварию не удалась, и можно будет ожидать, что через год в Северную Италию польются полчища закованных в кольчуги немецких рыцарей. Если не сам Генрих, то его сын Конрад опять зальют земли Италии кровью ее детей… Один раз норманны Гюискара выгнали немцев из Рима. Смогут ли они это сделать еще раз? Если Генрих подготовится – а он уж будет стараться, – то вряд ли…
Молился папа Урбан II, молились епископы и кардиналы, молился Джакомо. Чтобы дал Святой Дух в руки наместника Божьего меч, способный разогнать тьму, собиравшуюся над соборами и храмами Рима, или хотя бы чтобы пустил лучик надежды, способный развеять тучи сомнений в голове понтифика. Чтобы появились новый Мессия или угодная Богу Цель, способные объединить пошатнувшийся католический мир в минуту опасности.

2

Василис Варбокис, посол великой Византийской империи при дворе главы католического мира, улыбнулся. Улыбнулся, когда готов был скрежетать зубами и грязно ругаться. Опять эти немытые варвары, утверждавшие, что они наследники величия Рима, сетуя на занятость Урбана II, отказали ему в аудиенции. И это после горы золота и каменьев, канувших в бездонных карманах этих откормленных скопцов! Только ручки потирают и глаза закатывают. А он обязан притворно вздыхать и понимающе кивать в ответ на предложения подождать еще. Подождать момента, когда глава маленького куска римских трущоб и десятка соборов уделит ему, посланнику величайшей империи, пару минут своего драгоценного времени. Цель визита казалась самому Варбокису глупостью. Просить помощи? У кого? Даже если Урбан очень захочет, кто придет под его знамена? Римское ополчение, сброд миланских окраин, сицилийские норманны и… все? Венецианцы не решатся идти против сельджуков, генуэзцы слабы, Франция погрязла во внутренних раздорах, бургундцы и северные норманны слишком заняты Германской империей. Кто остался? Глупая миссия! Даже Григорий не смог собрать достойную армию в помощь христианскому соседу, что же говорить о его бледной тени?
Басилевс перестраховывался. Уже сейчас армия Византии больше и боеспособней, чем армии всех христианских королей. Беда империи в том, что она растянула на десятки тысяч километров свои границы, на которые постоянно посягают завистливые и жадные соседи‑варвары. Сельджуки – только часть из них. Опасная, может быть самая опасная, но только часть. Есть еще ослабленные, но все еще способные потрепать нервы хазары, Киевский каганат, который бросает в крайности: от братской любви до ненависти и набегов. Германцы, богемцы, дикие норманны – все готовы вцепиться в глотку исполину, стоящему по обе стороны Босфора. Слишком много золота собралось в подвалах Константинополя.
Василис выпустил воздух, успокоился. На глаза попалась шкатулка дорогого красного дерева, подарок басилевса. Посол ухмыльнулся, вспоминая наставления государя.
Алексий Комнин – величайший хитрец, достойнейший из богопомазанников, да будут годы его правления долги и удачливы. К любой встрече европейских монархов или католических лидеров из далекого Константинополя ехали посольства. У каждого королевского двора – по посланнику, у каждого Собора – по торговцу‑греку. Император должен знать, чем дышит Европа. И чуть у кого из пограничных соседей появляется желание пощупать за мошну жирного соседа, как в дело вступают «обстоятельства»: у монарха обнаруживаются тайные враги, совершающие переворот или покушение, сосед или мятежный вассал получает «ниоткуда» деньги, нанимает подкрепление и начинает внутреннюю бучу, или просто король умирает при невыясненных обстоятельствах от несварения желудка. За подобными событиями чаще всего стояли скромные представители известных торговых домов Византии. К моменту, когда местные власти начинали искать виноватых, посланники империи были уже на пути домой. В любом случае это дешевле, чем собирать армию, перебрасывать ее, кормить.
Василис поморщился, когда за посланниками папской администрации, все еще бормочущими какие‑то отговорки, закрылась дверь. Вот ведь вонь развели. Не моются годами, одежду не меняют, все думают этим стать ближе к Богу! Разве это путь? Только в глазах слезится…
Просьба басилевса была проста: нужна армия для защиты от неверных. У Комнина хватало сил, чтобы сдерживать орды мусульман вдали от берегов Босфора, но не для того, чтобы перейти в контрнаступление. Это было очень рискованно. Дети тех, кто погиб в горах Малой Азии двадцать лет назад, требовали мести, но просто посылать армию в степь глупо, а чтобы захватить и удержать ту же Антиохию или Эдессу, потребуется столько усилий, что придется отзывать войска из других мест, в результате чего станет небезопасно на остальных границах. Ведь стоит только ослабить гарнизоны на тех же Балканах, как берсерки‑северяне вцепятся в побережье. Патовая ситуация, вдвойне отягощенная расколом церквей.
Василис поморщился еще раз. Святоши эти хуже безземельных рыцарей, наполнивших просторы Европы. Вторым нужны только земли и деньги, а первые еще прикрываются словами из Библии. Пока докопаешься, что надо какому‑нибудь толстому епископу, уйму времени на осведомителей изведешь. А ведь игнорировать никак нельзя, уж очень много власти подмяли под себя церковники. В Византии есть басилевс, есть Святая Православная церковь. Одни правят и защищают границы, вторые молятся. Кесарю – кесарево! А здесь? Каждый феодал с кем‑то на ножах. Внутри государства десятки партий, готовые вцепиться в глотки друг другу! Епископы начинают военные походы во главе собственных армий! Перепуталось все – где духовная власть, а где светская. Правильно все‑таки Григорий VII начал возвращать буйных пастырей душ в лоно их прямого предназначения. А то иной из церковных служителей больше на наемника похож! В кольчугах, бархате, рядом – сыновья и внуки, за спиной – вассалы и собственная дружина. И это слуга Божий, который обязан молиться за всех нас перед ликом Его? Тьфу! Святости ни на медную монету.
Василис присел на край лавки. Невысокий и грузный, он испытывал усталость от нервного длительного хождения по комнатам дома, снятого как временное пристанище для делегации. Что ж! Еще неделя этого сборища, и можно будет возвращаться в родные места с сообщением, что опять католики впустую проговорили месяц. Только Пасху переждать.

3

Пасха удалась: крестный ход, пение хора, торжественная ночная литургия – все соответствовало представлению большинства о том, как должно выглядеть самое важное воскресенье в году для настоящего католика. А с утра застолье, дававшее возможность измотанному постом телу почувствовать себя снова живым и полным сил. Для благородных – гуси, телячьи лопатки, кабаньи окорока. Для простонародья – каша с салом, счервленная вяленая солонина, овощной суп с сухариками на той же солонине и сыр. И никакой рыбы, даже в приморских селах! А после – кувшины с вином и гулянье до вечера!
Пьяченца гуляла с размахом. В этом году в их городе второй по значимости церковный праздник отмечали многие высшие сановники церкви, а значит, в карманах торговцев, ремесленников и корчмарей появились звонкие монеты, подзабытые за голодную зиму. А раз есть деньги, то нашлись и яства, столь желанные после долгих дней поста. Вина из солнечной Флоренции текли рекой, и к утру понедельника даже охрана городских ворот спала беспробудным сном, что, впрочем, не было такой уж редкостью и в будние дни.
Тем больше было возмущение капитана ночной стражи, когда его бесцеремонно растолкали под утро. Не разбираясь, он взашей вытолкал сержанта, разбил о закрывшуюся за ним дверь свой ночной горшок, длинно и сочно выругался, но все‑таки под конец поинтересовался, какого дьявола его разбудили. Ответ привыкшего к выходкам начальника седоусого отставника заставил капитана подскочить на набитом соломой и блохами матрасе. По словам опухшего от вчерашнего помощника, у ворот стояла кавалькада из нескольких всадников, один из которых заявил, что он, тьфу ты, что она – императрица Священной Римской империи Адельгейда. Вздорная немка требовала впустить ее и проводить к месту, где сейчас находится папа Урбан.
Через десять минут редкие проснувшиеся граждане славного города Пьяченцы с ужасом взирали на невиданное: по улицам в одних штанах‑бре и незавязанной котте, шнуруя на ходу модные шоссы с разрезом, несся капитан ночной стражи города, по ходу движения постоянно чертыхаясь и злословя. За ним семенил стражник. Не успели первые добрые хозяйки, вышедшие за свежим хлебом и пивом для своих благоверных, посудачить у городского фонтана о том, что вынудило грузного выпивоху в такой ранний час следовать на место работы, как со стороны Северных ворот к монастырю Святого Иоанна пронесся десяток конных всадников с капитаном во главе. Еще через двадцать минут его святейшество Урбан II, милостью Божьей глава всей Католической церкви, уже принимал в маленьком зале прибывших и слушал рассказ из уст плачущей императрицы германской о страшном духовном падении виднейшего и могущественнейшего монарха современности.
Адельгейда рыдала и причитала, но слова слетали с ее уст только самые нужные. По мере повествования и папе, и присутствовавшим здесь епископам стала очевидна глубина падения погрязшего в грехах и запутавшегося императора Генриха. Супруга его рассказала обо всем: о связях с дьяволом, сатанинских шабашах и черных мессах, на которые муж сам звал ее, об идолопоклонении, хулении на Господа нашего, презрении церкви и ее заповедей, поддержке и распространении неугодных церкви писем и пасквилей на видных служителей веры, участии в нападениях на земли монастырей и краже монастырского имущества.
Даже последнему писарю было понятно, что дай папа ход всему тому, что он сейчас услышал, даже интердиктом может не отделаться Генрих. За такое простолюдина или ремесленника ждал бы костер на торговой площади.
Лицо Урбана мрачнело по мере повествования гостьи.
– Что ж, заблудшая сестра моя, помню и храню я письмо твое, полученное нами в городе Констанце на Соборе, проведенном церковью в прошлом году. Помню, и ранят до сих пор меня слова, прочитанные в нем. – Старый папа обвел тяжелым взглядом собравшихся в комнате. – Тогда зачитал я письмо твое, где ты перечисляла святотатства мужа своего, только самым близким и верным детям матери нашей церкви. Просил оставить в тайне.
Наместник престола Святого Петра продолжил:
– Тогда не знал я глубины падения того, кто должен защищать чистоту и оплот веры. Теперь вижу, и скорбит душа моя, что не сумел усмотреть я заразы, ползущей в дом наш. – Папа встал с кресла и подошел к коленопреклоненной императрице. – И рад я безмерно, что послушала ты совета моего, бросила узы христоотвратного супруга своего и лично явилась пред очи наши высказать все то, что рассказала в письме том.
Иоланта уставилась на свою подругу и воспитательницу, «полочане» заерзали. Оказывается, Адельгейда давно готовилась к побегу, даже переписку вела.
Урбан приобнял и поднял с колен раскаявшуюся грешницу. Он уже знал, что сделает.
Знал, что может получить, знал, чем это может закончиться.
Что бы ни говорил с амвона Папа Римский, в чем бы ни обвинял императора заглазно, какие бы письма ни показывал, без главного свидетеля это все было пустым звуком. Но даже с ним, вернее, с нею слишком уж все гладко получается. Зная о противостоянии престола Святого Петра и германского императора, после таких обвинений можно было заподозрить сговор между папой и сбежавшей женой немецкого государя. А если похожие слухи пойдут, то и эффект от признаний мал окажется, а то и не будет его вовсе. Одно дело раскрыть подлую сущность христопродавца, и совсем другое – очернить монарха самой могучей страны Европы. Если не предоставить убедительнейшие аргументы и доказательства, то неизбежно последующая за такими обличениями война станет последней для нынешнего главы Святого престола.
После первого письма Адельгейды, полученного год назад, Урбан просчитал шансы на победу, свои и чужие: маркграфы отойдут от отлученного, так было всегда, города Италии и Германии вряд ли выступят против церкви, останется только германская армия и наемники, часть которых находится сейчас при сыне Генриха Конраде на севере Италии. Конрад, в отличие от своего отца, очень набожен, да и обижен на родителя. Можно и нужно поговорить с ним! Плюс сицилийцы, северные норманны. Надо еще с Раймондом Тулузским договориться, и останется Генрих один. В Германии его, конечно, не взять, но в Италию он уже не сунется.
И в течение года, прошедшего с Собора в Констанце, патриарх не сидел без дела. Генрих не жалует сына – что ж, тайно собравшиеся представители Милана, Кремоны, Лоди и Пьяченцы уже провозгласили Конрада итальянским королем. Пока тайно, но сын уже не сможет отступиться. За корону он не только отца, желавшего, по слухам, жить вечно, он за корону всю Германию в ад отправит.
Но чем дольше рассказывала беглянка и выступали один за другим свидетели, приехавшие в ее свите, тем больше в сознании Урбана II проблема борьбы с императором начинала отходить на второй план. Его волновала рисуемая перед ним картина. Ведь не на пустом месте возникла такая ситуация, при которой император предает церковь и уходит в лоно сатанистов. Знает ведь, что душу бессмертную теряет, значит, что‑то такое получает, от чего не страшно ему! И не один он в Германии такой. В памяти наместника начали всплывать нехорошие воспоминания и слухи, дошедшие до него из разных источников. Крепнет в Европе ересь, растет число пожелавших связать себя с нечистым. Кроме Германии полно таких на юге Франции. Доходили сведения о сектах в Британии, даже в Италии появились какие‑то тайные ложи, собиравшиеся ночью и творившие безобразия. Ведет свою работу проклятый! А они вчера весь день софистикой занимались, спорили. Эх! Когда на Европу такая туча двигается, те, кто должны быть руками Господа на земле грешной, обсуждают теологические нюансы, полемизируют о трактовках Ветхого Завета и записях святых угодников.
Потяжелел взор главы Католической церкви, сжались в кулаки руки, заострился орлиный нос. С годами только тело дряхлеет, душа же расцветает. Как бабочка покидает кокон тела, ползавшего по бренной земле, христианин обязан, стремясь к моменту встречи с Создателем, обрести душу, достойную страданий Спасителя. А кто еще должен обладать достоинствами духовными, как не наместник? Лучшие качества развил в себе за годы жизни Урбан. Надо Господу, чтобы слуга Его был быстр в решениях, – и годы тренировок дают возможность контролировать себя в любых ситуациях, принимать правильные решения с ходу. Надо помнить все, что слышал, – и память в старости лучше, чем у молодых послушников.
Сейчас мозг папы работал как мельничные жернова, перерабатывая всю получаемую информацию, а уста продолжали спрашивать о том, что могла забыть сказать беглая супруга еретика. Кто помогает императору? Кто попал под влияние проклятого? Кто духом крепок еще на землях немецких? Откуда такая зараза пришла? Как долго Адельгейда подозревала мужа? Кто доволен, кто недоволен на землях Германии?
Лилась речь, мелькали страницы истории, сжимались и разжимались кулаки епископов и кардиналов, почувствовавших свою причастность к великому. Допрос продолжался до обеда, когда уставшую Адельгейду и ее спутников передали на проверку братьям‑экзорцистам. А папа удалился готовиться к послеобеденному выступлению в Палаццо Комунале перед церковными легатами Собора. Сегодня будет его день! День торжества веры!
Только оставшись наедине с собой, Урбан перевел дух. Сегодня он наконец сможет повернуть все вспять. За делами мирскими он чуть не проглядел то, ради чего и поставлен был на земле. Да, опасен государь величайшей страны, отринувший Бога из сердца своего, но стократ более опасная угроза подкралась незаметно, ударила в самое сердце, если уже и властители земные предпочитают церкви посулы нечистого. Но время еще есть! Если права императрица и вся ересь идет с берегов Босфора, из Азии, то ошиблись те, кто считает битву проигранной для католической веры!
Папа заскрежетал зубами, но быстро взял себя в руки и упал на колени перед распятьем. Молиться! Молиться и просить о силах, столь нужных ему в эти минуты. Силах, способных дать защитникам веры возможность низринуть противников Христа за пределы Ойкумены. Найти и растоптать гнездо ереси, где бы оно ни было! Даже если для этого надо будет идти на край света.
Молился священник неистово, долго, изматывающе, за себя, за всех верных христиан, за край и земли родные. Молился один, шепча знакомые слова, добавляя от себя просьбы и клятвы. Уже отослали обратно карету от ломбардской торговой гильдии, разошлись по кельям кардиналы, ушли спать молодые послушники, задремал у двери верный Джакомо, а у папы в келье горела лампада и слышались слова на латыни. Но за час до полуночи Урбан почувствовал, как привычное тепло затопило низ живота, поднялось к плечам, заструилось по ладоням. Благодать снизошла на коленопреклоненного патриарха, он наконец понял, что его молитвы слышат, а значит, и будет помощь…

4

К счастью для «полочан», братья‑экзорцисты во вчерашнем вечернем обследовании не были настроены агрессивно. Только стандартная форма, без средневековых излишеств. Для начала констатация, что допрашиваемые не реагируют на святую воду, святые мощи, религиозные песнопения и в разговоре ведут себя как истинные христиане. Допрос велся на ломаном немецком языке. Причем дознаватели сбивались то на латынь, то на итальянский, а допрашиваемые – на русский и русский матерный. Последнее было только раз, когда молодой монашек предложил закончить проверку испытанием водой или огнем. В первом случае испытуемого в мешке топят в воде. Если он выбирается из мешка или всплывает другим способом, то, значит, ему помогали нечистые силы. Во втором варианте, испытуемого прогоняют между двух костров, что само по себе не очень здорово, так как проход должен быть не больше двух локтей, а высота костров не меньше десяти локтей. Дослушать, что ожидает выжившего, «полочанам» и императрице не дал седой монах, возглавлявший комиссию. Одним только взглядом он заставил примолкнуть не в меру разошедшегося энтузиаста из числа молодых братьев. После чего заявил допрашиваемым, что печати дьявола на них нет, а значит, до особого распоряжения его святейшества они свободны в пределах территории обители.
Лечь спать им предложили в специальной странноприимной зале, где стояло много лавок, отделенных друг от друга занавесками из некрашеного холста. Для венценосной гостьи братья‑монахи переместили других обитателей этой ночлежки на сеновал и в подсобные помещения. Чего‑то большего мужская монастырская обитель не смогла найти даже для императрицы. В случае, если разрешит его святейшество, в дальнейшем ее величество, возможно, поселят в одной из вилл местных богатых семейств, но, пока идет следствие, ей и ее спутникам придется довольствоваться этой скромной залой.
На ужин гостям дали круг сыра и половинку жареного барашка, принесенного вместе с кувшином сильно разбавленного красного вина. Во дворе, куда выходили двери жилья, всю ночь дежурили десятка полтора стражников папской гвардии из числа франков, горцев Шварцвальда, Гельвеции и норманн. Для верности с ними всегда были двое или трое монахов. Так что, хотя открытую стражу к гостям папы не приставляли, русичи себя чувствовали под постоянным присмотром. В целом не страшно, но немного нервировало. Впрочем, после гонки и допроса все так устали, что спали без задних ног.
Утром показания беглецов были повторены в присутствии большого количества епископов и кардиналов Рима. На этот раз Урбан II молча сидел в стороне, укрывшись в тени нефа, а весь опрос велся сановниками церкви. Те же вопросы, те же ответы.
«Полочане», Валиаджи и понемногу возвращавшийся к нужной кондиции Грицько тоже находились в зале, но они так и не были вызваны. В отличие от вчерашнего, на этот раз процедура, за исключением вопросов, велась на латыни, так что, кроме Сомохова, отлично знавшего этот язык, для Малышева, Горового и Пригодько весь процесс был абсолютно непонятным. Сомохов пробовал прокомментировать услышанное, но получил предупреждение от монаха, следившего за порядком, и был вынужден замолчать. По мере сил «полочане» старались уловить характер развития событий по буре эмоций, бродившей по залу, и мимике на лице Улугбека.
В целом речь Адельгейды произвела эффект разорвавшейся бомбы. До этого довольно рутинная, встреча сановников церкви становилась все более эмоциональной. Половина зала после окончания выступления и допроса беглянки потребовала объявить отлучение германскому императору, членам его семьи и даже всей стране. Некоторые кардиналы из папского окружения предлагали ограничиться только Генрихом.
Черту под прениями подвел сам властитель Святого престола. Вчера еще дряхлый, разбитый болезнями и заботами, старец Урбан II возвышался на переносном кресле, как грозный монарх на троне предков. Его речь на латыни изобиловала рублеными фразами, сменами интонаций и смысловых оттенков. Когда папа закончил говорить, в зале наступила тишина, продолжавшаяся без малого три минуты. После чего церковники склонили головы в знак повиновения и послушания. По залу прокатился общий вздох. Решение было принято и озвучено: интердикт для государя, но не для государства. Все стадо не должно страдать из‑за одной овцы!
Как ни странно, на этом заседание не было окончено. Адельгейду вывели из залы в сопровождении ее молодой спутницы Иоланты де Ги и трех монахинь из обители Святой Елены, спешно призванных в Пьяченцу. В ближайшие дни до особого распоряжения императрица будет заключена в монастырь без права покидать его по своему усмотрению. Лицо дочери Всеволода Старого было грустным, и видно было, что поворотом дела молодая беглая супруга уже отлученного от церкви христопродавца расстроена до такого состояния, что готова разреветься на глазах у всех. Поддерживаемая под локоть соратницей, она, шатаясь, покинула продолжавшееся собрание.
К счастью для «полочан», про них на время забыли. Поэтому дальнейшие события стали известны им не по рассказам сказителей и проповедников. Благодаря собственной удаче они сами стали очевидцами действия, которое в дальнейшем перевернет весь существующий цивилизованный мир, поделив его на два враждующих лагеря.
В зал по приглашению почтенного прелата вошла процессия из четырех человек. В отличие от сановников церкви, одетых по примеру бывшего клюнийца Урбана в одежду из шерстяных тканей, вошедшие предпочитали тогам и шапам парчовые плащи‑мантели, одетые поверх выходных красных сюрко с короткими рукавами из блестящего бодкэна. Короткие стрижки, бритые подбородки, украшенные витыми перстнями пальцы рук, расшитые красными и золотыми нитями мягкие полусапожки – все говорило о происхождении этих господ. В голодное и лишенное еще излишеств время так в Европе могли одеваться только греки. Наследники великой греко‑римской античности, они выставляли напоказ свое отличие от остальных, предпочитая скорее отстаивать свое право на исключительность, нежели поступаться комфортом и привычками.
Впрочем, в момент, когда византийцы появились в главной зале, они меньше всего походили на чванливых снобов. При необходимости греки становились на редкость покладистыми и сговорчивыми, легко входя в доверие и располагая к себе любых собеседников. Риторика культивировалась в школах Константинополя наравне с воинским и мореплавательским искусством, а умение вести закулисные игры во всех хитросплетениях политических интриг тогдашней Европы достигалось годами обучения и тренировок.
Послы далекого басилевса прошли эти школы с отличием.
Вчера, после того как в полночь посланник из папской канцелярии заявился к Варбокису с сообщением, что Собор выслушает обращение императора Комнина завтра, Василис разработал речь, провел репетицию с товарищами. Теперь оставалось только довести задумки до исполнения.
– Братья христиане! – Посол начал речь так, будто его душат рыдания и только воля дает ему силы говорить. По мере выступления его голос то становился тигле, то крепчал, то вибрировал, то срывался. С первых минут все в зале прекратили свои разговоры и внимали каждому слову искусного оратора. – Я говорю с вами не только от лица императора Алексия Комнина или добрых жителей Константинополя, но и от лица всех тех несчастных христиан, которые сейчас томятся в захваченном Леванте под гнетом коварных тюрков. От имени матерей, которые боятся приобщать своих детей к Слову Божию, от имени пастырей, которые скрываются с прихожанами в катакомбах, как первые христиане Рима, от имени тех, кто не может прикоснуться к святыням христианским, находящимся под пятой у потомков Магомета.
Грек сделал паузу, давая возможность присутствовавшим оценить весь трагизм ситуации. Как хороший актер, он вел свое выступление на отличной латыни, языке, известном каждому из высших церковных иерархов.
– Я пришел к вам не как посол Византии, а как один из тех христиан, которые живут рядом с болезнью, поедающей мир и способной дойти и до тех, кто еще вчера не слышал о ней. Я говорю о вас, благородные отцы своих паств, служители и проводники добрых католиков в Италии, Германии и франконских землях.
Глаза его заволокла печаль и боль.
– Разве дело для христианина убивать других христиан, лишая себя надежды на Царствие Небесное? Разве может добрый католик сидеть и смотреть, как все ближе ползет к его стопам, к его дому, близким и друзьям зараза, имя которой Змей Богопротивный, рекомый Муслинизм, или Магометанство?! Должен ли добрый католик, забыв старые разногласия, стать плечом к плечу с братом христианином и вымести заразу от дверей христианского мира, как добрый хозяин выметает метлой змею, лезущую на двор жилища?! А ежели змея желает вернуться, то и голову ей отрубить? Не так ли должен он поступить?
Пылающим взором обвел Василис притихших епископов и замершего от эмоционального выступления папу.
– Не скорбящим и не просителем пришел я в обитель сию, а только с предложением. Как друг, брат и соратник. Встаньте, народы, забудьте на время мелкие склоки, идите и остановите того, кто готовит уже названия для ваших городов и одежды для ваших Сейчас! Ибо когда падет Константинополь, то враг хлынет по Европе, как вода из поднявшейся реки заливает пашни! Не жителям Константинополя, но себе помогите! Не наших детей, а своих неродившихся внуков спасите от сей участи!
В умолкшем зале посол поклонился и отошел к усевшимся в кресла для почетных гостей остальным членам делегации.
С ответной речью вышел один из кардиналов.
Он что‑то мямлил, разводил руками, сетовал. Даже без перевода Сомохова Малышеву и Горовому было понятно, что византийцев собираются отправить ни с чем. Пригодько тихо исчез: сибиряку были непонятны проблемы монахов, и, в отличие от своих товарищей, он предпочел исследовать место своего нового пребывания, а не сидеть среди набившихся в зал епископов и настоятелей монастырей.
Одухотворение понемногу сходило с лица Варбокиса. То сияние, которое исходило от него после окончания выступления, вытеснялось выражением разочарования по мере того, как становилось понятно, что помощи от католической Европы Константинополь не дождется. Когда же кардинал с труднопроизносимым итальянским именем начал по новой рассказывать о проблемах Ватикана, то даже последнему клирику в зале было ясно, что посольство отправляют домой выслушанным, но неуслышанным.
И тут встал папа.
Урбан II за ночь помолодел лет на десять. Удар, который полчаса назад нанесла в адрес его злейшего и давнего врага собственная жена, подарил возможность понтифику взглянуть и на другие проблемы мира. Речь грека всколыхнула то, что давно лежало в душе, но не находило выхода. Обрисованная посланником басилевса ситуация стояла перед глазами, как увиденная воочию. И главе католического мира стало страшно. Как и вчера, когда он понял, что устами молодой императрицы говорят не месть или обида, а невозможность утаить увиденное и услышанное. Когда осознал, что за его спиной в сердце христианского мира проползла змея, жалившая прямо в сердце. Тогда он только догадывался, откуда эта змея. Теперь знал точно!
– Братья! – Слова с трудом слетали с уст престарелого главы Католической церкви, но с каждым произнесенным словом речь обретала твердость, а выражения – силу гранита. Черты лица патриарха каменели, а жесты становились все более точными и уверенными. – Братья! – Он молчал, давая возможность тем, кто отвлекся от нити дискуссии, вернуться в зал не только телом, но и мыслями. – То, что сказал нам посланник кесаря Византийского, тронуло меня. Тронуло и заставило задуматься. – Все затихли. Смолкли последние посторонние звуки. Только внимание, только широко открытые глаза. – Я услышал то, что мне давно шептало сердце, о чем беспрестанно спрашивал я себя и Бога в молитвах своих.
Понтифик сделал паузу.
– Верно ли мы поступаем, оставляя братьев наших, пусть и имеющих с нами теологические разногласия, но все же братьев нам по вере? Оставляем их? – Урбан умолк.
Греки заинтересованно заерзали на своих лавках.
– Прав кесарь, идет зараза, а мы погрязли в суете, и как свиньям тяжело увидеть дальше своего рыла, так и нам стало трудно узреть то, что находится дальше следующего дня нашей суетной юдоли! Так грешник тешит себя надеждой, что еще замолит свой грех, так падшие не находят прощения, потому что не находят времени на то, чтобы осмыслить свои грехи и постараться стать ближе к Богу! Что произошло сегодня?
Зал молчал. Молчали сбившиеся в кучку у входа монахи, молчали настоятели церквей и монастырей, епископы и кардиналы.
– Сегодня мы вынесли интердикт тому, кто обязан защищать нас! Государь Священной империи отлучен! Кто может быть следующим? Как сказал посол, змея уже вползла в дом наш! А мы и не заметили! Иноверцы склоняют в свою сторону слабых, нечестивцы сеют заразу! До чего дошла церковь, если христиане не могут удержать свои святыни и отдают их иноверцам? Разве можем мы считать себя христианами, если будем знать, что не сделали всего, что могли, а сделали меньше? Что скажу я, что скажете вы Господу, когда призовет Он вас на суд? Что были заняты?
Папа обреченно поник головой.
– Посол, скажи кесарю, что я, папа Урбан II, милостью Божьей глава Церкви и Святого престола, обещаю ему помощь военную. Такую, какую в силах предоставить. Через год, максимум через два, мои легаты поведут к его городу христианское войско. С помощью Божьей мы остановим заразу! И решим наши старые разногласия…
Варбокис поклонился, смущенный и растроганный одновременно. Он уже не ждал и возможности выступить, а тут! И выступление, и ответная речь папы! А главное – обещанная христианская армия. На фоне этого даже не стоит придавать значения последней фразе Урбана.
Взволнованный посол подошел к папе, преклонил колено, поцеловал перстень и получил благословение из рук главы церкви. После чего посольство в полном составе покинуло помещение для заседаний.
Зал сдержанно гудел. В один день, после целой череды софистических заседаний, увидеть воочию интердикт, пусть еще и не вступивший в силу (для придания официального статуса необходимо прочитать его с амвона собора), затем выступление послов самого басилевса, а после, как апогей дня, выступление самого папы с таким эпохальным заявлением. Ведь это может быть началом объединения двух распавшихся частей великого целого. Сорок лет, как восточная и западная христианские церкви живут отдельно, но после такого… После такого, возможно, бывшие половинки вновь сольются в одну единую церковь, равной которой не будет в пределах цивилизованного мира. После короткой благодарственной молитвы заседание было приостановлено на перерыв.

5

– Ну и дела! – Малышев не выдержал первым. – Это что же получается? Мы присутствовали при начале крестовых походов?
Вопрос относился к Сомохову, задумчиво грызшему ноготь. Ученый провел все утро в необъяснимо приподнятом настроении, был взволнован, но о причинах такого состояния умалчивал. Теперь становилось понятно, что археолог предвидел такой поворот дел.
– Что же ты, ваш благородие, нас не упредил‑то? – Казак тоже почувствовал, что ученый утаил от них то, что знал о развитии событий. – Нам бы спокойней было бы, кабы ведать, шо вчерась нас на дыбу не поведут.
Улугбек пожал плечами:
– А я, собственно, не уверен был, что нас с дыбой не начнут допрашивать. – Археолог развел руками. – Вы должны понять. Если бы я рассказал все, что знаю о текущих событиях, то при допросе с пристрастием из нас могли бы выбить такое, что от костра уже никто б не отвертелся. Обвинили бы в чернокнижии, да много чего могли приплести, а так уж только я мог попасться. Меньше людей вовлечено в историю – меньше шансов на провал.
Малышев покачал головой осуждающе:
– Ну, не скажи. Если впереди пакость какая светит, то всегда лучше, если над ней не один человек думает, а несколько. – Но для обид времени не оставалось. – Так слушай, что – это действительно начало крестовых походов?
Улугбек мялся, но совместными усилиями казак и фотограф его разговорили. Так как вся беседа велась на русском языке, быть услышанными они не боялись.
– Видите ли, – начал ученый. – Как таковой, термин «крестовый поход» появился в обиходе только веке в семнадцатом. Теперь принято это называть «паломничеством по святым местам». Да и не уверен я. В той истории, которую я изучал, считается, что, например, императрица Адельгейда сбежала значительно раньше. По крайней мере, она упоминается при описании выступлений на Соборе, который был в городе Констанца почти год назад. А сбежала‑то она только в этом году! Так что я уже и не знаю, насколько трактовки и даты, которые я учил, соответствуют реалиям.
Костя помолчал, подумал, потом хлопнул смущенного археолога по плечу и дружески хмыкнул:
– Ладно. Но на будущее старайся хотя бы предупреждать. А то проедем мимо, а рядом Да Винчи «Мону Лизу» рисует. – Он еще раз хмыкнул. – Кстати, не выходят из головы твои слова… Ни фига себе паломничество они здесь представляют! С огнем и мечом!
Сомохов согласился:
– Да, это немного отличается от того, что под этим понятием подразумевают у нас. Но сейчас путешествия в святые места сопряжены с большим риском. Правда, за такой риск церковь и великие блага предлагает. За отпущение грехов деньги платить надо, а тут съездил в Яго‑де‑Кампостелу – и сто лет покаяния тебе снято! А за…
– Чего? – не понял подъесаул.
Чтобы не привлекать ненужного внимания со стороны взбудораженного церковного сообщества, они отошли в сторону монастырского сада. У этого места был только один недостаток – слишком близкое расположение к кухне. Для голодных с утра русичей это было настоящим испытанием.
– Так шо там за покаяния?
Сомохов, остановленный на середине фразы и вынужденный объяснять очевидное, вспыхнул. Лектор с большим стажем, он терпеть не мог, когда его перебивали.
– Разве можно встревать в речь, уважаемый? Когда придет время вопросов, я позволю вам узнать то, что вас интересует, а пока попрошу не мешать мне!
Казак насупился, но от вопроса не отказался:
– Так шо там с гисторией? Будут нас еще катувати, ци усе?
Сомохов еще похмурился, но при виде сосредоточенного лица подъесаула не выдержал и так рассмеялся, что даже Малышев и Горовой улыбнулись.
Насмеявшись, ученый виновато развел руками:
– К сожалению, я могу рассказать, да и то приблизительно, только о главных событиях этой эпохи. Ну, примерное начало первого крестового похода, о его основных лидерах еще… А про истории жизни трех провинциальных купцов из далекого Полоцка в летописях упоминаний нет…
Малышев попробовал встрять:
– Так что нам с того, кто куда тут собирается? Нам ведь в эту, как ее там… Адессу, что ли? Там ведь машинка будет, которая нас сюда затащила?
Сомохов улыбнулся:
– Вот именно. Туда. Но…
Он сделал театральную паузу.
– Ну, и шо за но? – не понял Горовой.
Улугбек продолжил:
– А «но» в том, что первый крестовый поход начнется именно с захвата города Эдесса. Так что теперь, после сегодняшнего заседания Собора, а вернее, после официального объявления сбора паломников и призыва к походу на Иерусалим, который будет произнесен в этом году в городке Клермон, у нас появилась возможность примкнуть к походу и явиться в логово тех, кто виновен в том, что мы здесь, не одинокими странниками, а в составе рати победителей.
Сомохов запнулся.
– Только ждать долговато, – сказал он. – Лучше успеть до начала похода, пока кровью Азию не залили. Да и после Эдессы ничего путного у крестоносцев не вышло, так что тут надо будет четко отслеживать исторические события, чтобы не пойти на дно со всем крестовым воинством… Зато какие вехи исторические! Какие личности!
Малышев нашел все‑таки возможность подпортить сладостное настроение воспарившего в мечтах археолога.
– А они не смоются с аппаратом, как из‑под Хобурга? Там они это очень быстро забацали.
Улугбек Карлович задумался, но через секунду встряхнул головой:
– Да что там гадать… Жизнь покажет! А пока постараемся не пропустить начало эпохи христианских завоеваний!
Костя ухмыльнулся:
– Садимся на хвост!

6

Вечером, когда в зале отшумели обсуждения ученой братией последних событий, после длительной молитвы, призванной благословить новое начинание, после обильного ужина, переросшего в небольшой пир по поводу последних событий, обитель погрузилась в сон.
Север Италии всегда славился своими вечерами, когда большое багровое солнце, тая как медовый леденец, садится в лазурное море или ласкает края бескрайних полей с виноградниками, играет пурпурными каплями на стенках бокалов доброго вина, баюкает уставшее после напряженного дня тело и душу. В отличие от более южных районов Ломбардии, в Пьяченце весна, даже ранняя, была короткой, легко уступала место лету, которое отличалось мягким и незлобным нравом, не загонявшим в полдень всех жителей в глубину патио или поближе к фонтанам, как это происходило на юге или на Сицилии. Если и бывало жарко в северных долинах, то только в июле, все остальное время, с апреля и до середины июля и с середины августа до конца октября, солнце щедро поливало эту плодородную землю своими лучами, но не убивало все то, что на ней находилось. Да! Встречались в Италии уголки и более благоприятные, та же Флоренция, например. Но для уснувших без задних ног «полочан» и крутившейся за занавеской на узком деревянном ложе императрицы не было сейчас на свете уголка прекрасней!
Обитель провалилась в сон как‑то сразу и повсеместно. Спали, завернувшись в шерстяные рясы, послушники и монахи монастыря Святого Иоанна, сопели переевшие буженины под хреном епископы, натягивая до подбородка одеяла из мягкого камлота, елозили, предвкушая грозные события, на своих простынях из тирлена избранные римские кардиналы. Задремав под треск первых цикад, молодой стражник папской гвардии грезил о плаще капитана. Причмокивал, выпивая во сне квартовую кружку вина, его матерый благородный командир. Даже молившийся на всенощной старый настоятель маленькой церквушки, всю ночь решивший простоять перед распятием, привалившись к скамье, забылся, во сне продолжая усердно возносить осанну…
Только серая тень единственного бодрствующего человека скользила вдоль монастырского забора с внешней стороны. Заклятие сна требовало много усилий, а Валиаджи был серьезно ослаблен. Охрана монастыря не выпускала лекаря, прибывшего с германской императрицей, поэтому мастер Пионий решился применить знание, обладателем которого он стал по милости богини, имя которой он сейчас нашептывал вполголоса.
– Архви. – Голос лекаря был слегка простужен, да и вечерняя роса, из‑за которой его плащ намок по нижнему подолу и набухли сапоги, не добавляла энтузиазма. Если бы не крайняя необходимость, то Энцо скорее предпочел бы погреться у жаровни в странноприимной зале обители, чем ворожить, изматывая себя длинными заклятиями, и красться по кустам в ночи.
– Лучезарный с тобой, – отозвались за неприметным бугорком на призывы мастера.
Валиаджи приник к земле:
– Кто ты?
Бугорок зашевелился, принимая привычные человеческие очертания. Теперь на застывшего лекаря смотрели широкие миндалевидные глаза с характерным разрезом. Рта говорящего еще не было видно. Процесс трансформации всегда вызывал у Энцо ужас, сравнимый только с видом змей, которых итальянец боялся с детства. Когда преобразование закончилось и мастер смог унять дрожь, способную прорезаться в голосе, лекарь и капилар присели у куста бузины. Предстоял нелегкий разговор.
– Я не мог прийти раньше, досточтимый мастер. – Воин подтянул ноги под себя, усевшись поудобней. Небрежным движением он закрутился в длинный маскировочный плащ, сливавшийся с окружавшей обстановкой, где бы капилар ни находился. Секрет создания такой ткани был утерян, поэтому плащи воинов ночи были таким же сокровищем для последователей Архви, как и установки посвящения.
Валиаджи уважительно опустился поодаль, чтобы ненароком не помять драгоценный плащ собеседника. Было холодно, да и промок итальянец основательно, но не физический дискомфорт вызывал в нем нездоровую дрожь. Здесь и сейчас происходила оценка его действий за последнее время, а значит, совершалась очередная оценка и его самого.
– Я оставлял знаки по всему пути следования.
Аиэллу кивнул:
– Я знаю, я видел их все.
Затянувшееся молчание капилара было как приговор. Наконец, капилар открыл рот:
– Я шел по следам, оставленным вами, и не понимал. Не мог понять, почему вы не зарежете или не отравите этих… беглецов?
Тон сказанного был однозначен.
Лекарь понял, что от содержания ответа на этот вопрос зависит продолжительность оставленного ему жизненного пути. Валиаджи сглотнул пересохшим горлом. Воин продолжил задавать вопросы тем бесцветным, лишенным эмоций голосом, который вызывает у спрашиваемых судороги и ужас:
– Вы были среди макеро, помеченных к смерти, в течение двух недель. За это время можно многое успеть, особенно если ты один из мастеров, несущих свет знания.
Теперь уже все стало обозначено предельно четко. Ни тон, ни расслабленная поза, в которой пребывал капилар, уже не могли ввести в заблуждение. Агенту читали обвинение. И читал его судья, обвинитель и возможный палач. Выполнение простого задания слишком затянулось. Такие задержки могут привести к репрессиям, чистке рядов. И эта чистка, по‑видимому, уже началась.
Лекаря затрясло. Несильный озноб, который в другой ситуации он бы объяснил дождем и промозглостью, сейчас только добавил смятения. Вокруг силуэта сидевшего Аиэллу слегка задрожал воздух, таким образом, что Валиаджи на секунду показалось, что перед ним жуткая гигантская рептилия, вся покрытая чешуей. Два миндалевых глаза чудища, не мигая, глядели на замершего итальянца. Энцо мотнул головой, и наваждение исчезло.
– Я могу все объяснить, досточтимый! Я ВСЕ могу объяснить! – Лекаря колотило, как в лихорадке.
Капилар кивнул, приглашая собеседника продолжить. Тот сглотнул, дрожь не проходила.
– Я был связан по ночам, связан и не мог ничего сделать. Только днем. – Он старался заглянуть в неподвижно смотревшие в одну точку глаза воина храма. – Что я мог сделать днем? Они всегда рядом, с оружием, наготове… Если бы я только начал заклинать… Вы же знаете! Это всегда чувствуется. Меня бы на куски! Это… Это страшные люди! Мощные, быстрые! При мне они трех рыцарей на куски разрубили. А рыцари были с полными копьями и на своей земле!
Энцо привирал. Он мог творить заговоры, но боялся, что пришельцы смогут очнуться от транса. В боевом отношении любой из них мог лишить его жизни. А после того как отряд пополнился еще и императрицей со свитой, он уже не был уверен, что сможет днем заставить весь отряд уснуть или впасть в бессознательное состояние.
Капилар поднял взгляд на трясущегося лекаря. За минуты, проведенные под кустом бузины, Валиаджи разом потерял несколько лет жизни. Теперь он казался уже потрепанным стариком, разменявшим последний десяток лет.
– Вы отравитель. Искусный отравитель… Что вам мешало?
Лекарь расхохотался. Громко и истерично.
– Что мешало? – Он запнулся, наткнувшись на застывшее лицо капилара. – У меня просто не было нужных ингредиентов. Чем я мог отравить такой отряд? Беленой? Мухоморами? У меня было при себе немного яда, но только для себя, если меня разоблачат!
Лекарь опять лукавил. Дозы яда хватило бы на двух‑трех человек, но в таком случае остальные бы легко смогли понять, от кого исходит угроза, и отомстить. Бежать же от конных в незнакомой стране было еще опасней.
Итальянец усилием воли старался подавить дрожь в голосе.
– Но я н‑не дал им сбежать от бдительного ока. Я не мог убить их, но я следовал за ними и оставлял следы, по которым в‑вы и нашли нас. Они устали, обессилены. – Валиаджи говорил все быстрей и все громче. – Мы можем напасть на них и вырезать спящих. Этой ночью они не связали меня, ведь вокруг охрана обители, и я смог наконец‑то использовать песни Иштар. Это старое верное заклятие, от него, пока я жив, их сможет освободить только смерть. Пока же они будут спать снами праведников, они и все люди в монастыре.
Капилар удивленно нахмурился, если это слово подходило для застывшего, как маска, лица стража храма.
– Почему вы, досточтимый, сами не перерезали им глотки?
Медик, исподлобья следивший за изменениями состояния воина, развел руками:
– Я н‑не очень с кинжалом. С пинцетом еще куда ни шло. Могу тихо пустить кровь. Но по очереди зарезать четырех человек? Я боюсь, мне не справиться. – Он спохватился: – Я боюсь, что не смогу выполнить все как надо, как сможет это исполнить славный капилар, и проклятые макеро исчезнут, напуганные.
Капилар, по‑видимому удовлетворенный ответом, кивнул:
– Хорошо… Вы можете принимать решения. Если у вас есть опасения, мы сделаем это.
Аиэллу слегка привстал, сделав легкое движение рукой, будто муху смахивал с плеча. Валиаджи услышал еле заметный шорох за спиной. Обернувшись, он еще успел заметить, как два неприметных холмика принимают форму и очертания людей.
– Эт‑т‑то?
Капилар осклабился:
– Теперь нас четверо, по одному на каждого макеро… Думаю, досточтимый, с одним‑то спящим вы справитесь?

7

Тимофей Михайлович шел по родной Горловке.
Под ногами хрустели, перекатываясь, камешки, поднималась станичная пыль. Перевешивались через забор ветви яблонь и вишен, а чуть дальше, чтобы не могли достать с дороги, желтели тугие головки подсолнечника. У витого из лозы забора на завалинках из оструганных бревен и чурбаков сидели старики, шамкая беззубыми ртами в вечных пересудах. Голозадая ребятня с визгом и гомоном в окружении стаи заливавшихся лаем шавок гнала с горы колесо, не давая тому остановиться и упасть… Синее‑синее небо без единого облачка… Высоко, где‑то около ворот в Вирий, заливался песней одинокий жаворонок.
Тимофей Михайлович степенно кивнул скинувшим картузы ветеранам. Музгари ли, казаки ли реестровые, все смолкали и кланялись подъесаулу. Уважают сельчане Пригодько. Как тот переехал с дедовского хутора на новое подворье у окраины Горловки, так еще чурались. А нонче за своего приняли, за советом, бывает, ходят как к старшему.
Вот и родной плетень. Одноухий Сирко от самых ворот прыгает вокруг, похрипывая радостно. Старый пес уже несколько лет как потерял голос. Белые стены, соломенная крыша в два ската, низкое крыльцо с ганком из битого жернова, который привезли Тимофею дружбаны с сотни. Двор он еще в первый год замостил булыжниками, как в столице, не переняв сельской традиции выкладывать подворье нарезными чурбачками. Булыжник крепче, такое покрытие стоять будет сотню лет, по осени и весне, когда все вокруг утопает в грязи, по двору можно было ходить босиком, без опасности увязнуть по колено в непролазной топи. В глубине – два хлева, в одном похрюкивают хаврошки, во втором мычат две коровы, пара телят и племенной бык, гордость хозяина. Отдельно, боком к дороге, стоит конюшня. Кроме тимофеевского Орлика там еще молодая кобылка, пара меринов для хозяйственных нужд и четверо жеребят. Как подрастут, два будут конями для сыновей, а два на продажу цыганам пойдут. Квохчут куры, гордо на плетне восседает рыжий петух Тишка, забияка и знатный топтун.
Горовой степенно заходит в сенцы, снимает форменную фуражку, открывает двери в хату. У печи на скамье стругает ложку дедка Хивря. Весь седой как лунь, он еще вполне споро справляется с нехитрым хозяйством, командуя двумя внуками и невесткой. Младший, Семка, радостно взвизгивает и кидается к отцу, старшой, Игнат, тоже рад, но уже сдерживает эмоции. Он встает из‑за стола, поправляет рубаху.
– А где мамка‑то? – шепчет подъесаул, гладя по непослушным вихрам младшего.
– А я здесь, Тима. – Голос доносится из‑за спины.
Тимофей Михайлович пробует развернуться. Но что‑то тяжелое навалилось на спину, не дает.
– Галю!
Рывком, как в бою, подъесаул выкидывает колено и, упершись плечом, выкручивается.
Серая тварь в черном балдахине до пят хохочет, глядя на его изумленное лицо. Капюшон закрывает глаза, видны только разинутый в беззубой усмешке смеющийся рот с кривыми деснами и подбородок, покрытый щетиной и бородавками. Костлявая рука крепко сжимает маленькую косу.
Смех смолкает… Тимофей уже стоит не в ридной хате, а на холме, поросшем бурьяном. Пахнет пыльный ковыль, гуляет по разом вспотевшей шее ветер.
– Обмануть меня вздумал, казак? – шипит беззубая костяная баба. – Сбежать?!
Тварь прыгает к нему, заглядывая в лицо провалами пустых глазниц, жадные сухие, перетянутые старческими жилами руки опускают страшное оружие для замаха. Тимофей Михайлович чувствует как каменеют, наливаются свинцом ноги, опускаются руки. Хочется дернуться, бежать, уворачиваться, очень‑очень хочется. До боли. Его трясет, а исчадье с занесенной косой все хрипит, ухмыляясь, ему в лицо:
– Ты никогда не уйдешь от меня! Нигде! Я ж свое возьму всегда! ВСЕГДА!
«Смерть? Смерть!» – только и проносится в голове, как костяная баба без замаха бьет его под бок своим оружием. Руки подъесаула, вместо того чтобы отвести лезвие, бессильно повисают вдоль тела. И только пятками, носками, взглядом он пробует отодвинуться, отвернуться, сбежать.
…Лавки, предложенные монахами своим заезжим гостям в качестве ночного ложа, были нешироки даже для субтильных жителей одиннадцатого века. Горовой же со своим весом в восемьдесят пять килограммов был тяжелее местных раза в два. Так что неудивительно, что во сне он элементарно навернулся со скамьи. Странно было то, что после того, как упал, стукнувшись пребольно об угол соседней скамьи, Тимофей Михайлович проснулся. Ведь песня Иштар – старое и верное заклятие. После него любой спит четыре часа – как праведник, так и грешник, больной ли, здоровый, уставший ли или полный сил, человек засыпает и спит как младенец, причмокивая и видя во сне приятные несложные картинки. Эту песню лекари использовали для того, чтобы дать отдых немощным, помочь набраться сил тем, кому они понадобятся, дать передышку занятым.
Казак проснулся. Не было костлявой, не было родной Горловки, зато болел ушибленный бок, и ныли рассаженные о пол плечо и колено. Голова была чумной, как после графина водки под один хлеб или после полуведра местного вина. Клонило в сон, но от мысли, что, заснув, он может опять встретиться со смертью, подъесаула передернуло. Он рывком поднялся и потянулся. У входа стоял бак с дождевой водой, и Тимофей двинулся туда. По дороге в полумраке он отметил про себя, что одна из лавок, предназначенных для сна «полочан», пустует.
«Лекарюка, зараза, сбег!» – отметил лениво казак, но предпринимать ничего не стал. Если и сбежал медик, то это дело монастырской стражи. Ни казака, ни кого другого из русичей не выпустят. На этот счет очень ясно выразился капитан папской гвардии. Он заявил, что и императрица, и ее сопровождающие – дорогие гости в монастыре и могут в сопровождении гвардейцев передвигаться по всей территории, но выходить за пределы обители им нельзя.
Немного поплескавшись в воде и придя в себя, подъесаул обратил внимание, что воины, должные оберегать покой обители и стеречь венценосную гостью и ее сопровождение, поголовно спят. Кто присев на корточки, кто прислонившись к стене, а кто и просто прилегши на двор.
– Од теж, порядочки, – крякнул Горовой, но будить никого не стал. Чувствуя себя немного не в своей тарелке оттого, что находится фактически под стражей, Тимофей Михайлович отнюдь не стремился облегчить жизнь своим надзирателям.
От воды полегчало в голове, мысли обрели связность, но еще слегка пошатывало.
– Ишь ты, какая гадость‑то приснится, – сам себе пробубнил казак.
Спать уже не хотелось. Разминая руки и рассматривая спавших гвардейцев папы, подъесаул прошелся по двору.
«А что, если наутек ломануться? На коней, пока спят, с саблями наголо?» Вид лежащих вповалку охранников навевал фантазии… Но такие мысли надо было гнать.
«Не‑а, вроде и не враги вокруг, так, проверка, подержали, да и отпустят… Да и бежать если, куда податься?»
Он прошелся до монастырской кухни. Отсутствие какого‑либо движения настораживало. Даже дворовые собаки и те, поскуливая во сне, не вылезали из конур.
«Что‑то нездорово спят». Горовой попробовал пихнуть одного из гвардейцев, но тот только замычал и перевернулся на другой бок.
Подъесаул быстро вернулся ко входу в залу для паломников, где ночевали императрица и ее спутники. Окружавшая обстановка ему не нравилась, значит, существовала какая‑то опасность. А если существует опасность, то лучше ее встречать с оружием в руках.
Горовой попробовал растолкать Малышева или Пригодько, но те больше походили на мертвых, чем на спящих. На чувствительные пинки они даже не мычали в ответ. От Улугбека и Грицька было еще мало проку, значит, оставался он один.
Горовой перекрестился, быстро надел кольчугу, проверил револьвер и саблю. Что бы ни вызвало такую странную сонливость у людей, находившихся в обители, на него это уже не действовало. Теперь он готов был охранять своих товарищей хоть до утра.
Горовой верил, что любая ночная напасть проходит с первым криком петуха. А это значит – Тимофей Михайлович прикинул время, – ждать ему не больше пяти часов. Он присел в тени, отбрасываемой открытой дверью залы.
«Ну, ничога, и дольше по засадам сиживали, – подъесаул перекрестился на купол часовни. – Попа бы какого словить да рядом посадить, чтобы молитвы читал».
Казак немного поразмышлял, стоит ли идти искать священнослужителя или лучше остаться возле товарищей, которые не могут себя защитить. В конце концов решил, что если бы священники не реагировали на ту заразу, которая уложила всех в монастыре, то они бы уже подняли тревогу. А значит, лучше держаться своих и верить только в себя. На всякий случай, он пару раз прочел одними губами «Отче наш» и «Богородицу» , перекрестил револьвер и саблю и затих, устроившись поудобней. Перед тем как залечь в засаду, казак подвесил на дворе горящую лучину и разжег масляный фонарь, лежавший рядом с одним из гвардейцев. Теперь двор был пусть и слабо, но освещен. Горовой перехватил саблю в правую руку, револьвер в левую и, читая молитвы, присел. Еще в детстве, когда дело доходило до драки, казак научился не бояться никого, но решил, что в ситуации, когда попахивает чертовщиной, молитва лишней не будет.
Ждать долго не пришлось. Через двадцать минут от стены, примыкавшей к саду, отделилась темная фигура. Бесшумно скользя, пришелец подобрался ко входу в обитель, закрыл дверь в монастырь, подпер ее колом, прихваченным у конюшни, и повернулся к зданию, где находилось помещение для паломников. Слабый свет лучины мог только примерно обрисовать его контуры, но Горовой видел, что вошедший явно не отличался габаритами от остальных жителей этого века: небольшого роста, тщедушный, но ловкий и гибкий.
На знак ночного лазутчика от стены отделились еще две тени. В отличие от первого, они выбрали путь вдоль стены и ворот к зданию часовни, по дороге несколько раз нагибаясь над спящими охранниками. В руках одного что‑то блеснуло в свете луны.
«Курвы, постовых режут», – догадался Горовой. Подымать крик было поздно. То, чего он боялся, уже случилось.
После того как с охраной у дверей было покончено, троица двинулась к дверям в гостиницу. По пути они профессионально разошлись веером, быстро и бесшумно пробежав весь двор.
Горовой замер.
Тихо скрипнула половица порога. В проеме двери, оставленной Тимофеем приоткрытой, мелькнул силуэт. Рывок вошедшего внутрь помещения был так стремителен, что казак даже не успел спустить курок. Следом за первым появилась вторая тень, но тут уже подъесаул не оплошал. Выстрел грянул подобно грому, тело пришельца буквально вынесло на улицу. Не давая опомниться, Горовой ринулся на первого из ночных убийц.
Освещение двора было тусклым, но все же свет лучины и редкие проблески луны были намного ярче, чем просто кромешная темнота комнаты, в которой сейчас соревновались в ловкости казак и подосланный убийца. Удар саблей подъесаула со свистом рассек пустоту. Как ни был он быстр, пришелец успел отпрыгнуть в глубину комнаты. Казак рубанул еще раз, и тоже мимо. Увернувшись, серая тень незнакомца взмахнула рукой, и тут же русич ощутил тупой удар в область печени. На его счастье, кольчуга выдержала.
В руке противника вертелась короткая веревка с чем‑то блестящим на конце. Из‑под надвинутого на лоб капюшона поблескивали странные кошачьи глаза. Тимофей пригнулся. Его всегда удивляло, что в секунды, которые обычно длится схватка или бой, умудряется втиснуться столько мгновений, иногда, кажется, растянутых на годы жизни.
Противник слегка согнул колени, отводя руку со своим странным оружием за спину.
– Н‑н‑на, курва! – Не желая состязаться в скорости реакции с исчадьем ада, Горовой выстрелил. Но враг, пусть и незнакомый с оружием двадцатого века, понял, что движение противника не сулило ему ничего хорошего, и быстро метнулся в сторону двери. На ходу он, выгнувшись, взмахнул рукой, и уже Горовой продемонстрировал чудеса эквилибристики, мгновенно распластавшись вдоль стены. По груди что‑то хлестко ударило, раскроив одежды, как портняцкими ножницами. Но ударило вскользь, так и не одолев стальной кольчуги.
В проеме двери мелькнула тень – и все…
Запыхавшийся казак выждал секунду и выпрыгнул на улицу с револьвером наготове.
Никого… Только открытые ворота. Не было ни трупа второго убийцы, ни следов первого и третьего. Казак вернулся назад к двери, ожидая повторного нападения, но даже намека на угрозу не было… Тихо… Будто все ему приснилось.
Сбоку скрипнула дверь обители, подпертая колом. Кто‑то ломился наружу. Выждав еще с полминуты, казак, не опуская саблю, метнулся к запертым воротам в покои послушников и выбил подпорку. Из здания вывалились двое монахов. Один что‑то заверещал на итальянском, на что казак только пожал плечами. Второй, седой и немолодой, с каким‑то коромыслом в руках, догадался спросить по‑немецки:
– Что случилось?
Тимофей Михайлович оглянулся. Он и сам не мог толком описать то, что произошло. Дыхание было еще немного сбито, но это прошло через полминуты. Отдышавшись, Горовой постарался подобрать слова из чужого языка для терпеливо ожидавших ответ около него монахов:
– Буди обитель, поп. На императрицу убийцы напали. – Этой речью казак исчерпал весь свой запас иностранных слов. Для полноты картины он добавил несколько фраз на родном языке и ткнул рукой в сторону тел охранников. Русских слов монахи не поняли, но смысл сказанного на удивление легко уловили. Молодой послушник тут же нырнул обратно в обитель, вереща что‑то, а второй, с коромыслом, двинулся к воротам, на ходу раздавая тычки спавшим охранникам из тех, мимо которых не прошли странные убийцы в серых балахонах. Из коридора, который вел в спальные кельи монастыря, послышался топот множества ног. У сарая зашевелились просыпавшиеся гвардейцы.
Казак присел на перевязь для лошадей. Что бы ни околдовало их, ввергнув всех в странный сон, – после нападения оно отпустило… И то хорошо.

8

К утру подсчитали потери. Всего было найдено зарезанными четверо гвардейцев. Все – пышноусые ветераны, видевшие не одно сражение, чувствовавшие опасность нутром и тем самым местом, которое они всегда сберегали в боях. Все были зарезаны во сне, как овцы или телята на бойне.
Несмотря на заверения монахов и рассказ Горового, капитан гвардейцев обвинил в убийстве своих людей единственного не спящего ночью, заезжего человека из отряда беглой императрицы, то есть подъесаула. Кто‑то ведь должен был открыть двери обители, запертые изнутри. Тимофею Михайловичу даже пришлось посидеть под стражей до тех пор, пока в монастырском саду послушники не нашли тело лекаря, приехавшего с Адельгейдой. Кто‑то перерезал ему глотку и оставил труп на видном месте. По словам послушников, на коре дерева, под которым лежало тело, был вырезан знак дракона, без сомнения богомерзкого и дьявольского создания. По‑видимому, Валиаджи и впустил ночных убийц на территорию монастыря, околдовав или опоив снадобьями охрану и свиту императрицы. Но что‑то пошло не так, на одного из тех, кто должен был спать, колдовство не подействовало, и все закончилось тем, чем и закончилось. Враги бежали. В отместку за убитого собрата, а казак уверял, что убил одного из ночных татей, пришельцы зарезали своего сообщника.
Улугбек, поправлявшийся понемногу, с помощью Захара сходил к месту, где нашли тело Валиаджи. На коре яблони действительно был вырезан знак. Только, по словам ученого, символ походил больше на большую ящерицу‑варана, живущую в пустынях средней Азии и Ирана.
Как бы то ни было, с казака сняли обвинения и официально попросили прощения. Лицо капитана гвардейцев было при этом пунцовым, и один ус постоянно дергался. Но стоявший рядом епископ из ближайшего окружения папы следил, чтобы с уст потомственного миланского патриция прозвучали слова извинений. Для Урбана было важно сохранить хорошие отношения с августейшей особой.
После ухода извинившегося капитана и его гвардейцев настала очередь Адельгейды.
Пережив неудавшееся покушение – а сомнения в том, что ночные убийцы были посланы именно за Адельгейдой, ни у кого не возникало, – императрица много думала. Папа предлагал защитить бывшую супругу владыки Германии (после интердикта любой католик освобожден от всех клятв отлученному, в том числе и от брачных обязательств). Но жить при папском дворе, постоянно кочуя по Европе в окружении людей, исповедующих обет безбрачия, было для Адельгейды сущим наказанием. Возвращаться же в Киевское княжество – не к кому: отец и мать умерли, двоюродные братья друг другу вот‑вот глотки перегрызут… Замуж Евпраксии, за свою короткую жизнь поменявшей уже двух мужей, снова идти не хотелось. Но выбора не было… Папа обещал похлопотать, чтобы путь ее до Киева был безопасен, так что вскорости ждало ее путешествие на далекую родину, уже изрядно забытую.
А пока, по протекции Урбана, Адельгейду принимала в свои объятия обитель Святой Марии Магдалены. Женский монастырь, посвященный святой, прошедшей путь от уличной блудницы, узревшей свет истинной веры, до одной из сподвижниц Христа, находился в Северной Италии. Устав тамошний не был отягощен запретами и добровольными ограничениями. Таким образом, княжна, не привыкшая испытывать тяготы лишений, могла вести богоугодный образ жизни, не изматывая себя бичеванием и постоянными постами или обетами молчания. Учитывая местоположение монастыря, Адельгейда могла надеяться, что ее подруга и воспитанница, решившая возвратиться в родной Ги, будет навещать ее. А взнос за проживание и покаяние (на что ушла часть драгоценностей, увезенных запасливой киевской княжной из императорского дворца) должен был сделать эту обитель одной из богатейших в округе. Часть сокровищ новая послушница благоразумно оставила на хранение подруге, часть поместила в местное отделение венецианского торгового дома Данделло. В обители бывшая германская императрица должна была находиться до тех пор, пока посланники папы не договорятся о проезде ее на родину. Самый короткий путь – не самый безопасный, потому предстояли переговоры с уграми. Пока суть да дело, пока вернутся послы из далекой Венгрии, пройдет полгода, а то и год. Так что Адельгейда собиралась устраиваться надолго и с комфортом.
Но перед тем, как ехать на новое место своего дальнейшего пребывания, бывшая императрица хотела отблагодарить тех, кого судьба определила ей в невольные спутники и помощники. Чтобы оградить и ее, и папу от разных досужих домыслов, Адельгейде выделили целый дом, стоявший в глубине монастырского сада. В обычное время там жили богатые послушники и влиятельные гости монастырской обители. Находилось здание чуть на отшибе, поэтому для безопасности венценосной гостьи вокруг дома топтались около полутора десятков гвардейцев.
Через день после покушения дочь Всеволода Старого, переехавшая в новые покои, призвала к себе своих спутников. Когда «полочане» вошли в залу, где она принимала гостей, там уже находились, помимо самой императрицы и баронессы, пять епископов, один кардинал и десяток монахов. При приближении русичей разговоры стихли.
– Подойди, славный воин, – властно произнесла Адельгейда, милостиво кивнул топчущемуся за спинами товарищей Горовому.
В теперешней даме, одетой в нарядные одежды и увитой драгоценными каменьями, как лоза винограда спелыми плодами, уже нельзя было узнать ту запуганную беглянку, переодетую пареньком.
Казак опасливо приблизился. Воспитанный в семье, где почитание царской фамилии было почти такой же религией, как и православие, Тимофей Михайлович побаивался важной и взбалмошной императрицы и старался не оставаться с ней наедине ни при каких обстоятельствах.
– Славный воин, вот уже второй раз за последнее время твой меч спасает нашу жизнь от рук окружающих нас врагов. – Адельгейда бросила короткий взгляд на стоящих вокруг нее гвардейцев папы. После покушения Урбан настоял на том, чтобы около императрицы постоянно находились несколько вооруженных кнехтов и пара монахов из числа тех, кого специально подготовили для борьбы с дьяволом и его пособниками. Сохранить жизнь важнейшей свидетельницы до того, как папа повторит свой интердикт германскому государю с амвона в Ватикане, было для него сейчас важнее, чем даже собственная жизнь.
Гордо восседающая киевлянка продолжила:
– Я уже фактически не императрица – после отлучения моего бывшего супруга, избравшего для себя богомерзкий путь соглашения с искусителем. – Голос Адельгейды предательски дрогнул. Она ухватилась за руку сидевшей рядом баронессы де Ги. – Но я все еще княжна, или, как здесь принято говорить, принцесса Киевская, и маркграфиня. Значит, в моей силе раздавать те почести, которых вы достойны, славный воин.
Она перевела дух.
Казак засопел, он топтался на месте, явно не зная, как нужно себя вести в такой ситуации. Наконец ватными руками он стянул с головы неизменную фуражку и промычал что‑то маловразумительное.
Адельгейда продолжила:
– Видя вашу беспримерную храбрость в защите нашего живота и интересов, я, пусть и лишенная власти и регалий императрицы, но все еще венценосная особа, жалую вас, славный воин Тимофей, званием рыцаря. – Она взмахнула рукой. Из‑за занавески появился прихрамывающий Грицько с подносом в руках. – И жалую вам эти знаки рыцарского отличия: пояс с золотой пряжкой и рыцарские шпоры.
Подъесаул открыл рот… К слову сказать, кроме императрицы, баронессы и верного Грицька были изумлены все.
Первым опомнился Улугбек.
– Благодари, благодари государыню, дубина, – зашептал ученый театральным шепотом.
Горовой бухнулся на колени. В руках он мял терявшую форму фуражку, на глазах простодушного казака стояли слезы. Что‑то мыча, пытаясь поцеловать руку, он все старался выразить, как благодарен и рад, счастлив, но слова все терялись где‑то на подходе к горлу. Прикажи ему в эту секунду императрица вынуть меч и заколоться, подъесаул сделал бы это с радостью и верноподданнической улыбкой на устах.
Беглая государыня усмехнулась:
– Встаньте, славный воин. Не пристало людям такой храбрости на коленях елозить.
Казак медленно поднялся.
Адельгейда потянулась к стоящему рядом священнослужителю в красной сутане:
– Свои регалии вы получите завтра, после того, как пройдете обряд посвящения в рыцари. Получите не из моих рук, а из рук достойных мужей, таких же славных воинов, как и вы. – Княжна опять улыбнулась. – Но кроме этого звания, подтвержденного пергаментом, заверенным самим кардиналом Гвидорно, примите этот скромный дар, способный утешить вас в трудную минуту и напомнить о том, из чьих рук вы получили свое звание.
Императрица встала и протянула вновь бухнувшемуся на колени Горовому массивный золотой перстень с красным камнем.
– К сожалению, я не могу пожаловать вас ни майоратом, который бы вы могли передать детям, ни даже маленьким земельным наделом. – Адельгейда сделала паузу. – Но верю, что человеку такой храбрости и воинской выучки не составит труда добыть себе и то и другое.
Она еще раз поклонилась и села, давая знать присутствующим, что аудиенция закончена. Костя и Улугбек подхватили с двух сторон готового снова пасть на колени Горового и, кланяясь, покинули залу.
Уже в коридоре их догнал один из епископов, находившихся при Адельгейде.
Статный, с длинными усами и порубленным шрамами лицом, он явно не всю жизнь шел по иерархической лестнице служения Богу. Заслонив проход «полочанам», он оценивающе окинул взглядом приходящего в себя казака и что‑то тихо прошептал по‑итальянски.
– А? – не понял Горовой, к которому, по‑видимому, и были обращены произнесенные слова.
Церковник слегка поморщился, но перешел на корявый немецкий:
– Я есть епископ Коибри, Армульдо. Вы готовится к посвящению всю ночь… от… сейчас… прямо сейчас. Завтра посвящение… В рыцари только с чистым сердцем. – Епископ, неподобающе для своей речи, выругался. Необходимость подбирать слова вызывала в нем огромное раздражение, не сопоставимое с саном и окружением.
Все так же сквернословя, он рыкнул на русичей:
– Оставьте своего господина, я теперь буду его готовить… учить… наставлять! – Епископ принял остальных «полочан» за простых слуг воина, сопровождавших императрицу. – Пошли прочь!
Костя, насупившись, уже собрался объясниться с зарвавшимся рыцарем в сутане, но его локоть крепко прихватил Сомохов:
– Пойдемте, Костя. – Голос ученого подействовал на Малышева как ушат холодной воды. Казак понемногу приходил в себя, за его разум уже не надо было опасаться. – Тут и без нас справятся.
И уже тише Улугбек Карлович добавил:
– Нам только ссоры с местными священниками не хватало.
Костя скрипнул зубами, но подчинился. Поклонившись и оставив Горового на попечение чванливого епископа, по дороге прихватив Захара, взиравшего на происходившее чистым и наивным, не замутненным рассуждениями взором, они вышли из дома, отданного на время в распоряжение императрицы и баронессы.

9

Всю ночь Горовой провел коленопреклоненным в молитвах перед алтарем часовни монастыря Иоанна Крестителя, одной из старейших в Северной Италии. После ночной службы, на которой он присутствовал скорее в качестве простого наблюдателя, Тимофея оставили на ночь в святом месте одного: молиться и готовиться к важнейшему событию следующего дня. Наутро там же его должны были исповедовать и допустить до Святого причастия.
…Рыцарем не рождался никто. Даже король или император, родившись на свет владетельным сеньором, должен был заслужить право на золотые шпоры и перевязь. С малых лет мальчиков готовили к тому, чтобы когда‑нибудь на них возложат лезвие меча и торжественно произнесут слова посвящения. С трех лет дети начинали фехтовать, держаться на коне. Потом – искусство конного боя, битва щитовая в строю и один на один, владение копьем, булавой, длинным мечом, боевым молотом и секирой. Всему этому старались обучить вдали от мамкиного глаза, дабы чрезмерная забота не подточила мужеское начало, – оттого появился обычай отдавать детей на воспитание в оруженосцы. Даже термин такой прижился – «воспитанник». Когда‑то подобное практиковали скандинавы. Грозные викинги, отдавая своих наследников на воспитание соседу, выработали практику, по которой тот, кто берет чужого ребенка, становится в подчиненное положение по отношению к тому, чей это сын. В одиннадцатом веке до таких нюансов не доходили. Соседи просто поручали друг другу своих сыновей до достижения совершеннолетия, скрепляя союз, прекращая вражду или просто желая преподать наследнику школу жизни. Так что сын графа мог воспитываться простым рыцарем, а сын рыцаря – быть воспитанником самого короля.
Процедура получения рыцарского звания, долгожданная для многих, обставлялась самыми разными обычаями и процедурами. Через некоторые из них предстояло пройти подъесаулу, на старости лет удостоившемуся чести получить желанное для большинства благородных мужчин звание из рук княжны.
Конечно, в рыцари часто посвящали на поле боя, под впечатлением от произошедшего, вручая звание, как награду доблести. В таком случае достаточно было хлопнуть по плечу клинком в присутствии свидетелей и произнести слова посвящения. Но это происходило куда реже, чем хотелось бы молодым соискателям славы. Излишняя ретивость оруженосца в бою обычно оборачивалась смертью последнего, потому как рыцарь на то и рыцарь, что он и опытней, и физически сильней. Да и не след лезть желторотому поперед опытного бойца. Таким образом, большинство получало долгожданную награду уже в мирное время, пройдя весь путь обучения. Был и еще один важный фактор – финансовый. Самое главное препятствие для большинства претендентов на золотые шпоры состояло в том, что в рыцари было тяжело попасть без должного финансового обеспечения. Главное достояние и мерило достатка для рыцаря – конь. Причем это должен быть не обычный коняжка или ломовой битюг, а специально обученный, с младых лет холеный дестриер. Каждый экземпляр на счету – такой скакун в бою сам следит, чтобы под брюхо не подпустить врага, он мощнее и выше обычных лошадей, он обучен кусаться и топтать врагов, прибегать на свист, в бою управляется только коленями ездока. Дестриеров разводили в специальных конюшнях, обучали несколько лет и приучали к хозяину всю оставшуюся жизнь. И стоил такой конь часто больше, чем стадо коров. Таким образом, перед тем как посвящать в рыцари, считалось хорошим тоном, чтобы не выставить в плохом свете того, кому собираешься сделать добро, осведомляться заранее о достатке претендента.
Чтобы рыцарю не пришлось разъезжать по свету на крестьянском мерине, на смех каждому встречному, или и того хуже – ходить пешком, да еще в дерюге вместо кольчуги!
У Горового такая лошадь была, это уже знали в обители. Орлик был дорогим и хорошо обученным жеребцом лет пяти от роду. По стати и той злобе, которую он изливал на всех, кого не считал хозяином или другом, легко определялась его принадлежность к элитной породе.
С доспехами тоже было все в порядке.
В Европе кольчуга оставалась большой редкостью. В основном в качестве доспехов использовали бронзовые и стальные кирасы на манер римских, называемых тораксами. Такая же броня, но кожаная, используемая воинами победней, называлась лорикой. Искусство плетения кольчуги было почти полностью утрачено в темные века в германских странах, но сохранилось в скандинавских и на Руси, называемой чаще на скандинавский манер Гардарикой. Кольчуга была легче тяжелого цельного доспеха, проветривалась, гнулась и легко подгонялась под нового владельца или – под новые габариты хозяина. Кираса же делалась под определенные антропометрические данные, что с течением времени приводило к определенным неудобствам.
Проблема при изготовлении кольчуги была в том, что каждое кольцо выковывалось кузнецом вручную, а это занимало уйму времени. Немного проще было создать броню, у которой вместо колец в качестве наборных элементов использовались пластины или чешуйки, но такой доспех, опять же, весил значительно больше кольчуги и был более уязвим.
Цена брони, будь то кольчуга, пластинчатый доспех или кираса, была непомерно высокой для рядового обывателя. Таким образом, на трофейные кольчуги русичей большинство местных рыцарей поглядывало с завистью. У Горового же броня была практически полной. Для комплекта не хватало только шлема, которые делались всегда под заказчика, и нескольких копий для конного боя.
Не было ничего, что бы помешало претенденту, выбранному бывшей императрицей, а ныне княжной, начать процедуру подготовки к посвящению. Для начала – недельный, а то и месячный пост. Но в нынешней ситуации церковное окружение Адельгейды разрешило пренебречь этим пунктом. Затем – ночное бдение, молитвы, исповедь и благословение. Пока Горовой проходил эту часть своей подготовки, во дворе послушники из монастырской братии вытянули большую бадью для стирки и наполнили ее горячей водой.
К восходу солнца ко входу в часовню, где нес ночное бдение казак, собрались практически все свободные от службы гвардейцы и рыцари, состоявшие в свитах приехавших епископов. Каждая группка сдержано гомонила, обсуждая претендента, его достоинства, заслуги, происхождение. Перемыв косточки «полоцкому выскочке», удостоившемуся чести получить звание из рук пускай и бывшей, но все‑таки императрицы, острословы перескакивали на одежды и поведение благородного сословия, слухи и сплетни, которыми всегда полны дворы церковных и мирских владык.
Особняком держалась группа священнослужителей во главе с кардиналом в ярко‑красной мантии, окруживших кресло, в котором княжна и бывшая супруга германского государя ожидала начала церемонии.
Через час после рассвета ворота часовни открылись, и из них появился осунувшийся от недосыпания и волнения Горовой. Он был одет в длинный коричневый плащ с глубоким капюшоном, скрывавшим лицо. Появление русича было встречено громкими возгласами наиболее молодой части рыцарства и рядовых гвардейцев. Около десятка самых именитых из присутствующих воинов подошли и стали у бадьи, к которой монахи подвели уставшего Тимофея Михайловича. Под взглядами собравшихся его заставили залезть в остывшую уже воду, и под все те же возгласы рыцарства тщательно, с золой и конскими скребками, отмыли посвящаемого. Мыли казака, не снимая с него верхней одежды. После такой ванны его окружили несколько монахов с холстинами и, прикрыв от окружающих своеобразными занавесками, споро переодели в чистые одежды: простую некрашеную рубаху и шерстяные штаны‑бре. После чего претендент под песнопения певчих, выстроившихся у входа в обитель, прошел к поднявшемуся и ожидающему его кардиналу Гвидорно. Шествовал он под аркой из десятков обнаженных мечей, которые держали рыцари, устроившие узкий коридор до расстеленного на земле ковра.
Там с мечом в руках стоял кардинал.
В самом дальнем углу двора собрались челядь и рядовые монахи. Во времена дефицита любых зрелищ весть о том, что в обители будет проходить посвящение в рыцари, произвела настоящий фурор. Любопытные толпились даже в монастырском саду и у ворот, откуда их отгоняли папские гвардейцы. У входа на кухню примостились Улугбек, все еще хромавший Грицько и Захар. Костя, названный будущим оруженосцем новоиспеченного рыцаря, находился недалеко от кардинала с доспехами подъесаула. Захар держал за повод оседланного Орлика, которого решили поставить подальше от толпы из‑за буйного характера жеребца, норовившего хватануть зубами любого незнакомца. Трофейный конь признавал только самого подъесаула и Захара, который много времени в походе проводил рядом с казаком и к запаху которого конь уже привык.
Горовой в новых чистых одеждах взошел на ковер и стал перед кардиналом. Все утро помимо молитв и исповеди он посвятил тому, чтобы выучить слова и порядок процедуры посвящения, в премудрости которого его милостиво вводил епископ Коибри Армульдо.
Едва посвящаемый ступил на ковер, умолкли крики воинов, шум простонародья и пение мальчиков церковного хора. В наступившей тишине он, как и учили, поклонился собравшимся священнослужителям, затем – сидевшей княжне, потом – стоявшим особняком рыцарям. После чего к нему подбежал Малышев. С помощью новоиспеченного оруженосца и под присмотром Армульдо Горовой облачился в свои доспехи, подпоясался. После этого ковер покинули все, кроме самого посвящаемого и кардинала Гвидорно.
Казака слегка трясло. Такое случалось и раньше, когда ему вручали первый крест на плацу перед всем полком. Вручал светлейший князь в окружении генералов и незнакомых полковников. Тогда храбрый казак чуть не грохнулся в обморок. В похожем состоянии он был и сейчас. Преодолев начинавшееся заикание, Тимофей медленно опустился на колени, осенив себя крестом на латинский (католический) манер – с этим здесь было строго. Отстаивать обычаи православия Горовой не решился, здраво рассудив, что Богу, в общем‑то, все равно, как христианин будет креститься. Под взглядом кардинала он начал выговаривать слова клятвы. Малознакомые слова чужой речи, слетая с языка, причудливым образом трансформировали окружающую Тимофея действительность, вызывая в мозгу бравого казака воспоминания о дне встречи с августейшим членом царской семьи. Лицо кардинала в глазах подъесаула стало расплываться, приобретая черты сиятельного князя. Почувствовав, что начинает «млеть», казак усилием воли постарался сосредоточиться на словах клятвы, четко и громко выговаривая заученные слова.
– Что бормочет‑то? – Малышева, после того как его роль была выполнена, оттеснили к остальным «полочанам», и ему было плохо слышно, что говорит Горовой. Он понимал отдельные слова, но смысл предложений в целом не улавливал, несмотря на то что клятву Тимофей произносил на немецком языке.
Улугбек Карлович тихонько ответил:
– Да так… Клянется защищать веру, не щадя жизни. Быть опорой вдов, заступником сирот и спасителем угнетенных…
Костя усмехнулся:
– Ну, прям комсомол, мать его!
На него зашикали стоявшие рядом монахи, а один из стражников даже недвусмысленно положил руку на рукоять меча, и русич понял, что смешки и отпускание реплик во время торжественных мероприятий здесь не приветствуются.
Горовой меж тем закончил с клятвой и склонил голову. Кардинал кивнул. Из‑за его спины молодой послушник поднес блюдо, на котором лежали аккуратно разложенные регалии будущего защитника обездоленных: золоченые шпоры, перевязь и меч. Второй послушник поднес чашу со святой водой.
Под вновь зазвучавшие церковные пения Гвидорно медленно прочел слова молитвы, после чего обмакнул пальцы в святую воду и начертал знак креста на рукояти меча, шпорах и перевязи. Древняя латынь звучала торжественно… Малышев, редко посещавший церковь, буквально кожей ощутил, как от незнакомых ритмов фраз, произнесенных этим небольшим священником в красной мантии, у него в груди заворочалось что‑то давно забытое, а по спине как будто полилась теплая вода. Как в детстве… Что‑то мягкое и нежное защемило в сердце. Захотелось смеяться, как после удачного косячка. Против воли, нарушая торжественность ситуации, он заулыбался, но вскоре заметил, что практически все кругом тоже не могут сдержать умильных улыбок. Будто не на коленопреклоненного воина смотрят, а на двухмесячное дитя.
– Благодать… – шепнул сбоку Захар. Костя растерянно кивнул. Именно то слово.
От кардинала, от Горового, от часовни буквально струились потоки мягкой энергии, наполняя душу радостью и миром. Очень хотелось подпеть певчим, выводящим торжественный и красивый псалом, но Малышев не знал ни единого слова из этой молитвы.
«Надо будет выучить… И в церковь, костел то есть, почаще ходить», – мелькнула здравая мысль.
Он перекрестился….
Кардинал отдал благословленный меч коленопреклоненному казаку и торжественно повязал перевязь на его шее, как символ его будущей службы богоугодным делам и интересам церкви. После чего прочитал над ним молитву и дал свое благословение.
Теперь настала очередь княжны. В своем самом лучшем платье из красного бархата с золотым шитьем, увитая нитями драгоценного жемчуга и каменьями, она казалась настоящей императрицей. Торжественно приняв из рук все еще стоящего на коленях Горового его же меч, она выслушала слова новой присяги. На ломаной латыни, заученной от Армульдо, казак клялся быть верным рыцарству и своему сеньору, то есть – сеньоре, чтить ее интересы как свои, защищать ее жизнь, добро и земли, не щадя ни себя, ни своего имущества.
С милостивой улыбкой Адельгейда подняла меч. Может, потому, что для хрупкой женщины это было слишком тяжелое оружие, а может, кардинал решил придать вес словам разведенной царственной особы, но, подступив сбоку, Гвидорно положил свои руки поверх рук княжны, обхватив рукоять меча совместно с Адельгейдой. Та благодарно кивнула.
Громко и четко выговаривая слова, она объявила, что отныне воин Тимофей, сын Михаила, из города Полоцка является рыцарем христианским Тимо из Полоцка, «во имя Бога, святого Михаила и святого Георгия». После чего с помощью кардинала нанесла казаку два символических удара «коле» по плечам мечом.
– Вручаю тебе этот меч, сеньор рыцарь! – Кардинал, выполнив свою часть, отступил, и княжна стояла перед подъесаулом одна. – Будьте его достойны!
Ответом ей кроме слов благодарности со стороны Горового был рев торжествующих рыцарей и даже некоторых послушников и монахов. Под этот несмолкаемый шум, Тимофей Михайлович Горовой, подъесаул Кубанского войска, ныне посвященный рыцарь Тимо из Полоцка, сел на коня верхом, принял из рук Захара и Кости щит и копье и медленно поднял полученное оружие над головой.
Двор ответил еще одним торжествующим ревом. Одним христианским рыцарем на земле стало больше.

10

Во время небольшого пира, устроенного обителью для новопосвященного рыцаря, Горовой как равный сидел среди «благородной» части собрания, смущаясь непонятных ему шуток и веселого поведения окружающих. Несмотря на то что многие из пирующих были облачены в церковные одежды, вели они себя практически так же, как и феодалы в замке у Генриха IV: пили, жрали, ругались и горланили песни. Разве что прислуживали за столом не разбитные девки, а послушники, да свалившихся под стол было немного меньше.
Меню оказалось достаточно скромным: преобладали рыбные блюда, и на столе была даже каша, которую придворные императора считали едой для крестьян. Маленькие жареные клецки с сыром в луковой подливке, тонко нарезанные ломтики теста – что‑то вроде лапши, проваренные с кореньями и подававшиеся под густой мясной подливкой, фаршированная рыба под кислым соусом, маринованный лук и тонко нарезанные копчености, считавшиеся большим деликатесом, – все это уплеталось под кислое вино и веселую беседу… Пока количество вина не превысило норму, после которой вместо разговоров «об жисть» за столом зазвучали песни и ругань.
К чести священнослужителей, иерархи церкви покинули праздник еще в середине, сославшись на обеты и собственное здоровье. В конце застолья в зале остались только рыцари из окружения епископов, громко славившие новоприобретенного товарища, и несколько омирщвленных епископов, вроде церковника‑рыцаря Коибри Армульдо, которые по складу жизни были больше воинами, чем священниками. Они даже участвовали в битвах, иногда, правда, заменяя меч и копье на шестопер и боевой молот, «дабы не проливать кровь врага».
Церковь смотрела на такое поведение своих сынов сквозь пальцы, пока последние направляли рыцарские замашки на защиту ее интересов и не проявляли открытого пренебрежения к ее законам. Такие «священники» водили собственные армии на помощь христианам Испании, понемногу освобождая Пиренейский полуостров от гнета мусульман, длившегося без малого четыреста лет и получившего впоследствии название Реконкиста, участвовали в войнах с германским императором, занимались переговорами и выкупом пленных христиан у исламских владык. В то время главным авторитетом в церковной среде на почве борьбы с неверными был епископ из города Пюи Адемар, завоевавший славу себе и своему «разбрызгивателю святой воды», как он звал свой боевой цеп, на полях Леона и Кастилии.
– А что, казаче, мне сейчас как оруженосцу за твоим столом прислуживать, так, что ли? – Малышев наконец‑то пробился к захмелевшему казаку и задал давно запавший в душу вопрос. – Может, и до сортиру вас, ясновельможный пан, велите носить?
То, что в сознании местного населения один из товарищей теперь поднялся по иерархической лестнице на более высокую ступень, сильно беспокоило Малышева. Как же так? Он здесь самый продвинутый, хотя бы в отношении времени, из которого попал сюда, а в рыцари первым вылез Горовой! С другой стороны, хорошо, что его хоть не в сервы записали, а то бы копал сейчас репу и вшей вычесывал.
Тимофей Михайлович повел плечами. Новое свое положение он понимал слабо, но методом аналогий пришел к умозаключению, что если все рыцари – люди военные, то его, как‑никак, скорее всего, произвели в офицеры. Теперь оставалось понять: нынешнее звание выше или ниже тамошнего, есаульского? А если он теперь из офицеров, то где его рота? Вокруг только пьяные хари, лопочущие даже не на немецком, который он уже начал понемногу понимать, а на какой‑то тарабарщине латинской. Горовой повернулся к хмельному Косте, покачивавшемуся около его скамьи. «Вот, еще и этот нажрался!» – лениво подумал подъесаул.
– Иди ты, Костик, водички попей, да охолонись малость, – тихо прошептал казак. – Мне с твоего услужения, как собаке с лишней блохи, – ни пользы, ни заразы.
Костя тупо икнул.
– А что я в офицерье местное выбился, так то до головы не бери. – Казак доверительно подмигнул и крутанул ус. – Даст Бог, через годок все вы там будете. Разе шо Улугбек Карлович до военного дела незручный. Так он и в других академиях учился, знамо дело, толк все равно выйдет!
Казак похлопал по плечу набычившегося фотографа.
– А зараз гуляй, хлопче, а то вон как надулся – все жилы бачно! Гуляй, не злуйся, буде у тебя у хате свято.
Все это было сказано таким миролюбивым тоном, что обижаться было просто невозможно. Даже в пьяном состоянии не было к чему придраться. И то, что Горовой понимает чувства его, да и то, что, став рыцарем, не загордился казак, вызвало такую волну умиления у Малышева, что он тут же полез лобызаться с подъесаулом. За это дело рыцарь даже жбанок вина раздавил со своим новым оруженосцем. Тут праздник для Малышева закончился. Захар и Улугбек аккуратно оттянули его в отведенную им комнату и оставили спать.
Веселье продолжалось почти до самого утра. Тех, кто уже не мог стоять на ногах, включая все‑таки захмелевшего виновника торжества, перенесли в свободные кельи в жилой части обители.

11

На рассвете в келью Горового постучали. Какой‑то очень смелый человек забарабанил в дверь рыцаря Тимо из Полоцка.
Когда Тимофей Михайлович, сдерживая ругань, открыл дверь, то увидел стоявшего на пороге опухшего Малышева. Костя был изрядно помят, здорово качался и слегка дрожал. Утренний ли это озноб или похмельный синдром, Горовой выяснять не стал.
– Ну? – Ни ругать, ни бить того, кто приперся будить его в такую рань, Горовой не стал.
Костя по‑детски шмыгнул носом.
– Ты это, Михалыч… Не обижайся на меня, ладно? – Он потер свекольного цвета опухшую физиономию. – Я тут перебрал слегка, ну и того… вихлянуло маленько…
Тимофей Михайлович вздохнул – вот вечно так с этими молокососами. Нажрутся, поругаются, а потом кто извиняться, кто стреляться.
– Да ладно, Костик, иди, поспи, нечего там вспоминать.
Лицо еще не протрезвевшего до конца фотографа просветлело.
– Так что – забыто? А, друже?
Горовой махнул рукой:
– Да и не было ничего, иди выспись, оруженосец. Тебе еще Орлика чистить поутру.
Малышев хмыкнул. На душе стало легче.
– Да чего уже там. Почищу как‑нибудь.
Горовой закрыл за фотографом дверь. Вот вечно так. Наворотят, потом страдают. Интеллигенция, одним словом!
…К обеду Адельгейда вызвала к себе Горового и Улугбека Карловича. Остальных «полочан» пришедшая монахиня не упомянула, так что и Костя, и Захар остались в странноприимной зале обители.
В отличие от вчерашнего вечера, бывшая императрица облачена была в «домашнее». Скромное бордовое сюрко, одинаково популярное и у мужчин и у женщин, с короткими рукавами выглядело неярко, но, чтобы подчеркнуть свое происхождение, теперь княжна украсила себя ожерельем с яркими рубинами и золотым обручьем в форме искусно переплетенных змей. Гостей она принимала с своем новом временном пристанище. В главной зале маленького домика, отданного под нужды высокой гостьи, Адельгейда устроила светский будуар. Здесь толпились желавшие приобщиться к свету знатности рыцари, двое иерархов, даже один кардинал. Посреди всей этой кутерьмы, расточая улыбки и остроты, находились хозяйки: княжна Евпраксия‑Адельгейда и ее воспитанница баронесса Иоланта Ги, или, как она любила себя величать на франконский манер, баронесса де Ги.
– Садитесь, герр рыцарь, не пристало вам стоять как нашкодившему сорванцу, – пригласила бывшая императрица Горового. Стоявшая за спиной молчаливая монашка с глухим капюшоном только недовольно поджала губы. Приставленная к взбалмошной беглянке для соблюдения приличий, она еще в первый час их совместного пребывания попробовала обуздать скверный характер своей подопечной. Но там, где не смог добиться успеха германский государь, монашка и подавно не имела никаких шансов. Получив словесный отлуп, она теперь могла только мимикой осуждать поведение будущей венценосной послушницы, но в открытую полемику больше не ввязывалась.
– Познакомьтесь, это преподобная Броамульда, настоятельница монашеской обители, где мне предстоит провести какую‑то часть жизни. – Голос княжны слегка дрогнул. – Но мне ли пенять на Божий промысел? Я в окружении друзей, обитель будет рядом с майоратом моей лучшей подруги. Вот, и оставшиеся грехи я уж как‑нибудь замолю…
Княжна перевела дух.
– Завтра светлейший понтифик Урбан Второй отбывает со двором в Пюи к епископу Адемару. – Она поправила выбившийся из‑под чепца локон. – А я, соответственно, с баронессой отъезжаю на новое местожительство…
Адельгейда слегка напряглась и сказала собственно то, ради чего и позвала с утра новоиспеченного рыцаря.
– Я знаю, что у вас есть свои планы. Вы прибыли издалека и собираетесь ехать еще дальше. Но я прошу вас сопроводить меня и баронессу. – Она слегка поклонилась. – Я могла бы потребовать этого, как ваш сеньор… Тем не менее я всего лишь прошу вас. Со мной будет охрана из папских гвардейцев, однако я бы хотела видеть рядом тех, кому доверяю полностью. Вас, герр рыцарь. Вас и ваших товарищей.
Улугбек Карлович поклонился, но не успел он и рот открыть, как казак бухнулся на колени. Сурового подъесаула, а нынче рыцаря Тимо из Полоцка, разрывали противоречивые чувства.
– Да я за вас, матушка, да порву всех на веник! – наконец выдохнул он.
Княжна улыбнулась:
– Нет. Никого рвать не надо. Только проводить меня и баронессу. Думаю, это не займет много времени.
Улугбеку осталось только кивнуть. Решение было принято без его участия.

12
Окрестности Иерусалима. 1095 год

В небольшой церкви уже немолодой, маленького роста человек устало опустился на колени перед сложенным из каменных плит невысоким постаментом. Служба уже окончилась, немногочисленные паломники, из числа приехавших раньше, замолив грехи и прикоснувшись к святыне, ушли дальше по своему пути, кто к Иордану, кто и к Голгофе. Но старик шел к своей цели в одиночку, без сопровождения воинственной хорасанской кавалерии, выделявшейся для охраны паломников шейхом Илази, сыном достойного Уртука ибн Ахсаби, да пребудет он в покое, иерусалимского наместника. Он шел один, пришел к своей цели в одиночку, и идти дальше ему было некуда.
Старик молился истово, долго шевеля потрескавшимися губами и выговаривая каждое слово, время от времени клал земные поклоны, прикладываясь обожженным лбом к прохладному камню пола. Солнце немилосердно спалило всю землю вокруг храма, раскалив белый сухой песок до состояния сковороды, но босые пятки путешественника во время его похода никогда не замечали этого. Теперь же пол церкви приятно холодил тело, заставляя его впадать в состояние послеполуденной неги и рождая в голове причудливые образы, способные оказаться как виденьями Божьими, так и просто фрагментами сна.
Старый шерстяной плащ, подпоясанный веревкой, прохудившиеся штаны, холщовая рубаха. Озверелые разбойники‑бедуины, обыкновенно не пропускавшие ни одного паломника без мзды, не покусились на такой трофей. Старик шел к своей цели больше четырех лет, пешком пройдя весь путь от родного Амьена до Святого града, через земли германцев, булгар, прошагав Восточную империю и наделы бесчисленных сельджукских беев. Теперь его поход был закончен. И тело, не знавшее покоя уже много лет, запруживало чувство выполненного долга, столь сладкое, как может быть только прохладный шербет в июльскую жару.
Старик молился. Его сердце пело осанну, душа трепетала. Постепенно окружавшая прохлада обволокла его члены приятной негой, как мягкие волны родной речки принимают в свое лоно усталое тело путника. Он не любил мыться или купаться в речках и озерах. Посвятив большую часть своей жизни богоугодному отшельничеству, на старости лет паломник добился почетного прозвища Пустынник. Некоторые называли его Отшельник, но самому старику больше нравилось прозвище Пустынник. Он предпочитал его даже больше, чем свое нареченное имя Петр.
Вечер за воротами храма нехотя уступил ночи, и багровое, будто выкупанное в крови, солнце послушно отдало небосвод яркому, игрушечному месяцу, освещавшему окрестности Благословенного города не хуже своего старшего собрата. Усталый служка прикорнул в закутке у двери храма. Ворота церкви никогда не запирались, но устав требовал постоянного присутствия кого‑нибудь из клира в храме. Служка, разморенный дневной жарой и ослабленный постом, просто не мог бороться с подступившей, расслаблявшей тело прохладой. Тем более что бояться было нечего. Убранство храма было более чем скромным, чтобы не вводить в соблазн полудиких берберов, почитавших пророка Иссу, но не считавших зазорным разорять храмы, посвященные ему. Днем никто из них, конечно, не станет ничего делать, опасаясь мести всемогущего шаха, но ночью все волки серы, а каждый грабитель – дикий бедуин, на которых списывали все грабежи и разорения. Все ценное в храме на ночь убиралось в закрестье.
Один перед алтарем, старик на мгновение смежил веки. Тело, высушенное солнцем, воздержанием и долгими пешими переходами, послушно прильнуло к полу. Руки привычно разошлись в стороны. Так он мог лежать часами, стремясь обрести единение с Богом… с собой… Старик молился.
Служка уже спал, а игривый месяц давно предпочел сон неблагодарному делу освещения пустых улиц, когда веки впавшего в священный экстаз паломника затрепетали. Это было то странное состояние, которое тяжело представить, если сам не ощущал его, – смесь единения с миром и озарения абсолютным знанием, – состояние, которое хочется сохранить в сердце и нести остальным…
Старик очнулся. Он очнулся, хотя твердо знал, что его тело сейчас спит.
В храме было светло. Мягкие лучи, похожие на лунные, томно обволакивали все вокруг, проникая в каждый закуток, играя бликами на окладах икон.
Взор паломника был устремлен не на это… Напротив него на самом каменном постаменте сидел седовласый пожилой человек. Если бы не горделивая, уверенная осанка незнакомца, Петр причислил бы его к старикам, но странный человек не был похож на тех, чей конец уже близок.
– Ты кто? – тихо вопросил Пустынник и сам испугался своего вопроса.
Вопрошаемый улыбнулся. Улыбка была доброй. В груди паломника шевельнулось давно забытое ощущение – так же на него в свое время смотрел отец, когда маленький Петр, играя, ковырялся в земле.
– Отец?
Улыбка седовласого человека стала шире. Губы его шевельнулись, и Петр услышал.
– Ты шел ко мне столько лет и не узнал меня? – В вопросе не было сарказма, только констатация.
Петр попробовал вскочить, но ноги, такие послушные недавно, не смогли сделать и шага. Усилием он повернул голову и увидел… себя, лежавшего у алтаря.
– Боже? Господи! Я…
Седовласый улыбнулся и покачал головой:
– Тихо, тихо, Петр. Не спеши…
Он медленно встал и подошел к распростертой ниц фигуре отшельника.
– Когда придет твое время, ты сам мне все расскажешь… Но только тогда, а сейчас, – седовласый сделал паузу, – сейчас слушай.
Отшельник замер. Образы, обрывки мыслей кружились в голове, причудливым хороводом меняя реальность.
Убеленный сединами незнакомец продолжил:
– Придет время, и ты присоединишься ко мне… Но сейчас, Петр, ты нужен мне здесь.
Старик выдавил:
– Я слушаю, Господи.
Тот задумался, оценивая склоненного паломника из далекой земли.
– Я хочу, чтобы ты завтра поутру ушел из города. Ты пойдешь к Акре. Явишься туда за неделю. Через семь дней из гавани отходит венецианский корабль. Называется «Звезда». На нем для тебя куплено место, лишь скажешь шкиперу, что ты Петр. Ты сядешь на корабль и через две недели будешь в Венеции. Оттуда ты последуешь в город Пюи. Это в Германии. Найдешь там и поговоришь с одним моим человеком. Ты слышишь меня?
Петр кивнул:
– Да, Господи!
– Слушай дальше. Этого человека зовут Урбан. Он – глава Католической церкви. Передашь ему письмо, которое поутру будет у настоятеля этого храма. Я ясно говорю?
Старик прошептал:
– Да, Господи!
Седовласый улыбнулся:
– Умница! И запомни, ты должен успеть до конца июля! Ты сумеешь?
В глазах его собеседника заплясал давно угасший огонь.
– Я сумею, Господи! Я все сумею!
В ответ он получил широкую улыбку.
– Вот и хорошо! – Просвечивающаяся рука слегка стукнула все так же коленопреклоненного паломника кончиком пальца по лбу. – А теперь спи! Тебе понадобятся силы.
Петр улыбнулся в ответ…
Наутро изумленный настоятель храма передал странному оборванцу с горящими глазами невесть как оказавшийся пакет, который настоятель нашел, проснувшись, на своей подушке. Не меньше был удивлен и хозяин судна, когда вместо купца или богатого паломника на борт судна поднялся бормотавший молитвы нищий.
Через день судно уже летело под всеми парусами в сторону Италии. А на носу его тихо молился старый, одетый в лохматый шерстяной плащ, подпоясанный одной веревкой старик с горящими глазами.

Глава 4

1

Улочки Милана никогда не бывают пустыми. Может, в каком маленьком городке под утро и случаются такие моменты, когда город замирает в абсолютной тишине. Может, и есть такие города. Может, даже есть такие города в благословенной Италии. Но это не про Милан. Здесь всегда – шум, возня, повозки, мусор и вонь нечистот.
Такие мысли роились в голове одинокого всадника, пробиравшегося по изогнутой улочке в нижнем городе. Все состоятельные семьи на лето убирались из этой клоаки за город, на маленькие виллы, а кто побогаче, то и к ласковому морю. Только этот упрямец сидит в городе сиднем. Вот и тащись…
Ближе к центру улочка слегка расширилась. Кварталы купцов начали сменять палаццо знати, и лошадь одинокого всадника перешла на легкую рысь. За полчаса он даже встретил двух муниципальных мусорщиков, чистивших заполненные водосливы. Еще через десять минут его остановил ретивый патруль городской стражи, но, проверив подорожную, капрал пожелал счастливого пути и отпустил путника.
Спустя короткое время всадник остановил лошадь у черного входа белоснежного, еще римской постройки, двухэтажного дворца. Как и было условлено, всадник трижды ударил в запертую дверь, подождал, ударил дважды, снова подождал и ударил один раз.
С той стороны ждали. Дверь неслышно отворилась на смазанных петлях. На пороге выросла здоровенная фигура. После молчаливого изучения гостя страж двери жестом пригласил входить.
Через десяток коридоров и три проверки, оставшись без оружия, ремня, шнурков и перевязи, путник вошел в небольшую залу. Высокий камин, облицованный цветными керамическими плитками с лепными сценками, широкий мягкий персидский ковер, мебель сандалового дерева, узкие, забранные в венецианские свинцовые переплеты окна со стеклянной мозаикой – все выдавало в обитателе этой комнаты одного из тех, кого принято причислять к сливкам общества.
Высокий лысый шестидесятилетний мужчина при виде вошедшего гостя только небрежно поправил полы одежды. Несмотря на две жаровни на высоких ножках, от которых по комнате волнами расплывался жар, и пылавший углями камин, мужчина мерз. Когда‑то крепкое горячее тело ныне не могли согреть ни вино, ни огонь костра. Он кутался в длинный нарядный пелиссон, подбитый дорогими гардариканскими мехами. Иссушенные костлявые пальцы нервно теребили край яркой золотистой скатерти, покрывавшей низкий столик. На столешнице, скрадывая ожидание хозяина, стояла высокая восточная курительница, называвшаяся еще кальяном.
Вошедшему человеку не дали представиться.
– Принес? – спросил хозяин дрожащим от слабости голосом.
– Как вы и просили. – Гость скинул капюшон, и миндалевидные раскосые глаза сверкнули в отблесках алых углей камина.
Хозяин дворца требовательно замахал руками:
– Давай‑давай же, искуситель! – Он даже рванулся к нарочито не торопившемуся посланнику. – Я уже не могу ждать.
Прибывший быстро достал из походной сумы небольшой сверток, который тут же выхватили у него из рук. Владелец дома буквально разорвал плотную холщовую упаковку, зубами отгрыз пергамент и засыпал содержимое пакета в кальян. Через минуту первые кольца дыма с характерным запахом поползли под потолок комнаты.
– Как я устал, – медленно и лениво прошептал обладатель шикарного пелиссона, выпуская очередной клуб дыма. – Ты должен был приехать еще неделю назад.
– Я задержался. Очень сожалею. – В голосе приехавшего гонца не было раскаяния ни на грош.
– Ладно уж.
Вошедший присел на свободное кресло, подвинул к себе стоявший на столике поднос с целиком зажаренной уткой и налил вина. Глаза хозяина дома начали медленно стекленеть.
– Я к вам с одним важным делом, мастер.
Усилием воли тот, к кому обращался вошедший, поднял глаза.
– У мастера Севера не получилось выполнить одно важное задание. Боюсь, тяжесть его теперь падет на вас.
Итальянец лениво выдохнул:
– Завтра, дорогой друг, все – завтра. Сегодня я уже занят…
Гонец усмехнулся и принялся за утиную грудку.

2

Наутро двор понтифика и вся курия отбыли в городок Пюи, расположенный по ту сторону Альп, где Урбана должен был встретить верный друг и соратник епископ Адемар Монтейльский. Епископ был из южной знати, посвятил большую часть жизни делу укрепления церкви, в том числе и своим мечом. Армия, вернее сказать, отряд этого священнослужителя воевал на землях Кастилии и Леона, много лет помогая испанским христианам в их борьбе с мавританскими соседями. Он считался одним из главных знатоков мусульманского военного искусства. Но основной причиной визита понтифика было то, что Адемар являлся одним из немногих христианских воителей, кто в последнее время посетил Святую Землю. Восемь лет назад он совершил паломничество в Иерусалим. С тех пор равновесие сил в Азии немного сдвинулось, но специфику предстоявшего похода мог описать только он.
Для помощи басилевсу Урбан II планировал привлечь часть итальянских рыцарей и верных Риму сицилийских норманн. Если при этом к походу присоединится часть франков и бургундцев, то армия христиан может достичь десяти тысяч человек. А это уже внушительная сила, по меркам Европы.
Если Урбан за что‑то брался, то делал это качественно. Для агитации французов папа со свитой планировал после Пюи снова двинуться на юг и встретиться с графом Раймундом Тулузским, жившим в Комта Венессин, на берегах Роны. Потом Урбан II отправится в Клюни, где и будет выработан порядок ведения похода, его маршрут и сроки.
Это надлежало сделать до осеннего сбора урожая, потому все делали без малейшего промедления. Еще в четыре утра начали грузиться на повозки первые сундуки, а к полудню в Пьяченце уже не осталось никого из свиты римского понтифика.
Бывшей германской императрице, в отличие от главы католического мира, спешить было некуда. До полудня княжна хандрила и валялась в постели. После продолжительного позднего завтрака она решила лично проследить, как пакуют ее багаж, состоявший к окончанию бегства из двух баулов и небольшого сундучка, а к моменту выезда из Пьяченцы разросшегося до шести больших сундуков и четырех кожаных баулов. Процесс упаковки гардероба занял остаток дня. Ввиду приближавшейся ночи решено было отбыть из гостеприимной Пьяченцы на следующее утро.
Однако и на следующий день выбраться из ворот обители удалось только к обеду.
Впереди ехали четверо приданных для охраны гвардейцев в дорожной одежде, то есть без кирас, шлемов, но с мечами на поясе. Все четверо были из сицилийских норманн – крепкие, суровые бородачи. Затем – крытая повозка, запряженная четверкой лошадей. В этом своеобразном доме на колесах размещались сама княжна, баронесса, две монахини и мать‑настоятельница. На козлах сидел оправившийся от ран Грицько. Возле повозки ехал командир гвардейцев рыцарь Кармине Паскариелло из свиты папы, новоположенный рыцарь Тимо, его оруженосец Костя, ученый человек Улугбек и не то слуга, не то великовозрастный паж Захар. Замыкали процессию двое гвардейцев, оруженосец итальянца по имени Марко и двое слуг с гужевыми лошадьми, которые везли для путешественников запас провизии и пару бочонков с вином, дегустацией которого Кармине занимался все свободное время.
Впереди было путешествие, которое даже в самые слякотные недели апреля не должно была занять более семи дней. Паскариелло убеждал, что сумеет справиться за три дня.
К вечеру кавалькада выбирала для ночлега одну из бесчисленных маленьких деревушек с обязательным постоялым двором, а днем делала привалы на свежем воздухе, поедая разогретые блюда, взятые с собой на все в тех же постоялых дворах. Ранняя весна с ее слякотью и бездорожьем, на счастье путников, уже прошла. Теперь же старые римские дороги, изредка ремонтируемые местными общинами, находились практически в идеальном состоянии.
На четвертый день путешествия отряд добрался до небольшого села Дерепиньяни, около которого и раскинулась территория общины Святой Марии Магдалены.
Прощание Адельгейды и маленькой Иоланты было долгим, слезливым и полным обещаний и клятв. О содержании разговора остальные путешественники могли только догадываться. Но плач и горячая речь были слышны и за пределами повозки.
Перед тем как за ее спиной закрылись стены обители, бывшая императрица подозвала к себе «своего» рыцаря. Тимофей Михайлович, для которого Адельгейда (после объяснений Улугбека Карловича) навсегда осталась светлейшей княжной, быстро слез с лошади и подошел к стоявшей на пороге обители венценосной послушнице и рыдавшей на ее плече подруге, баронессе де Ги.
– Славный рыцарь, – начала свою короткую речь дочь Всеволода Старого. По мере сил она старалась сдерживать рвавшийся наружу плач. – Славный воин. На протяжении последних недель ты доказал, что достоин своего нового звания.
Адельгейда вздохнула.
– Я уже думала, что не обременю тебя еще одной просьбой, но иногда судьба выше желаний смертных. – Бывшая императрица патетически вздернула подбородок и скрестила на груди руки. – Своим последним приказом я, твой сеньор, требую… хотя нет, прошу тебя, рыцарь, сопроводить и оберегать мою подругу, баронессу де Ги, до ее владений. А также проследить, чтобы при вхождении в права сюзерена не пострадали ее интересы.
Девушка тихо добавила уже неофициальным тоном:
– После этого я освобождаю вас от вассальной присяги мне. Спасибо вам за ту помощь, что вы и ваши товарищи мне оказали. И… можете быть свободны. – Помедлив, она добавила: – Не думаю, что моя просьба займет у вас много времени.
Казак поклонился:
– Усе зроблю як надо, ваше величество. Костьми лягу!
Адельгейда усмехнулась:
– Спасибо вам… И не надо костьми. Надеюсь, мы с вами еще как‑нибудь встретимся.
Через минуту ворота за бывшей императрицей Германской империи закрылись. Постояв минуту, кавалькада повернула назад.
После того как венценосная послушница и монахини добрались до обители, гвардейцы и рыцарь Паскариелло отбыли в сторону Альп, спеша догнать свиту понтифика, а «полочане», Грицько и Иоланта де Ги двинулись в сторону побережья. Городок Ги, давший название майорату отца баронессы, находился примерно в двух днях пути от обители.

3

В долинах Италии царил май. Солнце, достаточно высокое, чтобы прогреть землю, но еще не ставшее безжалостным полуденным убийцей, щедро одаривало каждый квадратный дюйм благословенных полей и лугов, еще помнивших легионы Цезаря и орды вестготов. То тут, то там по пути конного эскорта встречались сохранившие колорит и неповторимость деревушки с их незабываемым очарованием старины. От величественных храмов Рима осталось уже не так много: лишь тонкие арки акведуков, облицованные резным мрамором фонтаны, каменная и кирпичная плитка мостовых – все это говорило о той истории, которую многие в этой стране стремились побыстрее забыть. Так же как их знаменитые предки выстраивали храмы и капища, средневековые ваятели стремились затмить прошлое новоделами. На заросшие лозой искусные барельефы нимф и сатиров смотрели со своих постаментов полными скорби глазами святые угодники. Напротив полуразрушенных храмов Афины и Аполлона высились купола соборов и церквей, на постройку которых часто уходил камень, выломанный из основания этих самых языческих храмов. В кустах шиповника у дороги можно было рассмотреть смутные силуэты языческих капищ, стыдливо замаскированных под дорожные часовни.
В коротком марш‑броске от Альп до Пьяченцы, когда русичи в основном передвигались по ночам и вдали от населенных пунктов, лицезреть эту красоту у них не было ни возможности, ни сил. Зато сейчас, получив временную передышку, путешественники сполна наслаждались солнечной погодой и красотами окружавшего их мира.
Во время поездки Улугбек Карлович по мере сил делился своими знаниями, порой вызывая удивление и дополнительные вопросы даже у представительницы местного населения.
В течение двух дней путники проследовали через четыре небольшие деревушки и два городка. Грамота, подписанная папой, открывала любые ворота и отменяла необходимость оплачивать порой весьма ощутимые взносы за право проезда. Впрочем, стража, состоявшая по большей части из жителей этих же населенных пунктов, не сильно‑то и требовала мыт с пятерки вооруженных всадников с рыцарем во главе, сопровождавших даму явно благородного происхождения.
Баронесса, после некоторого раздумья, предложила своим спутникам отдохнуть как следует в ее замке до тех пор, пока господа купцы сами не определятся, куда они направятся далее. По ее мнению, такая передышка пойдет им на пользу после утомительного рейда из далекой Гардарики до центра мира. Да и присутствие пятерки (кроме «полочан» приглашение относилась и к хмурому Грицько) таких славных воинов в гарнизоне замка поможет в первое время новой хозяйке освоиться в родной вотчине.
Пока наследница майората находилась при дворе германского императора, ее замок, кроме благородного Артуро, старого соратника отца, охраняла суровая репутация Генриха. Германец всегда платил своим врагам по счетам и любил обижаться по любому поводу. Теперь, после побега, протекторат прекращал свое существование, и появлялись все те проблемы, которые могут быть у маленького государства, окруженного большими и сильными соседями. Баронесса эту ситуацию назвала так: «Овечка среди стада волков».
На небольшом совещании большинством голосов предложение Иоланты де Ги было принято. Костя сказал «да» не раздумывая. Он хотел быть ближе к предмету своих мечтаний, пускай даже не надеясь на успех. Захар устал и тоже брякнул «да». Он был не против поваляться на сене, отъесться и выспаться впрок. Тимофей Михайлович тоже согласился, так как дал обещание Адельгейде и старался сделать все, чтобы спать с чувством выполненного долга. Но неожиданно для всех воспротивился Сомохов. Ученый заявил, что любая задержка – это остановка в выполнении их плана. Скоро на Востоке начнется буря под названием Первый крестовый поход, и тогда все путешествия будут возможны только в составе той или иной армии.
После недолгой дискуссии и последовавшим за ней голосованием победил план большинства.
Грицька никто не спрашивал. Киевский дружинник ехал чуть позади общей группы, да и современный русский язык был для него трудноват. Но он сам объявил, что пробудет с баронессой столько, сколько надо, а потом поедет в Царьград, или, как его здесь звали, Константинополь, наниматься к тамошнему кесарю в дружину. На том и порешили. Несмотря на протестующие жесты Сомохова, рыцарь Тимо с товарищами приняли предложение баронессы погостить у нее в замке.
К вечеру третьего дня, после того как русичи расстались с бывшей императрицей, взорам путешественников открылся небольшой городишко. У края леса, вырубленного около городских стен, но широко раскинувшегося уже в двухстах метрах от главных ворот, на холме находилась одинокая каменная башня, окруженная по периметру высокой двойной стеной на земляном валу. Для большей безопасности вокруг был прорыт неглубокий ров, заполненный сейчас тиной и несколькими выводками гусей.
При виде городка и замка баронесса сначала громко взвизгнула, затем захлопала в ладоши. Спустя секунду детский восторг прошел. Иоланта гордо повернулась и, слегка подбоченившись, сказала:
– Сеньоры, добро пожаловать в Ги! – Глаза маленькой красавицы лучились от счастья. – Надеюсь, вам понравится здесь так же, как и мне!

4

Что можно было сказать с полной уверенностью, так это то, что в замке их приезда никто не ожидал. Откидной мост был опущен, когда усталая кавалькада подъехала к единственным воротам замка. У самого моста, присев на обросший мохом валун, дремал молоденький стражник в помятой и нечищеной кирасе и с массивным бердышом в руках. По‑видимому, лучики садившегося в мягкие облака солнышка сделали свое «черное» дело. А может, виноват был прислоненный к валуну небольшой глиняный кувшин с отбитой ручкой. Поставленный сторожить подъезд к замку страж никак не среагировал на шестерых всадников, не спеша подъехавших к вверенному ему объекту. Так и удалось бы баронессе и ее спутникам добраться до ворот вотчины незамеченными, если бы не выводок гусей, мирно ковырявшихся в тине оборонительного рва и рвавших травку у ног стражника. При виде чужаков несколько гусаков растопырили крылья и, как заправские сторожевые собаки, понеслись на приближавшихся к ним лошадей, а остальные подняли такой шум, что дремавший охранник кубарем скатился со своего нагретого места, по пути потеряв кожаную шапку и уронив бердыш. Увидев незнакомцев, он по‑детски ойкнул, подпрыгнул и исчез в небольшой калитке. Тут же створки ворот, до этого момента приоткрытые, захлопнулись. Через пару мгновений, когда баронесса уже подъехала к воротам, а особо ретивые гусаки, получив тупым концом копья по шеям, ретировались в ров, во внутреннем дворике замка поднялся переполох, крики, суетливая возня и гам.
Иоланта де Ги и ее спутники терпеливо ждали.
Наконец над стеной появились грозные физиономии в помятых и местами поржавелых шлемах.
– Это кому это дома не сидится? – Вопрос, надлежавший изображать гнев, получился у молодого стражника довольно негрозным. Голос бывшего пахаря или свинопаса предательски дал петуха в самом конце, чем свел на нет весь тон.
Баронесса не выдержала и рассмеялась. Ее хорошего настроения от увиденного родного дома ничто не могло испортить.
– Открывай, дуралей! – выдавила она через силу. – Я – ваша хозяйка, баронесса Иоланта де Ги! Открывай и позови Артуро!
Физиономии исчезли, но открывать ворота явно не спешили. За стеной послышались спор, крики. Когда стихло, с небольшой деревянной надстройки над воротами, должной служить надвратной башней, свесилась седая голова. Надтреснутый и простуженный голос тихо сказал:
– Извините, сеньора, может, это и правда вы. Но может так статься, что кто‑то чужой пробует пробраться в ваш замок, назвавшись вашим именем и прознав об отсутствии в замке кастеляна и Артуро с большей частью дружины. – Старик на мгновение задумался.– Найдется ли у вас чем подтвердить свои слова?
Радость сошла с лица баронессы, уступив место гневу, багровыми пятнами расползавшемуся от щек по шее.
– Да кто ты такой, смерд, чтобы спрашивать у меня? Да я вас всех… выпороть… из дружины… – Докончить фразу баронесса не смогла, ярость буквально перехватила ее горло.
Старик продолжил:
– И все же, сеньора. Может, у вас есть фамильный перстень де Ги? Старый барон его никогда с руки не снимал, да потом, говорят, дочке‑то и отдал…
Баронесса просияла. Она вскинула правую руку:
– Так вот же он! – Девушка пошевелила для наглядности пальцами.
Старик из надвратной башни близоруко сощурил глаза, но потом был вынужден признать очевидное:
– Староват я стал, ваша милость. Не могу рассмотреть. А из тех, кто сейчас в замке, только я, пожалуй, и смогу узнать этот перстень. – Он задумался. – Велите, будьте милостивы, своим всадникам отойти на сотню шагов от ворот, я спущусь и посмотрю.
Баронесса согласно кивнула.
– Эй! – Юная владетельная сеньора повернулась к молчаливо наблюдавшим перепалку русичам. – Отгоните своих лошадей на сотню шагов назад.
Костя осмелился возразить:
– Так вы ведь одна останетесь. Это может быть небезопасно.
Баронесса легкомысленно передернула плечиками:
– Я – сеньора этого замка! Я командую в этих землях. Когда я говорю отойти, надо дать шпор своей лошади или мулу и скакать, пока я не скажу «хватит»! – Она уже нетерпеливо тряхнула головой. – Быстро!
Малышев пожал плечами и развернул лошадь. После секундной запинки за ним последовали остальные. Только Захар демонстративно положил на луку седла винтовку, да Горовой тихо прошептал Сомохову:
– Ан вот и зря броню‑то не вздели…
Когда лошади «полочан» и Грицько отскакали на добрых сто метров от так и оставшегося опущенным моста, из маленькой дверки в воротах вскользнул небольшой старичок. Слегка прихрамывая, он засеменил к гордо восседавшей на своей кобылке баронессе и взял за ее руку. Процесс изучения перстня занял не более минуты, за которую русичи буквально извелись, то горяча коней, то хватаясь за оружие, так как количество вооруженных копьями и арбалетами людей на стенах замка росло.
Закончив рассматривать фамильную драгоценность, старичок торопливо сорвал с головы потрепанную кожаную шапчонку, облобызал руку Иоланте, отчего та брезгливо сморщилась, и прокричал что‑то в сторону замка.
Горовой открыто схватился за револьвер, а Костя снял винтовку с предохранителя.
Ворота скрипнули и начали открываться. Одновременно за стенами раздался громогласный рев. Через минуту на мост высыпало около трех десятков оборванцев в разномастных одежках, лишь часть из которых была вооружена самым разнообразным оружием. Вся толпа вопила и кидала вверх свои засаленные шапки и чепчики, так как среди встречавших баронессу была почти треть представительниц женского пола.
Горовой сплюнул:
– Кажись, приняли. – Не удержавшись, рыцарь Тимо добавил: – Вот те раз! То стрелять готовы, то орут, будто свинью режут!
Костя улыбнулся.
Глаза баронессы снова лучились счастьем. Медленно и чинно, в окружении ликовавшей челяди, она въехала в ворота родного замка. Чуть погодя, в задних рядах прислуги и стражи, в ворота въехали и пятеро всадников.
Когда толпа понемногу отступила от лошади баронессы, вперед вышел невысокий толстяк в замызганной тунике с широким кожаным поясом.
Поклонившись, он представился:
– Меня зовут Вальет Бонифаззи, но вы можете звать меня Пепо, уважаемая государыня. – Толстяк еще раз поклонился. – Я – конюший вашего замка. Благородный Артуро с дружиной уехал к замку рыцаря Падалино, вашего ленника. С ним же кастелян замка Маурисио Беллини. В их отсутствие я здесь буду за старшего. Счастлив приветствовать вас в родных стенах.
Баронесса кивнула. Что делать в таких ситуациях, она явно не знала. Выручил свою новую хозяйку сам конюший – жестом он подозвал слуг, велев принять лошадей у благородных господ. Следом подбежали улыбчивые служанки, желавшие провести блистательных сеньоров, приехавших с госпожой, в комнаты для гостей. Саму хозяйку окружили две молоденькие дворовые девки, с готовностью похватавшие нехитрый багаж. Они и повели Иоланту в ее новые покои. Сам конюший, извинившись перед госпожой, побежал на кухню распоряжаться насчет обеда.
Пока возбужденные слуги чистили лошадей и снимали с них седла и багаж, «полочане», забрав оружие и броню, проследовали в свои новые апартаменты. Горового, безошибочно определив в нем рыцаря по поясу с золотым шитьем, отвели в комнату на втором этаже донжона, выделив для него одного целую комнату. Из обстановки там присутствовали деревянная кровать с набитым сеном матрасом, кривой столик с кувшином и тазом для омовений, один табурет и сундук для личных вещей господина. Оруженосца Костю после прояснения его статуса вместе с ученым человеком Сомоховым девушки‑служанки попробовали отвести за кухню в пристройку к замковой стене, где жили слуги и челядь. На требования Малышева разместить их поближе к Горовому служанки только отмахнулись: там комнаты для дружины и знатных гостей, а вы‑де по статусу должны жить пониже. С этим Костя и Улугбек Карлович решили разобраться позднее, так как выяснилось, что Захара вообще ведут на сеновал за конюшней, где положено было ночевать слугам. После легкой перепалки вещи Захара сложили в комнату, отведенную фотографу и археологу, а сами русичи пустились искать Горового.
Казака нашли около кухни, где вовсю кипели приготовления к обеду, посвященному приезду хозяйки. Шипели на сковородах аппетитные куски мяса, кипел соус со странным шафрановым ароматом. Отдельно жарили лук и подливу из тончайших кусочков чеснока, буквально растворявшихся в кипящем масле. Симпатичные служанки ощипывали свежих курочек, а молодой увалень торопливо натирал цельную телячью ногу, подвешенную в углу.
Постояв и поглотав слюни, гости потянулись искать хозяйку замка. Местное население, набранное в ближайших селах, принадлежавших баронессе, говорило в основном на местном ломбардском диалекте, не понимая ни немецко‑норманнского языка империи, ни латыни, ни языка Центральной Италии. На все вопросы встреченные слуги только разводили руками и улыбались.
Потолкавшись во дворе, «полочане» и вылезший из своей комнатки Грицько двинулись на второй этаж разыскивать конюшего или саму хозяйку. У входа в башню бывшие сельские пентюхи, выряженные в кожаные и стеганые куртки и должные изображать стражу, попробовали задержать гостей, что‑то лопоча на родном наречии. Но Горовой по вновь обретенной офицерской привычке только гаркнул что‑то нечленораздельное, и всю прыть охраны как ветром сдуло. Проследовав в донжон, русичи буквально сразу натолкнулись на толстяка конюшего. Улыбаясь и приветливо помахивая рукой, он проводил дорогих гостей госпожи в главную залу, где и должен был состояться первый обед баронессы в ее родном доме.
Сама Иоланта появилась спустя десять минут. Время ожидания рыцарь Тимо, его товарищи и киевский дружинник посвятили изучению гобеленов, обильно украшавших стены залы наравне со слегка ржавыми произведениями оружейного искусства прошлых веков и многочисленными рогами убитых оленей и туров. Рядом два паренька пробовали развести огонь в здоровенном камине, а пожилая тетка в замызганном переднике скоблила столы и насыпала сено в углы на каменный пол. Узкие окна‑бойницы были затянуты какими‑то мутными пузырями, отчего даже в яркий солнечный день в зале стоял полумрак и горели лучины и факелы, а в углах ощущалась неистребимая сырость.
Когда только затеплился первый огонек в камине, начали вносить блюда. Самой баронессе, как и положено по статусу, поставили золотой набор из тонкого блюда византийской чеканки, высокого кубка и ножа с ручкой из слоновой кости, высоко ценившейся еще со времен Римской империи. Рыцарю вынесли такой же по отделке, но серебряный комплект, остальным подали неплохие керамические плошки, кубки и деревянные ложки. Ножи слуги обязаны были носить при себе.
Тотчас после появления госпожи в сопровождении служанок с другой стороны залы вкатился толстяк конюший с неизменной улыбкой на лице.
– Понравились ли вам, госпожа, покои ваши?
Иоланта милостиво кивнула.
Бонифаззи расплылся в улыбке:
– Я прикажу немедленно подавать обед, ваша светлость.
Конюший исчез, но через минуту в залу начали входить слуги с подносами.
К удивлению «полочан», первыми на столе появились большие блюда с просовой кашей, затем поднос с местным аналогом винегрета, но с овечьим сыром и оливковым маслом, блюда с тушеной репой, капустой и морковью, маринованные перцы с начинкой из того же сыра. Костя тихо предположил, что мясо, по‑видимому, будет основным блюдом, а это закуски. С голода и на закуски налегли с душой, так что вскоре за столом не стало ничего слышно, кроме чавканья. Баронесса, взволнованная возвращением, ела неохотно и мало.
Толстяк конюший изредка появлялся у входа, улыбался и тут же исчезал.
Следом за легкими закусками в залу внесли бочонок со сладким вином и блюдо с жареной рыбой, которой здесь ввиду близости моря было изобилие. Чуть погодя сразу двое слуг втащили большой котел с густым овощным супом. Есть его, как оказалось, полагалось с сухариками.
Измотанные путешествием гости с удовольствием вкушали горячую пищу. Супец оказался постным, но приправленным какими‑то пахучими травами и достаточно острым. Вкус был, конечно, на любителя, но после месяцев, проведенных исключительно на твердой пище, суп показался приятным разнообразием.
К удивлению русичей, после «первого» слуги вынесли большие тазы с плававшими в них дольками лимона.
– Чтой‑то компотец жидковатый у них? – высказал общее мнение Захар, брезгливо осматривавший одинокую дольку лимона посреди большого таза.
Горовой потянулся за кубком, но его остановил Сомохов:
– Погодите, Тимофей Михайлович. – Голос ученого был слегка удивленным, но спокойным. – Если я не ошибаюсь, то данные тазы предназначены для того, чтобы мы вымыли руки.
Горовой поскреб затылок. Иоланта удивленно переводила взгляд с тазов на дверь, в которой исчез конюший, и молчала. Шепот своих гостей она не понимала в той мере, в какой хотелось. Прислушиваться же считала недостойным занятием для хозяйки.
– Дык я не поняу? А де мясо, га? – подвел черту казак.
Пока «полочане» переговаривались, в дверном проеме нарисовалась фигура конюшего.
– Эй, любезнейший! Мастер Бонифаззи! – Малышев силился вспомнить прозвище конюшего. – Пипо!
Тот обернулся:
– Пепо… Меня зовут Пепо. К вашим услугам.
Лицо добряка излучало полнейшее благодушие.
– Послушайте, любезный. Э‑э‑э… – Костя замялся.
Но на помощь пришел Горовой, сформулировав общий вопрос четко и внятно:
– Где мясо, кур‑р‑рва?! – Он ткнул пальцем в блюдо с винегретом. – Что це за х…я? Мы с дороги, не жрамши, а ты нас, как козлов на огороде, морквой силковать збираешси?
Конюший смутился. Его лицо было настолько сконфуженным, что пришлось вмешаться Сомохову:
– Послушайте, любезнейший, мы, видите ли, были свидетелями, как на кухне готовят большое количество мясных блюд… А мы, право слово, как верно заметил мой товарищ, прямо с дороги, да и поста сейчас нет.
Конюший перевел беспомощный взгляд на баронессу, но та только грозно сдвинула брови, подтверждая, что негодование приехавших с ней людей является лишь отражением ее гнева.
– Так это же… – заблеял конюший. – Это все для дружины сеньора Артуро. Он к вечеру должен вернуться. Будет пир, посвященный вашему приезду. Мы не делали запасов. Кладовые пусты. Только то, что сейчас на кухне…
Иоланта кивнула:
– Ну что же. Раз это к моему приезду, то и несите. Думаю, дружина потерпит.
Вальет Бонифаззи нашел в себе силы слабо протестовать:
– Но ведь… Сеньор Артуро, если посчитает, что мало осталось для дружины… Он с меня..:
Последнее замечание окончательно вывело баронессу из себя:
– Ты что? Его боишься больше моего гнева? – Толстяк обреченно замотал головой. – А ну бегом на кухню, и жаркое сюда!
Она окинула взглядом просветлевшие лица своих попутчиков.
– И вина лучшего бочонок. – Подумав секунду, добавила: – И на двор два бочонка вина всем, кроме стражи. Они сегодня и так как мухи.
Конюший вздохнул и побежал на кухню.

5

После сытного обеда, ввиду приближавшейся ночи, хозяйка замка пожелала осмотреть свои владения.
Архитектурное решение здешнего замка, по уверениям всезнающего Улугбека Карловича, не отличалось оригинальностью от большинства замков этого времени. Центральное место занимала громадная по сравнению с остальными строениями башня‑донжон. Вокруг нее находились хозяйственные пристройки: конюшня, кузница, жилища для слуг и семей дружины, кухня и сеновал, который вместе с кузницей традиционно ставили подальше от донжона. Все здания были из добротного камня, еще не старой кладки. Все это было построено пятьдесят лет назад дедушкой нынешней хозяйки замка и достроено ее отцом.
Территория замка занимала площадь около пяти тысяч квадратных метров. Наружные укрепления, сделанные из того же добротного камня, были выведены на высоту семь метров, а местами достигали и десяти. По углам были поставлены круглые башни с наружными деревянными галереями, нависавшими над нападавшими. Башни назывались по частям света: северная, западная, южная и восточная. Главный вход прикрывали башенки‑близнецы, расположенные по обе стороны от подъемного моста, и деревянная надвратная башня, называвшаяся здесь на франкский манер «бретеш». С нее удобно было выливать на головы агрессоров кипяток, смолу и бросать валуны.
Для поставок продовольствия (чтобы не держать открытым мост) существовал отдельный вход, расположенный в северной башне на высоте семи метров над землей. К этой дверце в отвесной стене с земли вела узкая деревянная дорожка на столбах. По словам конюшего, бочонки с вином и туши животных втягивались внутрь специальными подъемными механизмами, которые заказал в свое время отец баронессы. При ближайшем рассмотрении этими чудо‑механизмами оказались примитивные лебедки. Такой вход назывался потерной. Почему в мирное время подъемный мост был опущен, конюший объяснить не мог, мыча что‑то нечленораздельное. Как поняли «полочане», дворовые просто ленились таскать по крутой лестнице тяжелые грузы, предпочитая держать мост опущенным.
Вокруг замка, опять же по словам мастера Бонифаззи, ранее имелся частокол, но с годами он пришел в негодность, и благородный Артуро не стал проводить его ремонт, разобрав остатки на дрова и стройматериал для нужд замка.
Более двух часов этой экскурсии потратили на осмотр самого донжона. Основание, вымеренное Костей, было порядка пятнадцати на шестнадцать метров. Стояла главная башня на естественном холме, что вкупе с собственной высотой в двадцать метров делало здание просто исполинским на фоне малоэтажной повсеместной застройки. Сам донжон состоял из четырех этажей. На первом находились кладовые, содержавшие припасы замка, арсенал и тюрьма, на этот раз абсолютно пустая. На втором – приемный зал, кордегардия, или зал стражи, и часовня. Тут же были четыре каморки – апартаменты рыцарей и знатных гостей хозяина. На третьем этаже располагались сокровищница и личные комнаты хозяина и его детей, а на четвертом в случае войны размещался гарнизон замка – лучники и простые воины. Подниматься со второго этажа на верхние приходилось по узкой кованой винтовой лестнице, закрученной по часовой стрелке таким образом, чтобы в случае нападения на донжон центральный столб лестницы оказался бы справа от потенциальных агрессоров, что существенно ограничивало замахи их мечей. С другой стороны, тот, кто держал бы здесь оборону, прикрыв левый бок, мог действовать как мечом, так и булавой или даже копьем.
Вторая такая же лестница вела прямиком из подвала первого этажа на четвертый, что обеспечивало находившимся в донжоне доступ к пищевым запасам даже в случае потери второго или третьего этажа. Входом со двора в главную башню служила узкая деревянная лестница без перил, которая вела сразу на второй этаж в комнату стражи. В случае осады, когда враг прорывался во внутренний двор, намеренно обрушить такую лестницу защитникам не составляло никакого труда.
– А где запасы воды в замке? – спросил Костя конюшего, который имел такой вид, будто все достоинства замка были его личной заслугой. Вальет Бонифаззи только удивленно вскинул брови. Типа, не знать такого?!
– В замке находятся три источника. Два выведены в колодцы: один в подвале донжона, второй во дворе замка около кухни. Третий выходит в ров вокруг замка. – Конюший поклонился баронессе, которая с удовольствием выслушивала все подробности о своей вотчине. – Ваш дедушка, ваша светлость, знал толк в обороне.
По словам конюшего, во время правления отца Иоланты барона Гримма де Ги гарнизон замка состоял из ста лучников, в которые записывали всю пехоту, тридцати конных копейщиков и двадцати пеших мечников, составлявших основной гарнизон замка. Плюс еще войска вассалов: рыцари Падалино и Андреа Тралди являлись на зов со своими копьями (это человек пятнадцать профессиональных рубак) и приводили двадцать – двадцать пять пехотинцев.
Городок Ги, имея численность населения около тысячи человек, мог выставить до трех сотен ополчения. От описания нынешнего гарнизона конюший отказался, предложив подождать благородного Артуро.
Проведя в этакой импровизированной экскурсии майский вечер, баронесса и русичи отправились ужинать. На этот раз мастер Бонифаззи не артачился и накрыл стол, как и подобает: с запеченными гусями, тончайшими ломтями копченостей и лучшим двадцатилетним вином.
Не успели гости сиятельной хозяйки перейти к уже знакомому им овощному супу, который здесь подавали в конце застолья, как у моста замка, поднятого на ночь по требованию Иоланты де Ги, затрубили. Мастер Вальет Бонифаззи, топтавшийся у стола, суматошно рванулся к выходу из залы, что‑то опасливо бормоча. Следом, чуть помедлив для приличия, к прибывшим вышла и сама Иоланта. Сзади следовали ее гости.
На выяснение того, кто же это приехал, и последующее опускание моста стражники потратили почти двадцать минут. За это время юная баронесса заняла приличествующее ее званию положение наверху лестницы, которая вела в донжон, а ее гости, как телохранители, расположились ниже.
Как и предполагалось, прибыл благородный Артуро, хранитель замка и соратник Гримма де Ги, с частью дружины. Первым во внутренний дворик въехал, как это и положено, предводитель. На вороном коне сидел еще не старый крепыш. Распущенные длинные волосы, прикрытые на затылке небольшой шапочкой, седым водопадом падали на малиновый военный плащ, прикрывавший дорогие доспехи, состоявшие из цельного чешуйчатого мавританского джасерана и высокого конусовидного шлема. Шитая золотом перевязь и широкий пояс с золочеными пластинами подчеркивали высокое положение их владельца. Суровое, обветренное лицо шрамами напоминало о десятках сражений, длинные седые усы и бритый на византийский манер подбородок выделяли Артуро среди остальных воинов, предпочитавших не брить бороду.
Взор, который хранитель замка бросил на стоявшего рядом с баронессой Горового, был достаточно красноречив. Недавнему почти полноправному хозяину окрестностей явно не понравилась ситуация, при которой он вынужден будет подчиняться кому бы то ни было.
Очевидно, уже предупрежденный конюшим, он молча слез с коня, пока остальная часть дружины, въехав во двор, радостным ликованием приветствовала свою новую хозяйку. Бросив поводья коня подбежавшему оруженосцу, рыцарь медленно пошел в сторону баронессы, расточавшей со своего возвышения улыбки и милостивые кивки в ответ на здравицы и возгласы со стороны рядовых воинов.
– Позвольте мне приветствовать вас в замке, отданном на мое попечение, благородная сеньора, – начал Артуро. Голос у него был глухой и низкий. Сам Артуро, как рассказала Иоланта де Ги, происходил из всадников Леона, далекого пиренейского государства, и вошел в дружину отца баронессы, когда тот сражался против мавров Кордовы. Манор дона Артуро Оскара Убейдо д'Кобос находился в горах на спорных территориях и был захвачен неверными еще сто лет тому назад. С тех пор предки его служили при дворе королей Кастилии и Леона. Пока сам Артуро не перешел под руку барона де Ги, с которым и находился до самой смерти последнего в очередной войне.
Суровый ветеран, чьи года давно перешагнули через шестидесятилетнюю отметку, склонил голову:
– Добрый Вальет Бонифаззи предупредил меня о вашем приезде, и я постарался прибыть в замок как можно быстрее. – Рыцарь говорил на немецко‑норманнском языке. – Еще раньше ко мне прибыл гонец от папского нунция, чтобы я приготовился принять новую хозяйку. Как видите, я преуспел не во всем. Я рад видеть, что вы добрались в добром здравии. Тем не менее прошу вас показать мне фамильный перстень, который я так часто видел на руке вашего отца. Думаю, вы не сочтете это оскорблением.
Иоланта кивнула и гордо подняла руку, сжатую в кулачок. На среднем пальце красовалась тусклая фамильная печатка.
Испанец несколько секунд изучал изображение на перстне, после чего медленно с трудом встал на одно колено.
– Простите мне мою нескромность, но я был поставлен блюсти здесь ваши интересы и рад, что смог сделать это! Вы – баронесса де Ги. Теперь замок, люди и владения поступают в полное ваше распоряжение.
Старый рыцарь стоял на колене немного дольше, чем того требовал ритуал. Видимо, раны прошлых сражений давали о себе знать.
С трудом вновь обретя вертикальное положение с помощью двух таких же седоусых ветеранов из приехавшей дружины, д'Кобос хмуро улыбнулся:
– Боюсь, вы приехали очень вовремя. Еще немного, и я просто не смог бы выполнять обязанности хранителя замка. – Он устало развел руками. – К сожалению, годы не остались ко мне милосердны.
Юная баронесса прошмыгнула мимо замерших «полочан» и положила свою ручку на широкую, одетую в кожаную перчатку с металлическими бляхами руку хранителя замка:
– Благородный сеньор, вы удержали все то, что просил вас сберечь мой отец и ваш господин! Я буду рада, если вы останетесь и дальше хранителем этого замка и славного города Ги! Вы наш верный друг и соратник!
Седоусый Артуро был очевидно растроган.
– Если смогу быть чем‑то полезным…
Иоланта перебила его:
– Вы меня на коленях качали. Господь Бог призвал к Себе моего отца под знамена Своего небесного воинства, но оставил мне вас. – Она приняла официальную позу. – Прошу вас быть при мне и помогать мне вашим бесценным опытом и добрым словом, сколько сами сочтете нужным. Считайте Ги своим домом, как считаю его я!
Глаза ветерана заблестели.
Он попробовал опять упасть на колено, но рука баронессы удержала его:
– Ни к чему! Вы мне как отец, я вам как дочь! Вы больше меня смыслите в том, что необходимо делать мне как хозяйке такого манора, так что помогайте, советуйте и наставляйте, как делал бы это мой отец!
Артуро, у которого от волнения, по‑видимому, перехватило дыхание, склонил голову.
– А теперь, – баронесса повернулась к замершей во дворе дружине, – все в залу, там ждут уже бочонки лучшего вина и румяные бока жареных уточек! Я рада приветствовать славную дружину!
От обрушившегося на окрестности замка рева повзлетали в воздух все окрестные вороны, своим карканьем внося в торжествующие крики свою ноту ликования и гама.

6

Наутро рыцарь Артуро самолично пожелал сообщить хозяйке о положении дел в пределах манора. Он предлагал еще провести «экскурсию» по замку и, выяснив, что вчера это уже сделал конюший, очень расстроился. Видимо, достоинства замка были ему близки, так же, впрочем, как и насущные его проблемы.
На импровизированном совещании баронесса пригласила присутствовать рыцаря Тимо, которого она иногда именовала, на ломбардский манер, Таимо, и ученого человека Улугбека. Служанка, сообщившая об этом гостям, вызвала серьезную обиду со стороны Кости Малышева, который рассчитывал, что в стенах замка он со своей любимой будет проводить больше времени, чем в дороге или при дворце государя Германской империи.
Кроме Иоланты, двух русичей и рыцарей в зале присутствовали конюший Пепо, два ветерана‑дружинника, Марко Бона и Джевьязо Колли, – они служили еще при отце баронессы – и пожилой аскетичный отец Франческо, представлявший церковную власть. А также вчерашний дедок, который был командиром местных лучников. Старичка звали Салваторе Бокетти. Когда‑то он был конным лучником из копья Гримма де Ги, но с годами получил под свое командование всех пехотинцев барона. Не было среди собравшихся только ведавшего сбором налогов кастеляна замка, Маурисио Беллини, который остался в городе в своем доме, готовя отчет для прибывшей госпожи.
Начал речь хранитель замка:
– У нас сейчас здесь не самая хорошая жизнь, госпожа. Ваш отец был знатным рыцарем и содержал прекрасную дружину. Но после того как его призвал Господь, большая часть воинов ушла. Остались далеко не лучшие. Есть ветераны, но большинство – вчерашние пейзане, которые не хотят репу выращивать. Из сотни таких после первого же боя останется не больше десятка. – Старый рыцарь криво усмехнулся. – А у нас нет и сотни.
Благородный Артуро прошелся вдоль стола, за которым и сидели все участники.
– А начал я разговор с дружины, ваша светлость, из‑за того, что время сейчас для Ги как никогда неспокойное. Вчера я ездил к вашим вассалам, проверял их готовность, договаривался о знаках на случай угрозы. – Хранитель перевел дух. – После того как мне принесли весть о том, что длань императора больше не простирается над нашими головами, в городе появились соглядатаи, пришлые людишки, вынюхивающие все и вся. Боюсь, уже все знают о том, что мы слабы. В Генуе сразу несколько фамилий готовы отгрызть от баронетства по селению, миланскому архиепископу надо для своих бастардов короны присмотреть. Из наших соседей только Бургундии нет до нас дела. Слишком много у них сейчас своих проблем.
Испанец говорил медленно, по‑старчески растягивая слова и проглатывая окончания. Когда он ходил вдоль стола, было видно, что левая рука его почти не слушается, так же как и левая нога. Но упрямый ветеран старательно нагружал свои больные конечности, заставляя их выполнять часто непосильную нагрузку. Горовой слышал, как с утра рыцарь разминался во дворе с одним из молодых дружинников схваткой на затупленных мечах.
Сеньор Артуро, или, как его здесь часто называли, мэтре Артуро, подвел черту под своим выступлением:
– Ваша светлость! За последние годы я сделал ремонт замковых укреплений, но многое из того, что планировал ваш отец, еще не сделано. Нет барбакана, не выведены до нужного уровня сторожевые башни, нет контрфорсов. Из ста лучников, бывших в гарнизоне при вашем отце, осталось только шестьдесят. Из тридцати конных копейщиков – только двадцать. Причем боевые лошади есть лишь у пятнадцати. Алебардщиков и мечников нет. Из тех, кто есть, только десяток видели кишки врага. Простите, ваша светлость, – поправился разошедшийся докладчик при виде сморщенного носика баронессы. – Скоро горожане решат, что от дружины толку меньше, чем от городского ополчения, и пошлют гонцов к архиепископу Миланскому или к бургундцам.
Иоланта хмурилась. Горовой, мало что уловивший из эмоциональной речи испанца, только поглядывал на реакцию ученого, надеясь на синхронный перевод, но Сомохов решил, что его реплики будут лишними.
Наконец баронесса выдавила из себя вопрос:
– А что же вы не предпринимаете ничего для того, чтобы было как при папеньке?
Испанец вспыхнул. Его спина, до этого по‑старчески пригнутая, горделиво выпрямилась:
– Я бы мог набрать людей, купить лошадей, построить все… Но где взять деньги? – Он наклонился к госпоже: – Где взять деньги, если все сборы, весь мыт мы посылали вам в Магдебург?
Баронесса подпрыгнула на кресле:
– Как посылали? К кому?
Мэтре Артуро покачал головой:
– Я понимаю. Молодая госпожа, свет, блеск. Надо выглядеть достойно. Вокруг столько блистательных партий… Но у нас уже нечем платить за камень для ремонта стен. Скоро придется разбирать сеновал.
Баронесса непонимающе трясла головой:
– Подождите! Подождите… Артуро, здесь какая‑то ошибка! – Она подняла на старика хранителя свои глазки. – Я НИКОГДА не получала никаких денег со своей земли. Все, что я имела при дворе, было пожаловано мне императрицей!
Если сказать, что этой фразой она обескуражила Артуро, – значит не сказать ничего. Старик буквально поперхнулся на половине пути между бойницей в стене и краем стола (докладывая состояние дел, он в возбуждении накручивал по залу круги).
– Как вас понимать, ваша светлость? – Д'Кобос пододвинул стул и, под тихий шепот перевода Сомохова, внявшего требовательным тычкам Горового, присел на краешек. – Как вас понимать? А куда же мы деньги слали все эти годы?
Баронесса, вынужденная оправдываться в том, чего она не совершала, только очумело развела руками. Ветераны, молча слушавшие своего командира, сдержанно загудели, отец Франческо начал тихо молиться.
– Куда же… – Старик‑хранитель тряс головой, приводя мысли в порядок. – Каждый год, перед Пасхой, от вас приезжали люди с грамотой. Одни и те же люди. Ваш кастелян всегда отправлял с ними весь мыт, который я собирал в Ги и в майорате. Маурисио и сейчас проверяет все свои книги, чтобы то, что он отправил две недели назад, сошлось с его подсчетами… Как же так?
Баронесса развела руками:
– Но я никогда не получала ничего! Рыцарь подскочил на ноги:
– Коня мне, поднять людей!
Оба присутствующих дружинника бросились к дверям. Через минуту на дворе послышались крики, ругань и конское ржанье. Осунувшийся и бледный д'Кобос повернулся к своей госпоже:
– Через час я привезу кастеляна. Думаю, он прояснит нам все…
Иоланта только согласно кивнула. Что еще оставалось делать?
Из комнаты старый рыцарь выскочил практически бегом.
…Вернулись они часа через три и без кастеляна.
Встречать Артуро баронесса вышла во двор.
При виде ее старый воин просто сполз с коня и бухнулся на колени:
– Простите, ваша светлость, не понял, не мог даже… – Старик держался, но видно было, что сегодня один из самых плохих дней в его жизни. – Я и помыслить на него не мог…
Иоланта, в некоторой мере подготовленная Сомоховым, старалась казаться спокойной:
– Кастеляна нет?
– Нет! Нет его…
Рыцаря била нервная дрожь от стыда и гнева.
– Вчера уехал, поздно, через час после того, как из замка прискакал гонец. Сказал – в замок, с докладом новой госпоже… – Артуро заскрежетал зубами. Свою речь он говорил тихо, так, чтобы было слышно только самой баронессе. – Говорило мне сердце – не верь венецианцу! А его ваш отец из плена мавританского выручил… Я разослал людей по дорогам. Если где ехал, то найдут. Там, здесь – кто‑нибудь да видел. К вечеру вернутся, а я пока погоню буду готовить. Мы его, если надо, и в Сицилии сыщем! У мавров в Кордобе выловим! Лично буду вешать!
Иоланта де Ги выглядела несколько растерянной. Только приехала в родное имение, и тут же на нее навалились проблемы.
– А что, кастелян… Как его? Беллини? Только он ведал сбором мыта?
Д'Кобос мотнул гривой седых волос:
– Нет, ваша светлость, деньги собирали мои люди. Но кастелян следил за их сохранностью. Только у него был ключ от сокровищницы. Только он отмеривал ежегодные посылки вам, ко дворцу императора… – Он снова заскрежетал зубами. – Если бы я только мог предположить… Я бы эту змею…
Иоланта утешающее подняла ладонь:
– Полно, благородный Артуро! Будем молить Господа нашего, чтобы вы сумели перехватить этого беглого вора, так долго бывшего среди наших близких друзей.
Рыцарь стоял потупив взор.
Иоланта вздохнула:
– Ступайте. А нам остается надеяться, что Господь даст нам возможность наказать того, кто предал наше доверие.
Артуро медленно, по‑старчески подтягивая ногу, побрел в сторону своих апартаментов.

7

Утром совещание о состоянии дел во владениях баронессы де Ги продолжилось в том же составе участников. После рассвета с разрешения Иоланты взломали вход в сокровищницу. Широкую дубовую дверь, обшитую железными полосами, буквально разлупили в щепу трое самых крепких дружинников. Как и ожидалось, за дверью новая владелица замка не обнаружила ничего.
Ситуацию осложняло еще то, что кастелян взял налоги с горожан и селений на полгода вперед, аргументируя это подготовкой ко встрече с новой владелицей. Земли, обескровленные долгими неурожайными годами, при попытке изъять что‑нибудь еще могли взбунтоваться. А та дружина, которая была теперь при замке, справиться с ополчением городка уже бы не смогла.
На счастье, стараниями д'Кобоса стражники и воины гарнизона получили все им причитающееся. Хоть с этим можно было жить спокойно.
На совещании баронесса сообщила свое решение не взимать дополнительных налогов. Чтобы содержать замок и кормить дружину, Иоланта решила продать часть своих драгоценностей, полученных перед расставанием в подарок от своей подруги Адельгейды.
Для оценки этих драгоценностей из Милана выписали ювелиров двух венецианских торговых домов. Пока же баронесса решила посмотреть на свой город и встретиться со старейшинами кузнечного и кожевенного цехов, которые находились на территории Ги. Кроме того, на воскресенье были вызваны рыцари Падалино и Тралди со своими семьями, должные, по старой традиции, принести вассальные клятвы новой госпоже. Планировалось, что этим мероприятием закончится вхождение новой хозяйки манора в свои права.
Пока гонцы седлали лошадей, а Иоланта выбирала из своего нехитрого туалета, что надеть на первую встречу с подданными, «полочане» устроили небольшое совещание в комнате Горового.
Первым взял слово Сомохов.
– Нам здесь уже нечего делать. Старый испанец не позволит обидеть дочку своего бывшего господина. Деньги у баронессы после продажи рубинов императрицы будут. Нечего нам здесь без дела болтаться, господа. Если сейчас выйти к Венеции, то успеем попасть в Эдессу до начала крестового похода. Значит, можем успеть найти врагов и перебраться в свое время. – Он почесался. Чистоплотного ученого очень беспокоило состояние его гардероба и шевелюры. – Мне уже надоели эти блохи. Мало того, что мы здесь в грязи по уши сидим, так в следующем году в Малой Азии начнется такой переполох, что поклонники Архви сами сбегут, не дожидаясь нас. Что мы тогда будем делать? Всю оставшуюся жизнь местных вшей кормить?
Захар согласно кивал.
Против решения о немедленном походе высказался Малышев:
– Улугбек Карлович, вот вы говорите – в Венецию. Там – в Малую Азию. А на какие шиши? – Он демонстративно хлопнул себя по карману. – Путешествия нынче уж больно дороги, а у нас местной валюты – кот наплакал. Если только Тимофей Михайлович не согласится продать Орлика своего да перстень, подаренный императрицей?
Горовой, услышав такое предложение, бессознательно схватился за руку, на которой он носил пожалованное государыней колечко с камнем. То, как рыцарь Тимо отреагировал на предложение Кости, снимало все вопросы. Казак очень гордился августейшим подарком и ценил его, пожалуй, дороже всего.
Денег не было и не предвиделось.
О такой стороне вопроса в Гардарике, большей частью имевшей натуральное хозяйство, они не задумывались. Потом был поход в составе купеческого каравана, где о содержании заботились новгородские руководители, потом – бегство из немецкой столицы, во время которого было просто не до денег.
Теперь финансовый вопрос вставал ребром. Цивилизованная часть Европы любила золото и серебро, а ими похвастаться русичи не могли. Остатков денег, полученных в результате выгодного торга в далеком Хобурге, могло хватить только на дорогу до побережья Средиземного моря, дальше же надо было изыскивать средства.
Сомохов отмахнулся от такой проблемы:
– Наймемся охранниками. Рыцарь с подручными всегда найдут покупателя на меч.
Костя усмехнулся:
– А ты бы нанял вместо своих верных, проверенных охранников пришлых, непонятно откуда, костоломов? – Он следил за реакцией ученого. – За нас ведь никто не поручится. Ярлов знакомых нет… Я бы таких к себе на судно не взял. Да и нет у нас навыка боя на море. Как вспомню ругских пиратов, так и холодею. Палуба ходит, паруса хлопают, все мокрое, скользкое, а на тебя враг прет… Бр‑р‑р! Из меня тогда слабый солдат был.
Ученый скривился, по‑видимому считая замечание несущественным, но Костю поддержал Горовой:
– А вот тутачки Костя дело кажить. Неча нам робить в Венеции той без кассы. Здесь нам и место, и ежу дають, много не пытають. Поглядим, кто чым дыша, можа, где чего и перехватим. А там и в Азию ту, туда ее в бок.
Осмелился подать голос Захар:
– Во‑во. Че переться‑то от стола? Пущай жирком обрастем, а то все носимся, как волки по весне. Месячишко подождем, может, и придумаем чего.
Горовой привел еще один довод остаться:
– Да и слово я княжне давал за баронеской малой приглядеть. А тут одни огорчения для нее. Не по‑людски зараз отседова уезжать.
Сомохов только рукой махнул:
– Придет время, поймете, что я прав был. – Он вздохнул. – Да поздно будет.
Костя, убедившись, что никто его не пробует больше увести от объекта его мечтаний, примирительно предложил:
– А пока предлагаю прикинуть, как заработать здесь денег. А то проблема финансов может стать перед нами вполне серьезно.
На том и порешили.
Баронесса предложила своим товарищам по путешествию сопровождать ее в ходе посещения Ги. Седой Артуро недовольно морщился: старому рыцарю не нравились варвары‑северяне, приехавшие с новой госпожой, но противиться воле не решился.
Городок встретил свою новую госпожу распахнутыми воротами, перед которыми стояла толпа знатных жителей Ги во главе с бургомистром. При приближении отряда баронессы, в котором кроме нее и «полочан» было около десятка дружинников во главе с д'Кобосом, жители Ги разразились приветственными криками. Самые заводные даже подбрасывали свои колпаки и береты в воздух, чем привели в ужас многочисленное воронье с окрестных помоек.
Селение производило благоприятное впечатление. Традиционные узкие улочки были вымощены деревянными чурбачками, плотно пригнанными друг к другу, а главная площадь и торговый ряд даже сохранили еще с римских времен булыжное покрытие. Центром города был небольшой плац, на одной стороне которого стоял местный собор Святого Иоанна Крестителя, а на другой – ратуша, где размещались и стража, и суд, и приемная бургомистра, и арсенал городского ополчения.
По сторонам площади стояли дома наиболее состоятельных жителей городка. Население насчитывало чуть меньше тысячи человек, но было по большей части достаточно зажиточным. Доход давали цеха кузнечного дела, имевшие в том числе и оружейные мастерские, кожевенные цеха, из‑за вони, которую они создавали, вынесенные на окраину, противоположную замку. Кроме того, Ги был торговым центром для окрестного сельского населения, а на воскресную ярмарку сюда съезжались купцы даже из Генуи, Милана и Бургундского герцогства, скупавшие урожаи местных деревень. Кроме двух цехов, продукция которых расходилась по всей Италии, в Ги существовали пара красилен для выделки кожи, две мясобойни, перерабатывавшие мясо для закупщиков из Генуи (миланцы просто гнали животных к себе), пяток харчевен и постоялых дворов, десяток лавок самой разной направленности – от суконных до торговавших специями. Кроме собора гичане построили еще пять церквей (по количеству улиц).
Все это рассказали и показали баронессе во время импровизированной «экскурсии». Сама Иоланта заинтересованно поддакивала и время от времени задавала уточняющие вопросы, чем вызывала новый всплеск эмоций у пожилого добродушного толстяка‑бургомистра. На новую госпожу встречные жители смотрели как на икону в церкви – с трепетом и экстазом. К ее приезду улицы убрали от нечистот, вылизали фонтан на главной площади, подновили городские ворота. Стража блестела начищенными кирасами и алебардами, чем выгодно отличалась от чумазого голодранца, встреченного баронессой и ее спутниками по приезде у ворот замка.
По окончании экскурсии новую госпожу и ее спутников пригласили в ратушу на обед с видными жителями города. Иоланта благосклонно приняла предложение, чем привела верхушку местного бомонда в полный восторг. Костя отметил про себя, что, судя по всему, бургомистр и хранитель замка недолюбливали друг друга. Кроме того, бургомистр Энрико Товальятелла не был тем румяным добродушным простаком, каким он желал казаться своей госпоже. Несколько раз он совсем не дружелюбно рыкал на своих подчиненных, а раз даже устроил вполголоса разнос какому‑то важному горожанину. Рядом же с баронессой он просто истекал елеем и нескончаемым потоком комплиментов.
Обед, вернее сказать, ранний ужин городской общине удался. Кроме хозяйки манора, рыцаря Тимо и Артуро на нем присутствовали около полутора десятков граждан Ги, которых очень взволновало данное мероприятие. Это было видно по надутым, красным от волнения лицам и выпяченным вперед солидным животам. За обедом Товальятелла произносил тосты за новую госпожу, желал ей всяких благ и удачи, а Иоланта де Ги благодарила за прием и надеялась обрести в присутствовавших не только подданных, но и верных друзей. Костя отметил, что от такой речи благородный Артуро поморщился, но смолчал. Когда Малышев пихнул в бок Сомохова и указал на реакцию хранителя замка, тот знаком показал, что видел ее и принял к сведению.
Для дружины и гостей баронессы, а также рядовых мастеров цехов накрыли столы перед ратушей. Стража обнесла это место небольшим заборчиком и следила, чтобы местный сброд не пробовал втиснуться за столы для избранных.
Ближе к вечеру баронесса напомнила всем присутствовавшим на трапезе, что в воскресенье она будет принимать вассальную клятву у города. За всех жителей будут клясться два десятка наиболее видных жителей и оба ее вассала из числа рыцарей.
Бургомистр очень расстроился, услыхав о сроках. После речи госпожи он начал просить ее перенести попозже день присяги, с тем чтобы город смог приготовить соответствующие подарки своей новой госпоже. Заинтригованная баронесса легкомысленно согласилась, чем вызвала очередную мину недовольства на лице благородного Артуро.
Закончилось народное гулянье только с заходом солнца.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

1

Милан гудел. На пересечениях улочек собирались кумушки и служанки, жарко обсуждавшие последние новости. Степенные отцы семейств предпочитали многочисленные харчевни с прошлогодним вином и всеведущими стражниками архиепископа, всегда готовыми на халяву посидеть в кампании, чтобы за очередной кружкой задумчиво жевать губами на вопросы и загадочно закатывать глаза. Что те, что другие сходились в одном: быть военному походу. Архиепископ потребовал у города выделить пятьсот человек ополчения, к его замку уже неделю съезжались вассалы Милана со своими копьями, а то и целыми баннерами, а это могло значить только одно…
Благородные рыцари заполнили рынки, прицениваясь в многочисленных лавках к знаменитому миланскому оружию, заигрывали в церквах с привлекательными горожанками, чем провоцировали появление в головах их мамаш грандиозных матримониальных планов, но старательно избегали разговоров о том, против кого собирает армию архиепископ. Возможно, не знали сами, возможно, имели строгое предписание.
Самого владыку города никто не видел уже почти три месяца. Он предпочитал жить в своем палаццо и на люди упорно не показывался. Даже традиционную воскресную службу в соборе служили прелаты из его окружения, но без его участия. Кое‑кто поговаривал, что старый священнослужитель болен, кто‑то заявлял, что его полностью занимает новая пассия, с которой, мол, он и заперся во дворце. Но только немногие подозревали об истинных причинах отсутствия господина.
Хозяин Милана страдал странной почечной болезнью. Занемог он почти пять лет назад и поначалу даже не обращался к врачевателям, предпочитая глушить тогда еще редкие приступы боли вином и разгулами. Когда же рези стали частыми и непереносимыми, выяснилось, что против его заболевания здешние медики не могут предложить ничего стоящего. Он по очереди пускал себе кровь, ел пилюли, изготовленные магистрами врачевания Турина и Милана, принимал притирания мавританских врачей, выписанных из Кордобы. Но становилось только хуже. За год архиепископ спал с лица, похудел, стал вспыльчив и гневлив, чем вызвал активное обсуждение потенциальных преемников на этот сладкий пост среди сановников курии в Риме. Так продолжалось еще год, и большинство жителей Милана уже перебирало в умах претендентов на архиепископскую митру, пока некий неприметный врачеватель из далекой Антиохии не предложил домину свои услуги.
Стоили они не очень дорого и, в отличие от предшественников, дали потрясающий эффект. Правда, все сеансы лечения проходили за закрытыми дверями. Некоторые из слуг потом утверждали, что приехавшие с целителем помощники тоже находились в том же помещении, и из комнат явно неслись какие‑то песнопения. Но эти знатоки быстро исчезли сначала из палаццо, а потом и из Милана, а выздоровевший господин снова появился на людях. Здоровым, сияющим и с абсолютно новыми идеями.
С тех пор в городе началось то, что в цивилизованных странах через века будет называться терпимостью и ренессансом, но сейчас, в нынешнем католическом мире, считалось распущенностью и вседозволенностью. Появились служители неизвестных и малоизвестных богов, которые в частых теологических спорах пытались отстоять свои бредовые мировоззрения. Толстые раввины в открытую спорили с «выбритыми тонзурами» о текстах Ветхого Завета, белые чалмы имамов начали мелькать за пределами мусульманского квартала, а толстые персы, но ночам все еще сжигавшие на жертвенниках свои подношения, требовали не хоронить своих сородичей, а оставлять их завернутыми в саван на крыше специально купленной башни. В городе открылись бордели, куда все чаще стали заглядывать состоятельные мужчины. Откуда‑то откопали старые языческие праздники эллинов и римлян, на которых царили разнузданность и похоть.
Как и следовало ожидать, все эти изменения вызвали ропот среди тех служителей церкви, которые еще помнили, зачем они должны приходить в храмы. Но стараниями архиепископа и его новых слуг, которые появились вокруг него, эти старые мастодонты веры понемногу исчезали, уезжая в отдаленные села и возвращаясь в монастыри. Их места занимали жизнелюбивые широкоплечие молодчики, которые даже в течение воскресной мессы умудрялись отпускать шуточки и время от времени забывали слова молитв. О соблюдении таких архаичных «привычек», как целибат и пост, начали понемногу забывать.
Зато в город повалили купцы. Мавры, византийцы, языческие берберы и магометане, армяне и патлатые иудеи раскупали пустеющие дома бывших священников, создавая новые купеческие кварталы. Все чаще на рынках города можно было слышать чужую речь. Город богател.
Так продолжалось почти три года.
Год назад архиепископ самолично присутствовал на открытии в городе первой синагоги. Вечером того же дня Милан охватило народное восстание. Требования мятежников были просты: соблюдение требований церкви, изгнание язычников и жиревших на глазах христопродавцев, возвращение старых свобод. Архиепископ Габриэле Барбизан управился с бунтом за два дня. Зачинщиков повесили на воротах, у мятежных цехов кожевников и оружейников отобрали вымпелы и права собирать цеховое ополчение, дома нескольких особо рьяно радевших за чистоту веры граждан экспроприировали в пользу епископства. На том и остановились.
А через месяц было еще одно восстание. Началось оно за пределами Милана, но быстро докатилось до города и получило горячую поддержку на его окраинах. Все те же требования, все та же реакция, но на этот раз Барбизан был еще более быстр и жесток: все участники и подстрекатели были сожжены, селения, поддержавшие мятеж, сровнены с землей, места, на которых они стояли, посыпаны солью, дабы там и трава не росла.
С тех пор любви между господином миланским и его народом было мало. Чтобы вернуть деньги, потраченные на наемников, архиепископ поднял налоги. Народ же вспомнил о пяти бастардах немолодого Габриэле, два из которых уже получили в свои владения маноры из церковных земель, а один стал настоятелем монастыря в двадцать три года. Вспомнили и проданные Генуе деревни у моря, золотую карету, любовь к иностранцам и заводских рысаков, выписанных из Германии.
Бузу Барбизан держал в узде, приняв на службу к себе сразу пятьдесят норманнов и набрав в гвардию две сотни лучников из Центральной Италии. Землякам он доверять перестал. Те платили ему тем же. По городу ползли слухи о странностях, которые происходят под крышей городского палаццо Барбизана, об участившихся исчезновениях малых детей, о странной молодости, которая ни к кому не приходит просто так.
Архиепископу нужно было что‑то делать…
…Человек в кресле лениво затянулся. Кальян приятно булькнул, и облако ароматного сладковатого дыма поползло из ноздрей к потолку. Руку приятно грел золотой кубок со сладковатым вином, приправленным медом и специями. На столе в свете камина поблескивали сахарные бока арабских сладостей, уютно лежавших в серебряной чаше старинной римской работы.
Глаза у человека полузакрыты, дыхание замедленно. Тяжелая ткань халата облегает тело. Теплый пелиссон за ненадобностью отброшен в угол на ковер.
Короткое покашливание вывело его из состояния полусна.
– Что с нашей задачей, мастер? – Сидевший напротив темноволосый человек со странными миндалевидными глазами не спеша тянул вино из маленького хрустального кубка венецианской работы.
Человек в кресле отмахнулся. Говорить ему не хотелось, но спрашивал тот, кому было нельзя не ответить.
– Все в порядке. Не беспокойся. – Он снова затянулся и открыл глаза. – Если твоя богиня будет к нам милостива, то через неделю здесь будет достаточно войска, чтобы пойти в поход.
Капилар холодно посмотрел на вновь закрывшего глаза собеседника.
– По‑моему, здесь уже достаточно сил, чтобы покорить Геную или завоевать всю долину По.
Обладатель шикарного пелиссона поморщился, вынужденный объяснять очевидное:
– Это только кажется. Пока не прибудут инженеры, нам там делать нечего. Город можно взять за неделю, но замок… Замок может стоять и месяцы. А я слышал, что прошлый раз он выстоял почти год, пока осаждавшим не надоело и они не разъехались по домам.
Человек в кресле поправил уголек в чашке кальяна и затянулся вновь.
– Рыцари обязаны воевать не более трех недель в году, если это не связано с обороной земель, – значит, или надо сделать это быстро, или не браться совсем.
Капилар поморщился, когда собеседник громко пустил ветры.
– Но у вас есть своя гвардия и ополчение. Разве этого мало?
На этот раз ответ пришел только через минуту. Все это время ледяной взгляд капилара без толку буравил закрывшего глаза оппонента. Наконец тот выдохнул к потолку струю дыма и удосужился ответить:
– Эти бывшие пейзане – мясо. Они мне нужны только под стенами, если в замке много лучников и обороняющиеся знают свое дело. Города берет не пехота! Замки склоняются перед копытами коней!
Капилар сжал зубы, но возражать на такое весьма спорное заявление не стал. Он долго глядел на отрешенно откинувшегося на спинку ложа хозяина дома. Когда представителю храма Архви показалось, что его собеседник заснул, губы того раздвинулись в кривой улыбке:
– А может, и не надо будет никакого штурма… Мои люди тоже не даром едят свой хлеб. – Он поправил полу халата. – У нас будет свой человек среди врагов.

2

Утром, пока баронесса производила чистку и осмотр нарядов своей матери, найденных в сундуках в сокровищнице – из тех, что не сумел прихватить беглый кастелян, русичи собрались на очередное совещание. Вчерашний пир по поводу встречи народа и его госпожи не вызвал привычных утренних симптомов, чему, без сомнения, способствовало, во‑первых, привыкание «полочан» к обилию пиров у высшей касты нынешнего общества, а во‑вторых, существенно более низкий градус местного спиртного по сравнению с зимним пивом или родной водкой.
То есть голова практически не болела, а легкую сухость во рту легко снял кубок разбавленного вина, которое выдавалось по первому требованию на кухне.
Собрались, как и в прошлый раз, в комнате у Горового.
На повестке дня стоял только один вопрос: как заработать деньги в сложившихся обстоятельствах?
Милость баронессы, у которой на родине дела шли неплохо, не могла длиться вечно. В дружину к ней или к какому местному землевладельцу идти намерения не было, значит, скоро придется оторваться от сытного котла замковой кухни и двигаться в сторону далекой цели, полностью полагаясь на свои сбережения. А сбережений, как говорится, кот наплакал. Причем не самый крупный кот.
Первым свой бизнес‑план на общее рассмотрение вынес Костя:
– Во‑первых, у меня неплохие знания по химии, как‑никак углубленная школа. Можно наладить производство стекла, пороха, бумаги или даже динамита. Надо только проработать каналы поставки сырья. Но я думаю, в бывшей Римской империи проблем с добывающими разные нужные вещества шахтами быть не должно.
У Горового и Захара данное предложение не вызвало никаких эмоций, зато Сомохов оживился:
– Ну‑с, голубчик, допустим, вы знаете компоненты упомянутых вами материалов, или вещей, как вам будет угодно. Но вы же сами указали на главную проблему: откуда их взять? Для пороха, коммерческое использование которого я лично ставлю под большое сомнение, нужен, как я помню, уголь, желательно шахтовый, селитра и сера. Ну‑с, положим, уголь вы выжжете древесный, серу достанете, где, правда, не знаю. Но где вы возьмете селитру? Ее вроде сейчас нигде здесь не используют?
Костя отмахнулся:
– Серу я уже видел. Поганенькая, правда, но толк будет. Ее полно у лавочника, который снадобьями лечебными торгует, он серу от коровьей немочи использует. А насчет селитры, я уже придумал пару способов, – жизнерадостно начал фотограф. – Во‑первых…
Улугбек Карлович замахал на него руками:
– Ладно, ладно. Верю, что знаете… Но сколько вы сможете получить пороха? И как быстро?
Костя задумался.
– Ну, не знаю… Может, килограмма два. Думаю, через неделю‑две. Если с серой проблем не будет и помогать кто возьмется.
– Порох – це добро! Це – знатна справа, – обрадовался казак. – Але ж пираксилин ти дынамит яки лепей будут!
Но под взглядами Сомохова и Малышева бравый рыцарь запнулся и замолк.
Оба оппонента вернулись к своему спору.
– Допустим, вы получили порох. Даже больше, чем вы планировали. – Сомохов нервно прохаживался по комнате мимо безучастно сидевших Пригодько и Горового. – Ну а кому вы его продавать собрались?
Костя пожал плечами:
– Никому. Дай гранату обезьяне…
Археолог подпрыгнул и ткнул рукой в потолок:
– Вот именно. Не будет на него спроса, тем более что и количество не самое большое. А мы здесь возможности для того, чтобы заработать деньги, рассматриваем, а не то, чем заняться в свободное время.
Костя обиженно засопел:
– Ну, а стекло или бумага?
Сомохов развел руками:
– Все та же проблема – время на то, чтобы развернуть мануфактурное производство, слишком велико. – Он перевел дух. – Мое предложение прежнее – едем в Венецию, нанимаемся на корабль до Малой Азии, там находим тех, кто нас сюда доставил, и домой!
Костя отрицательно замотал головой:
– У нас нет денег. И в охрану нас не возьмут. А пассажирами – дорого!
Сомохов скривился, как от зубной боли.
– Хорошо, тогда какие еще есть предложения?
Внезапно голос подал Пригодько:
– Я это… Так вот… Тут коровы дорогие.
Все повернули головы в сторону тихого красноармейца.
– Чего? – выразил общее недоумение Малышев.
Захар смутился.
– Ну, я это, того… Думал… Да вот подметил, что коровы здесь дорогие… Э‑э‑э, а соль дешевая. – Он старательно формулировал свои мысли. – Вот ежели бы снарядить десяток возов соли в Бамберг или Нюрнберг, а обратно прихватить коров тамошних, то можно неплохо нажиться.
Шумный выдох из трех глоток был ответом на это предложение.
– Да уж, пропозиция… – рассмеялся Сомохов. – Не обижайся, друг, но на это все лето уйдет: возы – они не быстрые виды транспорта, а коровы тем более. Да и денег у нас нет на такое начинание.
Захар беззаботно пожал плечами:
– А по мне – хорошее дело. А то вам все мечами махать.
Улугбек Карлович усмехнулся:
– И верно, что‑что, а коммерческое применение нашим знаниям мы найти должны. А то слабо мы от викингов, с их добыванием денег мечом, отличаемся, милостивые господа.
Теперь задумались все.
Костя неуверенно предложил:
– Ну, я стекло цветное могу сварить, только повозиться придется. Я говорил, что в городе в аптеку заходил, думаю, у них должны быть хоть какие нужные мне ингредиенты. Может, еще чего придумаю. Надо местных шаромыжников посмотреть.
– Кого? – не понял археолог.
– Ну, этих, лавочников, мать их.
Сомохов почесал переносицу:
– Хорошо, а что мы сможем сделать?
Горовой молчал. Вид его говорил о том, что право решать в данном вопросе он предоставляет Сомохову и Малышеву.
Захар опять предложил:
– А я бы коптильню поставил: до моря близко, рыбу коптить, значит. А то и по бочкам, и в Германию. А то там только селедку трескают, а мы им рыбы из энтого моря припрем.
Сомохов кивнул:
– Ну что же, итоги: Костя идет осматриваться по местным источникам природных элементов… Захар с ним в помощь. – Пригодько согласно пожал плечами, типа, ну и ладно. – Я пока расспрошу про местного кастеляна. Как‑то не нравится мне, что кто‑то обкрадывал баронессу под носом у всех. Думаю, все не так просто. Про этот момент все забыли, а деньги где‑то лежат совсем немалые. Может, получится какие‑то нити нащупать, на этого беглеца выйти. А значит, и деньги вернуть. Глядишь, и нам что‑то перепадет.
– О так, того злодеюку… – начал казак, но Сомохов его довольно бесцеремонно перебил:
– Полноте вам кипятиться, Тимофей Михайлович, ваши эмоции нам пригодятся. Именно вы пойдете к баронессе с предложением расследовать это дело. Вам, рыцарю, не ответить никто не решится, а я уж просто помогать буду.
«Полочане» согласно загудели. Действительно, где‑то гуляют такие деньги, а они про коров тут рассуждают.
Сомохов, взявший на себя роль лидера в этой дискуссии, подвел черту:
– Ну‑с, а про порох тоже забывать не будем. Надо же нам боеприпас наш обновить. Пускай патроны мы сделать не сумеем, зато бомбы вполне‑вполне, господа, сможем освоить. К предстоящей схватке с поклонниками Архви надо готовиться заранее. Так что, Костя, пробуйте. Может, и получится чего.

3

Иоланта де Ги довольно легко разрешила рыцарю Тимо провести собственное расследование. Даже предложила для этого пыточную комнату покойного батюшки, в которой тот развязывал языки плененным маврам на предмет наличия у их родственников денег на выкуп. Рассказывала юная баронесса об этом с той милой непосредственностью, которая даже описание казни в устах симпатичной девушки может превратить в легкую светскую беседу.
Об использовании комнаты Улугбек Карлович от имени рыцаря обещал подумать. К расследованию приступили тотчас же. Первым делом навестили дом бывшего кастеляна в городе и обследовали комнату в замке, где ночевал «финансовый министр» маленького манора. Ни скромная съемная квартира в городе (Беллини даже не купил себе отдельный дом), ни комната в замке не производили впечатления, что там жил и работал подпольный миллионер. Грубая мебель, заношенные гобелены, минимум удобств. Или кастелян сознательно жил предельно скромно, или собирался вскорости покинуть Ги и потому не стремился обременять себя излишними вещами.
Опрос соседей и охранников тоже не дал каких‑либо зацепок. Маурисио Беллини не очень любил принимать гостей. Родственники его жили на самом юге Италии, здесь семьей он не обзавелся и жил нелюдимо. Слыл большим занудой и сквалыгой, каких свет не видывал. По словам зеленщика, торговавшего овощами недалеко от дома, где снимал квартиру кастелян, последний всегда торговался за каждый медяк и не любил роскошества. Но, уже по словам благородного Артуро, книги по приходам содержал в порядке и следил за каждой монетой.
Улугбек долго и нудно расспрашивал пожилую толстую матрону, которая стирала Беллини белье. Маурисио, побывавший в плену у мавров, перенял от них привычку ходить в чистых одеждах и завел себе приходящую служанку, что вызвало большие пересуды в городке. Пока Горовой обстукивал стены и пол на предмет наличия тайников и захоронок, Улугбек Карлович расспрашивал пожилую итальянку, во что был одет кастелян и какими одеждами располагал в ночь побега. После этого русичи еще полдня выясняли у городской стражи и в местном трактире, куда кастелян заглядывал очень редко, не расспрашивал ли тот у кого‑нибудь о дорогах и других городах.
Погоня, высланная д'Кобосом, результатов не дала. Человека, похожего на кастеляна, видели по дороге на Геную верхом на мерине, но где‑то в пятнадцати километрах от замка следы терялись. В Генуе он не появлялся, на постоялых дворах в окрестностях города о таком не помнили.
На получение этих результатов Сомохов и Горовой потратили почти пять дней. После чего приступили к системному опросу жителей замка. Ученый верил, что среди челяди должны были быть пособники сбежавшего казначея или хотя бы люди, что‑то знавшие или слышавшие.
В то же время Костя развернул бурную научно‑исследовательскую деятельность в городе и в замковой кузнице. Несмотря на то что большая часть оружия для гарнизона и дружины производилась в Ги или покупалась у миланских торговцев, в замке имелась отлично оборудованная кузница на случай осады. Там же были запасы стали, древесного угля и неплохой набор инструментов. Ингредиенты Малышев частично купил на остатки денег в городе, частью изъял из запасов жившего при замке астролога и «ученого» человека Бернавозо. Тот не был против – лишь бы не трогали его сушеных лягушачьих лапок и чешуек драконов, которые старый доходяга собирал всю свою жизнь для того, чтобы получить философский камень. Отец баронессы приволок этого чудика из какой‑то своей кампании, да так и оставил при дворе. Оборванный и нелюдимый астролог неплохо умел предсказывать изменения погоды и при случае мог оказать первую медицинскую помощь, но сам барон допускал его только до солдат гарнизона, предпочитая дружинников и себя лечить у эскулапов в городе или вообще обходиться только собственными знаниями.
В аптеке Малышев выкупил запасы природной серы, которую добывали где‑то около Венеции открытым способом. Аптекарь долго торговался, требуя за пару килограммов серы какую‑то астрономическую сумму, но в конце концов согласился выменять ее на декоративные алюминиевые вставки из язычков ботинок Кости. Металл был неизвестен лавочнику, и то, как загорелись его глаза после обмена, говорило о том, что внакладе хитрый выходец из Милана не остался. На радостях он попробовал уговорить купить у него слезы девственниц и большую бутыль горящей воды, которая после более близкого ознакомления оказалась примерно шестидесятипроцентным спиртом. Аптекарь утверждал, что привез бутыль из Кордовы, и стоит она всего ничего – пятьдесят солидов, или около семнадцати безантов. То, что за бутыль разбавленного спирта просят цену боевой лошади, заставило Костю всерьез пересмотреть ценности окружавшего его мира. Предложение аптекаря, расхваливавшего достоинства чудесной огненной воды, он отклонил и ушел из лавки в большой задумчивости.
Через два дня перегонным ретортам старого Бернавозо было найдено абсолютно новое применение. Очень пригодился опыт Захара, помогавшего деду делать брагу. Костя по студенческому опыту знал только методики с сахаром, но в одиннадцатом веке с сахаром была напряженка. Зато Захар отлично помнил рецепты браги на лесных ягодах и закваске. Результат обещал быть к концу недели.
Кроме того, они не забывали и о порохе. В принципе, чистую серу можно было получить из железной руды, которая здесь в основном в своем составе имела все ту же серу. Но для этого нужно было плавить руду и снимать искомый материал в виде серной кислоты, которую потом надо было дальше перерабатывать. Костя отмел этот вариант (постройка доменной печи обойдется в цену половины замка), решив использовать природную серу, несмотря на большое количество примесей. При попытке поджечь порошок горел вполне качественно, значит, сгодится и в порох. Следовало достать селитру.
На следующий день с разрешения баронессы были рекрутированы двое здоровых парней из тех, что болтались для хозяйственных нужд при кухне замка. Под присмотром Кости они начали очищать нужники от белого налета на стенках сортиров. Затем за пределами замка развернули целое производство по выпариванию собранных на конюшне выделений жизнедеятельности лошадей. В результате всего этого у Малышева к вечеру появились два врага среди местных слуг и около килограмма желтоватого порошка с высоким содержанием селитры.
Уголь был выбран из запасов кузницы, там же заказано странное для вызванного из городка кузнеца изделие. Мастер долго артачился, не желая делать глупую и ненужную вещь из еще вполне приличных обломков доспехов, груды которых были свалены в арсенале, но Малышев с помощью плохого немецкого, местной смеси ломбардского, итальянского и латыни и русского матерного смог убедить его в том, что сие изделие очень надо сделать. Похмыкав, кузнец взялся за работу.
Так в заботах пролетела неделя.
Горовой по мере сил помогал Марко Боно в обучении новобранцев. Лучники, призванные из деревень и Ги, с трудом попадали в стоящую мишень размером с корзину с пятидесяти шагов. Вместе с зеленой молодежью тренировались на ристалище и седоусые ветераны из тех, кто остался в замке от дружины старого барона. Слушались они больше испанца, которого считали вторым по главенству в замке после баронессы, но на прыжки с саблей приезжего рыцаря поглядывали без скепсиса, а его владение рыцарским копьем вызвало множество положительных откликов. Тимофей Михайлович вместо привычной пики, которой принято было действовать больше на весу, учился колоть врага, удерживая тяжелое оружие щитом и зажав под мышкой. Кроме того, он перенимал у ветеранов особенности боя со щитом и длинным боевым молотом, который осваивал вместо легкой сабли для борьбы с бронированными противниками.
Улугбек продолжал опрос челяди на предмет ее причастности к деятельности беглого кастеляна, а Костя и Захар пропадали то на кузнице, то в комнате местного астролога. Старый Бернавозо с большой охотой участвовал в опытах Малышева и с радостью выполнял роль подручного.
На воскресенье была назначена встреча баронессы с ее вассалами и прием присяги у жителей Ги и рыцарей, сидевших на земельных участках, входивших в баронетство, но выступавших под своими флагами. К событию готовились как в замке, где челядь чистила стены и мост, потрошила специально заготовленных для этих целей диких гусей и кабанчиков, вычесывала лошадей для выезда, подвозила бочонки с вином, а воинство солидно натирало железные бляхи доспехов и вытряхивало моль из выездных одежд, так и в городе, где жители приводили в порядок и чистили улицы, чинили и красили стены и дома. Баронесса после посещения видных граждан Ги съездила в местный собор на встречу с представителями церкви, а после повстречалась с присланными из Генуи представителями торговых домов.
В субботу, за день до празднества, когда в город уже подъехали и старосты деревень, и рыцари Падалино и Тралди со своей свитой, Малышев предложил ознакомить товарищей с результатами работы.
Встречались, как и в прошлый раз, в комнате у Горового.
Для начала Костя под радостные улыбки ознакомленных с направленностью его трудов товарищей внес большой кувшин с распространявшей в воздухе знакомый аромат жидкостью. Под хмыканье Горового на стол были выставлены почти три литра самогона самой высокой степени очистки. После двойной перегонки Костя несколько раз пропустил свою продукцию через самодельный фильтр с углем и получил почти восьмидесятипроцентный спирт, который и представил на всеобщее обозрение и дегустацию. Для аромата он добавил в самогон засушенные лимонные корочки, использовавшиеся в местной кулинарии.
Результатом остались довольны все: от Горового, хвалившего полученный самогон на все лады, до ученого‑археолога, принявшего немного, но признавшего значительные медицинские и бытовые достоинства полученного продукта. Костя, давясь от радости, заявил, что может получать до ведра самогона в день, а при небольшой модернизации и по тридцать литров диковинной здесь жидкости, которую можно использовать и как напиток, и как прекрасное средство для освещения. Тут же была продемонстрирована примитивная спиртовая лампа. Кроме того, подлив спирт в вино, можно было серьезно поднять градус напитка и создать первые крепленые сорта.
Сомохов в ответ на эти планы только констатировал, что о таком приложении химических знаний товарища он не подумал. Костя и Захар сияли, как новенькие пятаки.
Но это было еще не все. Вечером в пятницу Сомохов и Захар реквизировали на кухне ступку. Два дня назад они смешали серу, селитру и древесный уголь, замочили это все в воде и, получив однородную массу, просушили ее на ярком солнышке на старых холстинах. Полученные в результате комья серого цвета Захар полночи толок в ступке, разбивая их до однородного порошка. Теперь же экспериментаторы с гордостью продемонстрировали первую чашку полученного вещества. Испытания решили отложить на утро воскресенья, когда плотник закончит делать лафет для выкованной местным умельцем пищали. Кузнец день раскатывал в лист кусок железа, а затем еще день сбивал из него ствол. Сомохов, приглашенный для совета, предложил делать прямоугольные стволы. Для картечи, действительно, была небольшая разница, из какого дула вылетать, а квадратные или прямоугольные стволы легче ковать. Но после небольшого раздумья решили оставить «классический» вариант. Ствол охватили несколькими хомутами и проковали по месту нахлеста краев, создавая примитивный вариант сварки. Надежности у такого оружия было немного, но для создания эффекта неожиданности при выстреле картечью или каменной дробью это был наилучший вариант.
Описав перспективы создания первого в Европе огнестрельного оружия и пороха, Костя передал слово Улугбеку Карловичу. Археолог похвастаться такими же достижениями не мог. Он выяснил, что в дни, когда уже было известно, что вот‑вот появится в замке новая владелица, о приближении которой сообщили гонцы из папской администрации, Маурисио Беллини ничем не выдавал изменения своего настроения. Разве что чуть больше времени проводил, проверяя учетные книги. От него никто не уезжал, никто не приезжал к нему. Так что все, что он украл, он или спрятал здесь, или вывез куда‑то много ранее, или увез на своей лошади в момент бегства. По прикидкам Сомохова, основная часть налогов поступала в виде серебра, значит, сумма собранных налогов только за два последние года достигла порядка трехсот золотых ливров, что равнялось шести тысячам серебряных солидов. Только безумец решился бы путешествовать с таким капиталом без охраны. Значит, убрав третий вариант, можно предположить, что или деньги еще здесь, или увезены кем‑то из подручных вора задолго до приезда баронессы.
То, что кроме кастеляна никто больше не исчез (а Сомохов опросил не только жителей замка, но и городских), наводило на нехорошие мысли. Ученый просил не торопить его с выводами, так как на днях ему в голову пришла совершенно новая гипотеза, проработкой которой он сейчас и занят.
В общем и целом, успехи у коллектива были несомненные. То, что заброшенные в средневековье выходцы из прогрессивных времен смогут добыть себе пропитание, не прибегая к оружию, вызвало целую бурю позитивных эмоций. На радостях было принято решение оприходовать полученную трехлитровку спирта, благо перед праздником на кухне ломились столы от обильной закуски, приготовленной для завтрашнего застолья. Большинством голосов (от участия в попойке уклонился археолог, желавший уделить время своей новой гипотезе) предложение было принято.

4

Утром началась та свистопляска, которая охватывает небольшие поселения при приближении знаменательного события. Еще затемно по двору начали суматошно носиться дворовые девки с ведрами и метлами. На рассвете за дело взялись конюхи и дружина, поднявшие гам во время прихорашивания выездных лошадей и примерки доспехов. Бренчало железо, матерились ветераны, на отросшие брюха которых уже не налезали тесные камзолы из бычьей кожи. Туда‑сюда носились мальчики, помогавшие то обуть тугие выходные сапоги, то затянуть шнуры праздничных разноцветных шоссов, то подержать начищенное серебряное блюдо, чтобы вызванный брадобрей смог продемонстрировать свое искусство. Все прихорашивались и наряжались. Вчерашние оборванцы лучники гордо выхаживали в ярких накидках. Дружинники блестели кольчугами и умбонами щитов. Стряпухи и то понадевали чистые чепцы и передники.
Процедура присяги должна была начаться после утренней мессы. На площади Ги уже вчера установили помост для баронессы и ее приближенных.
Торжественная кавалькада начала движение от самых ворот замка и медленно двинулась в сторону Ги. Впереди на белой кобылке ехала Иоланта. По правую ее руку в ярком бархатном пелиссоне поверх военного плаща скакал благородный Артуро Оскара Убейдо д'Кобос. Чуть позади двигались отец Франческо, Марко Бона и Джевьязо Колли в окружении двадцати дружинников. У ворот к процессии присоединились видные жители селения и старосты цехов. К выходу на площадь добралась уже изрядная толпа, которую по всему пути движения приветствовали из открытых окон вторых этажей пышногрудые красотки.
На самой площади уже находились практически все те горожане, окна домов которых не выходили на улицу с приближающейся процессией. У входа в местную церковь в окружении своей дружины и членов семьи гордо стояли оба рыцаря баронетства: Падалино, высокий, сухощавый, с длинными седыми волосами, и Тралди, грузный крепыш с длинными руками.
Но «полочане» так и не увидели все это великолепие. Пока местная знать и видные горожане занимали места на торжественной мессе, вся четверка приезжих гостей баронессы тяжело просыпалась. После месяцев, проведенных на пиве и вине, вчерашняя восьмидесятипроцентная самогонка собственного изготовления сыграла роль крепчайшего снотворного. Русичи смогли очнуться только тогда, когда все остальные жители окрестностей уже радостно приветствовали выходившую из собора процессию.
Захар, как самый молодой, проснулся первым и сбегал за водой. Но кувшина, который принес молодой сибиряк, хватило не надолго. Костя одним чудовищным глотком выпил полтора литра воды и опрокинул на голову себе жалкие остатки. На Горового, только начавшего подавать признаки пробуждения, и еще сладко почивавшего Сомохова жидкости не хватило.
– А рассолу там нету? – устало просипел Малышев.
Захар подумал и отрицательно мотнул головой. Если кому надо за рассолом, то пусть сами и ищут.
– А еще сэма? – расширил сферу интересов Костя, уныло потиравший рукой гудевшую голову. После выпитой воды организм начало слегка подташнивать, но фотограф держался.
Пригодько, допивший с утра остатки алкоголя, молча поставил на стол также прихваченный им с кухни глиняный кувшин с вином.
Во дворе болталось около полутора десятков лучников, оставленных их командиром Салваторе Бокетти для охраны замка. Здесь должны были находиться, в принципе, все шесть десятков лучников, в город поехали только дружинники, но Д'Кобос позволил большинству пехотинцев находиться за пределами крепостного вала около опущенного моста, чтобы при приближении кавалькады обратно приветствовать госпожу и ее вассалов криками. Там же поставили двухсотлитровую бочку прошлогоднего вина. Чернявый юркий пройдоха разливал в кубки всем желающим, так что, когда опохмелившиеся «полочане» спустились во двор, их встретили около шестидесяти пьяных в дым бывших селян, так же, как и их северные соседи, падких на сладкое слово «халява» .
Увидев грозного рыцаря, гостя самой баронессы, большинство стрелков принялось с деловым видом расходиться, и, пока остальные «полочане» освежали цвет лица у бочки с дождевой водой, на дворе и у моста осталось не более десятка.
Гостям баронессы было стыдно. Такое мероприятие, явка практически стопроцентная у всех, а они пропускают по банальным причинам. Чтобы хоть как‑то реабилитировать свое состояние перед окружающими, Костя предложил опробовать пищаль: все равно, мол, большая часть народонаселения на площади, так что никого не испугаем. Местным лучникам отдохнуть помешаем, но это – их проблемы.
Сомохов и Горовой легко согласились на предложение, а Захара спросить не удалось: шустрый сын сибирских лесов исчез в недрах кухни, от имени своего рыцаря, лучшего друга баронессы, требуя предоставить сытный завтрак для не желавших ждать официального праздника гостей.
Пока Пригодько резал соленое мясо и грузил корзины кувшинами с вином и овощами, чтобы на лоне природы веселей провести время, Костя с помощью местного кузнеца и призванного в помощники молодого лучника выволок лафет за пределы замка. В дальнейшем ствол предполагали перенести на более легкую подставку с упором для плеча, с тем чтобы сделать возможной стрельбу с сошки, но на время испытаний предпочли безопасный вариант с массивным лафетом и самодельным огнепроводным шнуром, который Малышев сделал из скрученной тряпки, заполнив ее порохом с добавками какого‑то металлического порошка.
При виде золотого пояса рыцаря чернявого виночерпия с моста как ветром сдуло.
Испытатели разместились на расстоянии двадцати метров от ворот замка. Дальше катить на чушках тяжелую пищаль у «полочан» не было никакого желания. Картечью послужили согнутые обрезки железа и старые гвозди, заботливо собранные кузнецом в сгоревшем сарае, но негодные для дальнейшего использования по назначению ввиду большой изношенности. Мишенью сделали пяток старых дырявых корзин, повешенных на воткнутых в землю палках в пятидесяти метрах от испытываемой пищали.
Пока Костя отмерял порох, заталкивал пыжи и засыпал картечь, остальные опухшие выходцы из двадцатого века с комфортом расселись у самого моста и наслаждались тем, что удалось принести Захару из кухни замка.
В то время как баронесса выслушивала клятвы своих рыцарей, обещая им взамен блюсти их интересы и защищать их, как самих себя, Сомохов и Малышев спорили о том, сколько чашек пороха надо засыпать в пищаль. В качестве эксперта вызвали подъесаула, но тот сказал, что из «таких орудий» никогда не стрелял и советовать ученым людям не мастак. Сошлись на трех четвертях полулитровой чашки.
Когда все было готово, испытатели и примкнувшие к ним немногочисленные зеваки попрятались за воротами замка. Малышев долго выверял прицел, отмеривал зажигательный шнур и выбивал огонь кресалом, поминая с сожалением проданную в далеком Хобурге зажигалку. Наконец в плошке с сухой травой вспыхнул огонь, от него занялась тоненькая лучина, от которой радостно загорелся шнур. Чтобы добежать до ворот, из‑за которых торчали головы друзей, Косте понадобилось не более пяти секунд. Еще через три секунды бабахнул выстрел.
– Знатно шахнуло. Пороху можна меней, – пробасил казак, когда у него в ушах перестало гудеть. Выстрел из пищали, скованной из почти сантиметрового листа железа и заряженной двойной дозой пороха, едва не стал последним для самодельной пушечки. Гром, получившийся при испытании, вызвал у местных вполне предсказуемую реакцию: люди попадали на колени и начали молиться, очумело потряхивая головами.
– Немного перестарались с зарядом, – легко согласился Костя и бросился смотреть на результаты стрельбы.
Палки с корзинами снесло начисто. Порубленные на куски лозы валялись в десяти метрах от того места, где были воткнуты. Пищаль, или маленькая пушка, практически не пострадала. Толстый ствол выдержал давление, хомуты не послетали, «сварка» не разошлась. Даже ствол не раздуло. Только сломалась задняя из круглых чушек, которые кузнец приспособил в качестве колес. Видимо, при отдаче, про которую Малышев забыл, пушку бросило назад и деревянная ось не выдержала.
После осмотра пушечки, тут же любовно окрещенной русичами «Евой», воздух в окрестностях замка огласило троекратное «ура!» в исполнении все тех же четверых дорогих гостей баронессы де Ги. Теперь у них был не только спирт, но и вполне приличная технология, способная серьезно повысить боевой потенциал отряда. Чтобы иметь возможность посылать ядра, способные разрушить ворота или стены, надо было организовать литье пушек, но для картечного залпа годились и кованые стволы. Да, такое оружие по дальности и эффективности могло быть равноценно пятерке знаменитых английских стрелков, чьи метровые стрелы насквозь пробивали доспехи рыцаря с расстояния даже большего, чем пятьдесят метров. Но в Италии не было английских или валлийских лучников. Зато теперь была пушечка, способная одним выстрелом снести два десятка бронированных противников, при условии, что они достаточно кучно расположены.
Испытания продолжили, выстрелив за полчаса еще пару раз. Опытным способом Малышев, теперь главный пушкарь одиннадцатого века, подобрал объем пороха и картечи, оптимальные для стрельбы. После испытаний от корзин не осталось практически ничего.
– Все‑таки я считаю, что для полноты определения качества выстрела мы должны использовать деревянную стену, отодвигая от нее пушку с тем, чтобы вычислить кучность и глубину проникновения снарядов или картечи, – глубокомысленно изрек Улугбек Карлович, носком сапога поддевая остатки витых из прутьев корзинок. – А то мы не знаем ни дальности стрельбы, ни поражающего действия.
Костя согласился:
– Этим и займемся завтра, братан. – Ученый поморщился, и Малышев спохватился. – Конечно, друг. Завтра и попробуем. Сегодня у меня еще на пару выстрелов пороху и осталось. А картечи, так и вообще – на раз. Завтра намелю еще пару кило, и побабахаем по стеночке.
Сомохов удовлетворенно кивнул.
– Ну, а сейчас, господа, может, в город съездим? Там сейчас такой интересный обряд творится.
Неожиданно голос подал Пригодько. Захар неуверенно шмыгнул носом и тихо попросил профессора:
– Улугбек Карлович… Вы это, нас завсегда господами обзываете… – Простодушный красноармеец подбирал слова, чтобы своей репликой не обидеть ученого, которого очень уважал за знания. – А в школе красноармейца нас учили, что слово это есть слово ругательное и хорошему человеку несоответствующее.
Округлившиеся глаза Сомохова были ему достаточно красноречивым ответом, но сибиряк упрямо гнул свою линию:
– Если вы к нам по‑товарищески относитесь, то и говорить следовало бы: товарищ, что значит друг там… товарищ. – Красноармеец примирительно улыбнулся: – Ладно, а?
Сомохов кивнул.
– Ну и ладненько, – улыбнулся Пригодько. – А то все господа да господа, как к врагам каким…
Костя хмыкнул на эту тираду, а Сомохов выглядел как вытащенная на берег рыба: только рот раскрывал.
Спас положение Горовой, практически пропустивший все претензии Пригодько, которого он по молодости лет причислял к своим подопечным. Казак, пока красноармеец высказывал пожелания археологу, наполнял кубки и резал рыбу у стола, поставленного «полочанами» благоразумно за воротами замка (чтобы не повредило закуску возможной взрывной волной). Вернувшись с полными кубками, казак предложил тост: «За победу над супостатом и славу нашего оружия».
Все согласились с таким поводом и радостно выпили.
Продолжили банкет во дворе у столика, поглядывая через открытые ворота на городок. По словам всезнающих лучников, основное торжество сейчас происходило на городской площади и в ратуше, где скромным пиром община города приветствовала своих защитников в лице новой госпожи и ее дружины. К вечеру гулянка обещала перенестись на просторы замка, где уже активно жарили и парили разную снедь. А пока не приехала баронесса с вассальными рыцарями, «полочане» проводили время, накачиваясь вином и пробуя многочисленные закуски для вечернего пира. Пушку во двор не потащили, предоставив кузнецу и плотнику возможность поменять колеса на лафете на месте. Костя даже не удосужился после слов Сомохова произвести последний выстрел. Корзинки‑мишени прошлыми пробами разнесло на куски, а искать новые было лень.
Дегустируя очередной кувшин местных виноделов и поглядывая на зубцы крепостной стены, Костя не удержался от продолжительного вздоха.
– Что случилось? – Сомохов заметил перемену настроения товарища.
Тот еще раз вздохнул полной грудью и повел кругом руками:
– Вы знаете, Улугбек Карлович, иногда просто не верится, что со мной такое происходит: прошлое, замки, императоры… – Он помолчал. – Влюбился вот – и то в баронессу настоящую.
Костя задумчиво почесал заросший подбородок.
– Пока вот… – Малышев подхватил сложенные у ног ножны с мечом и обнажил оружие. – Пока не достану меч и не почувствую его вес на своих ладонях… Только тогда и верю!
Он подбросил клинок и немного коряво выхватил его из воздуха, пару раз рубанул воздух и спрятал оружие обратно в ножны.
Ученый понимающе покачал головой.

5

Хозяйку ждали после обеда, то есть, говоря научным языком, часикам к четырем‑пяти.
Пока же лучники опасливо слонялись по углам двора, не подходя к гулявшим благородным и с завистью посматривая на ломившийся от блюд столик. Горовой и Костя спорили о перспективности использования артиллерии против кавалерии, а Сомохов отвлеченно следил за починкой самоходной части лафета пищали, нехотя выполнявшейся плотником и кузнецом под присмотром Захара.
Вместо деревянной оси кузнец подобрал толстый железный прут, на который набил небольшие кольца, должные работать стопорами, затем надел с каждой стороны по деревянному колесу, окованному сталью, и по еще одному стопорному кольцу. Железо должно было быть более долговечным, чем дерево, хотя и утяжеляло вес пушечки.
После всего планировали еще раз стрельнуть по уже вкопанным на расстоянии ста метров вдоль дороги, которая вела к замку, останкам телеги, любезно предоставленной кузнецом. Телегу поставили на бок и подперли сзади кольями. Для определения поражающей способности спереди на нее надели ошметки старых кольчуг и пару щитов.
– Эй! Это что за гости к нам? – вывел осоловелых товарищей из сладостного состояния встревоженный голос Захара.
Нехотя поднялся ответственный Горовой, Костя тоже сделал вид, что собирается встать, но… передумал. Сомохов в это время как раз ушел в дальнюю часть двора, где находились хозяйственные пристройки и туалет.
И действительно, из леска, подступавшего к Ги с севера, лихо вынеслась кучка всадников. По‑видимому, запоздалые гости очень спешили, так как скакали во весь опор. Расстояние между стенами городка и замка составляло порядка трехсот метров, а от леска до Ги – не более полукилометра, но и сейчас были видны блики доспехов, надетых на всадниках. На взгляд Горового, там было около сотни человек, из них половина в броне. Не доезжая до городских ворот, кавалькада перестроилась и понеслась вдоль стены в сторону замка. При приближении стали отчетливо видны копья и развевавшиеся на них флажки.
– Е… мать, так цеж они к нам! – выдохнул подъесаул.
Из леса тем временем вылетел еще один отряд, который на этот раз понесся уже прямиком к открытым городским воротам, у створок которых суетилась городская стража.
Первый отряд грамотно развернулся в линию. Стало отчетливо видно, что большинство всадников составляют бронированные копейщики с уже опущенным оружием.
– Назад! Назад, мать вашу! – заревел Горовой, впопыхах перейдя на неизвестный лучникам русский. – Закрывать ворота, засранцы! Быстро!
Стрелки, сидевшие во дворе на солнышке, хотя и не знали ни слова из услышанного ими иностранного языка, очень четко догадались, что от них требуется. Прыти им добавила и ругань обычно интеллигентного и тихого Улугбека, выскочившего из местного сортира со спущенными штанами и на ходу сообразившего, что снаружи происходит что‑то неладное. Пока Горовой метался, то криком созывая позабивавшихся в щели лучников, то подгоняя тех, которые пробовали поднять мост, Костя бросился к Захару, по‑прежнему копошившемуся около пищали.
– Валим, Захар! – рявкнул Малышев, подбегая.
Кузнец и плотник в это время деловито и невозмутимо тянули пушечку ко все еще опущенному мосту. Из‑за ворот доносились ругань рыцаря Тимо, бабские визги и топот ног.
Всадники неслись молча. Уже можно было увидеть, что первый ряд опустил длинные копья для страшного удара.
– Кидай дуру! Бежим в замок! – вновь заревел Костя.
Пригодько деловито раздувал в маленькой глиняной плошке угольки.
– Щас… Только бахнем разок, – рыкнул в ответ красноармеец. – Не бросать же оружие без толку!
Костя смутился. О том, чтобы использовать пищаль для отражения агрессии, он даже не подумал.
– Швидчей! Мать вашу! Вы шо там, паснули? – орал белугой из проема ворот Горовой. – Тут якась паскуда лом усунула у цеп, дык вытаскивали. Давай сюды, зараз подымем!
Цепь, державшая мост, скрипнула и начала натягиваться.
Костя глянул на все так же молча раздувавшего угли Захара. За какую‑то секунду на его лице отразились разные эмоции, после чего Малышев так же молча схватился за лямку, за которую кузнец подтягивал пищаль к воротам. Усилиями помощников пушечка уже прошла почти десяток метров. До ворот оставалось совсем ничего, но и налетавшая лава была уже не дальше двух сотен метров.
– Стой! – рявкнул Захар. Кузнец, плотник и Костя послушно бросили лямку. Пушечка остановилась. Захар ткнул углем, зажатым в коротких клещах, в зажигательный шнур, руками выворачивая ствол на прямую наводку. Убедившись, что пушка не разваливается, Костя сократил длину шнура до пяти сантиметров, что давало примерно десять секунд задержки. Помощники Захара, наплевав на пищаль, рванули к мосту, движение которого наверх снова остановилось. На стенах появились первые стрелки. Краем глаза Малышев заметил, что второй отряд нападавших так и не сумел взять с нахрапа городские ворота – стража закрыла их практически перед самым носом первых лошадей.
Грохнула пищаль. Как ни старался Захар, точно выставить прицел ему не удалось, выручило то, что нападавшие распались широкой линией, практически исключив возможность промаха. Отдачей пушку кинуло метра на два к уже полуприкрытым воротам. Используя инерцию, Захар и Костя вдвоем навалились на лафет, и пушечка, пышущая жаром от раскаленного ствола, быстро понеслась к спасительному входу. Из проема выскочили Сомохов, Горовой и пара лучников, споро подхватили орудие и на руках буквально вбросили пушку в открытые еще ворота. Скрипя, начали вращаться вороты, подымавшие мост, с грохотом захлопнулись створки, окованные широкими полосами железа. С наскока взять замок не удалось.
Во дворе двое ветеранов уже командовали, вытаскивая из конюшни телеги и высокие кибитки. Массивные средства передвижения сдвигались ко входу, образуя вторую линию обороны на случай прорыва во внутренний двор. На стенах мелькали силуэты защитников.
Горовой, убедившись, что ворота надежно закрыты, а мост почти поднят, кивнул Сомохову, показывая на суетившихся во дворе, и рыкнул: «Разберись!», а сам бросился к лестнице на стену. Следом припустил Костя. Захар, после выстрела слегка оглушенный, молча отошел ко входу в донжон. Сомохов остался единственным из «полочан» во внутреннем дворе.
– Эй! Эй, ты! Стой! – метнулся он к дедку, деловито тянувшему к конюшне полную бадью воды. – Зачем вода?
Дедок глянул на благородного гостя как на придурка.
– Так… Стрелять начнут, попробуют дома поджечь. – Итальянец махнул в сторону конюшни и других хозяйственных пристроек, крытых керамической черепицей, но возведенных из бревен.
Улугбек Карлович оглянулся. Еще несколько баб из дворовой прислуги тянули корыта и ведра с водой щупленькому пареньку, который расставлял их вдоль деревянных стен.
Несколько лучников под присмотром ветерана крепили между собой сваленные перед воротами телеги.
– Шел бы ты… ваша светлость, – огрызнулся седоусый старикан, командовавший своими молодыми подчиненными, – да хотя бы на стены шел… А мы уж тут сами справимся.
Сомохов только облегченно кивнул. Что делать в случае нападения, он все равно не знал, а мешаться под ногами не хотелось.
Помедлив секунду, ученый бросился было к той же лестнице, по которой уже взобрались на стены его товарищи, но в последний момент передумал и побежал в сторону донжона.
…А со стены открывалась прекрасная панорама. По‑видимому, выстрел пушки внес определенную сумятицу в ряды наступавшей кавалерии, так как темп нападения, запланированный их пока анонимным автором, был нарушен.
Комментировал увиденное подбежавшим русичам совсем уже немощный дед, чья борода редкими прядями свисала почти до пояса.
– Энта они, козлы, думали с налета во двор, значит, туда их… – Дедок выхаркался. Говорил он на неплохом немецком.
Рядом с ним горделивым силуэтом застыл рыцарь Тимо с верным оруженосцем. Рыцарь, так же как и Костя, не знал, что делать при нападении кавалерии на замок, но не подавал виду.
Вокруг занимали места у бойниц лучники, на ходу натягивая тетивы на свои орудия боя и расчехляя тулы со стрелами. Снизу уже бежали мальцы со связками стрел и коротких копий. Похлебка для слуг гостей, которые должны были съехаться к вечеру, чьим‑то волевым решением была вылита прямо во дворе на землю – котел будет кипятить воду для встречи агрессора.
Сверху, несмотря на то что на стене присутствовал рыцарь из числа приближенных к баронессе, командовал все тот же ветхий дедок.
– А мне говорил сынок Салваторе, – шамкал старикашка в перерывах между криками и нагоняями, которыми он, не останавливаясь, потчевал гарнизон. – Смотри, батя, чтобы враг какой на замок не полез, пока мы в город поедем.
Дедок торжествующе глянул на молчавшего рыцаря. Вид врага, по‑видимому, разогнал старую кровь в жилах, глаза отца командира замковых лучников горели, усы победно топорщились.
– Знатно вы этих… того… напугали! – похвалил дедок. – Меня зовут Биньо. Биньо‑лучник!
И Биньо пошаркал в сторону, распекая кого‑то на ходу.
У ворот в город уже толпилось около полусотни всадников. Несколько, спешившись, рубили ворота, остальные стреляли по изредка высовывавшимся из‑за стены защитникам. Со стороны леса спорым шагом подтягивалась колонна пеших, среди которых видны были лестницы и штурмовые шесты.
Нападавшие на замок явно находились в большем смятении, чем те, кто штурмовал городок. Выстрел пищали пришелся чуть сбоку по выехавшему на разворот отряду, но его хватило для того, чтобы снести трех конных копейщиков. Двое так и остались лежать мертвыми телами на таких же недвижимых лошадиных трупах, а вокруг третьего суетились товарищи. Видимо, он был только ранен. Сбоку быстро перевязывали еще одного раненого – ему только задело плечо, и кровь удалось быстро остановить.
Силы врага состояли из двух неравных отрядов: около тридцати человек были конными копейщиками или рыцарями – распознать точнее было проблематично, – еще человек пятьдесят составляли конные лучники и арбалетчики, за спинами которых сидели пехотинцы. Сейчас спешившаяся пехота и стрелки быстро составляли разборные щиты, должные защитить нападавших от стрел оборонявшихся. Как и среди штурмующих городок, тут были полный набор средств для забрасывания смельчаков через стену во двор замка, большие пучки хвороста и веток. Ими враги, видимо, постараются заполнить ров перед замком.
Командовал невысокий рыцарь в золоченом шлеме. За его спиной стоял всадник с неизвестным для «полочан» штандартом, и именно вокруг этого рыцаря гарцевали командиры отрядов, выслушивая приказы и наставления. Невысокий и немолодой, он тем не менее споро распределил роли среди своих офицеров. Часть тяжелой кавалерии спешилась и примкнула к пехоте. Запел рог. Вал сгрудившейся у ворот пехоты снова пришел в движение.
– Хочуть с лету взять стену, – прокомментировал увиденное подъесаул.
Пешие враги с жутким воем, прикрываясь высокими щитами от редких стрел, бросились вперед. У самого замка на тину рва полетели связки хвороста, и по образовавшемуся насту пехотинцы полезли к стенам. Четыре лестницы ткнулись в верхние зубцы, метнулись три шеста с храбрецами у верхних концов. Одного еще в полете снял пикой один из ветеранов, двое других легко перемахнули через край стены и с ходу врубились в жидкий строй оборонявшихся. Оба были норманнами.
– Кто это? – тихо спросил у соседнего лучника Костя, тыкая пальцем в сторону штандарта нападавших.
Но ответ дали сами враги. Клич «Милан!» донесся от самых городских ворот, куда враги подтянули от леса таран.
Вчерашние селяне, составляющие основу армии баронетства, и так не очень активно оказывавшие сопротивление, теперь прыснули от рычавших наемников, споро вырубавших плацдарм для десанта. Оба викинга были в полных кольчугах, со щитами и широкими свенскими секирами. Один из них побежал к ближайшей лестнице, чтобы прикрыть уже подымавшихся по ней соратников, а второй повернулся к двигавшемуся ему навстречу Горовому. Казак был в своей кольчуге и с саблей в руке, но без щита и шлема, что давало серьезное преимущество нападавшему наемнику.
Костя судорожно хватался за пустой пояс. Сейчас бы револьвер или винтовку! Против такой закованной в железо махины вся ловкость подъесаула будет напрасной, учитывая небольшую ширину стены. Да и габариты варяга были не намного меньше, чем у казака.
Горовой смело двинулся в сторону викинга. Змеиным движением скользнул под свистнувшей секирой и ловко кольнул врага под плечо, тут же отпрыгнув назад. По кольчуге врага побежала тонкая струйка крови.
– Га‑а‑ах! – проревел викинг, одним движением метнув щит в голову подъесаула и хватая секиру двумя руками.
Полученная рана, по‑видимому, начисто снесла остатки разума у брызгавшего слюной сквозь густую бороду наемника. Тимофей Михайлович увернулся от летевшего в него щита и сделал шаг назад, но викинг одним прыжком сократил расстояние между собой и прикрывавшимся саблей казаком и… Слева что‑то треснуло, и как будто невидимый молот швырнул викинга на стену. Скандинав еще пробовал понять, что случилось и какая колдовская сила опрокидывает его на бок, как повторным выстрелом появившийся у основания лестницы Захар разнес ему голову. Еще выстрел – и последний из прыгунов, бессильно размахивая секирой, полетел во двор. На долю секунды шум боя притих, но тут же вспыхнул снова. Нападавшие, оставшиеся за стеной, так и не поняли причину странного треска, а примолкшие стрелки, убедившись, что странные колдовские палки гостей баронессы не причиняют вреда им, бросились защищать стены с удвоенной яростью. Часть, вооружившись баграми и пиками, отталкивала штурмовые лестницы, остальные кидали на головы бесновавшихся внизу камни, метали дротики, копья. Однако точность оставляла желать лучшего… Эти бойцы – вчерашние крестьяне – предпочитали в бою короткие копья и топоры новым лукам из замкового хранилища. Костя отметил, как плюется при виде такого пренебрежения к его любимому оружию старый Биньо.
Захар бегом поднялся к площадке, на которой, пошатываясь, стоял Тимофей Михайлович. Викинг задел ему плечо, не пробив, на счастье, крепкого плетения кольчуги. Но удар был настолько чувствителен, что на некоторое время рыцарь вышел из строя.
Пригодько нес в руке винтовку, за плечом его болтался «Суоми», который он тут же сунул в руки Кости. Следом на стену поднялся и Сомохов со второй винтовкой и двумя револьверами за поясом.
– Хорошо, что Захар правильно думает, а то вы все как индейцы: с томагавками на врага бежать собрались. – Улугбек Карлович усмехнулся. Но улыбка его быстро сошла с лица, лишь только ученый заметил пятна крови на стене за спиной скрючившегося Горового.
– Ранен?
Казак мотнул головой. Ерунда, мол!
За спину обороняющимся посыпались стрелы. Около двадцати лучников, прикрываясь большими щитами, били по стенам и внутреннему двору. В отличие от бывших крестьян замкового гарнизона, в минуту опасности позабывших все то, чему их учили, и сейчас бестолково размахивавших боевыми топорами и короткими копьями, эти ребята были генуэзцами. Республика‑порт славилась своими наемниками, способными попасть из коротких клееных луков и арбалетов с качающейся палубы кораблей в беличью шкурку, находящуюся от них на расстоянии пятидесяти шагов.
Часть стрел, упавших во внутренний двор или вонзившихся в стены, были обмотаны горящей паклей. Прикрывавшиеся щитами мальчики и бабы окатывали их водой из ковшиков, а где получалось, то и выдергивали, отправляя генуэзские «подарки» в расставленные тут и там бадьи с водой.
Поток стрел был неплотный. Некоторые из них бессильно тюкались в керамику плиток, которыми были крыты все здания, но большая часть предназначалась все‑таки тем защитникам замка, кто, увлекшись боем, забывал о безопасности. Первые убитые и раненые неудачники полетели во внутренний дворик.
– Стреляйте, стреляйте, дети подзаборных сук! – прыгал впавший в боевой раж Бокетти, но стрелки не слушались старика. То тут, то там, перегнувшись через крепостную стену, они пробовали достать копьем карабкавшихся миланцев. Самые смелые тут же получали летающие «гостинцы» от арбалетчиков и лучников нападавших.
Вдруг командовавший штурмом рыцарь повелительно прокричал что‑то. Тут же человек тридцать, среди которых выделялись высокие норманны, бросились на приступ. Теперь фронт атаки был шире.
– Сзади! Сзади! Измена! – заверещал вынырнувший со двора паренек в расхристанной одежде. Старый, порванный на краях доспех из подбитой конским волосом кожаной куртки болтался на нем, как девичий сарафан. – Сзади миланцы, уже лестницы приставили! Измена!
Пришедший в себя после удара норманна Горовой молча ткнул кулаком в круглые от ужаса глаза. Крик затих.
Но лучники уже дрогнули. Первое воодушевление прошло. Если в спину им ударят викинги, кучке пейзан не устоять. Пока эта простая мысль не успела дойти до мозгов всех вояк замка, Горовой, видя замешательство, снова взял командование на себя.
– Пр‑р‑рекратить панику! – разнеслась по двору чеканная команда, отданная в запарке боя на родном языке.
– Ща поправим, – шепнул казак Косте. – Ты иди на тот конец, Сомохов с тобой.
Улугбек Карлович топтался рядом с винтовкой в руках, не решаясь применить свое оружие против противника, все так же упорно ползшего по штурмовым лестницам. Если оборонявшимся удавалось столкнуть какую из них, миланцы тут же ставили ее обратно и продолжали приступ. Сзади их зычными командами подгоняли рыцари и командиры отрядов, неуязвимые в своих доспехах и кольчугах для коротких стрел местного гарнизона.
Тимофей Михайлович выдернул из рук Сомохова винтовку, вскинул ее к плечу и, почти не целясь, выстрелил. Рыцарь, командовавший миланцами, рухнул с коня. Вопль ужаса пронесся по рядам противника. Тут же затрещал «Суоми». Пригодько решил не отдавать главный боевой калибр в руки фотографа, предпочтя скорострельность одиночным выстрелам. Он сунул Косте винтовку и его же револьвер, оставив себе трофейный автомат. И правильно сделал. Пока взвинченный атмосферой сражения Малышев дергал затвором английской винтовки, бесцельно щелкал курком, дергал предохранитель и опять щелкал затвором, красноармеец, как и учили, выделил среди противников приоритетную цель и внес коррективы в сложившуюся обстановку.
Его вмешательство было как нельзя более вовремя. Стоявших как на параде генуэзцев, до сего момента методично выбивавших немногочисленных защитников замка, как ветром сдуло. Деревянные щиты, способные укрыть от стрел, разлетелись в щепки. Пятеро раненых корчились в невысокой траве, остальные, напуганные колдовским оружием, припустили от замка со всех ног.
Как бы ни были сильны нападавшие, но, потеряв командира и лишившись огневой поддержки, их пехота отхлынула от стен. Захар добавил сумятицы, второй очередью проредив ряды застывших перед рвом миланцев. Напуганные выстрелами боевые лошади рыцарей, как испуганные жеребята, бросились врассыпную, чем окончательно деморализовали штурмовую группу. Только бесноватые викинги пробовали еще лезть на стены, но их было не более десятка, и даже они быстро поняли, что замок с налета взять не удастся.
Когда стало очевидно, что враг отступает, сзади, со стороны внутреннего двора, раздались испуганные крики. Часть миланской пехоты подобралась к замку со стороны донжона и, воспользовавшись суматохой, преодолела незащищенную часть стены. Первая пятерка штурмовиков, среди которых трое викингов, бывших при армии Милана чем‑то вроде спецназа, проникли внутрь и широким веером разбегалась по двору, вызывая заполошные вопли у находившихся там баб и подростков. Грамотно прикрывшись щитами от стрел, еще двое миланцев помогали карабкаться через стены остальным.
Малышев, несколько секунд назад вспомнивший о приказе Горового ликвидировать угрозу с тыла, оказался перед стеной щитов. Он успел спуститься, предпочтя прямой путь через дворик передвижению по периметру стены, и теперь находился прямо перед удачливой группой агрессоров. Ученый, так и не вошедший в ритм боя, остался рядом с рыцарем Тимо, чей зычный голос сейчас раздавал абсолютно бесполезные команды откуда‑то сверху. Лучники, не знавшие никакого языка, кроме родного ломбардского диалекта, не могли понять той смеси русского матерного и корявого немецко‑норманнского, на котором пробовал навести порядок среди вверенных ему судьбой подопечных бравый подъесаул. У Пригодько же опять заклинило капризное детище финской военной промышленности.
Малышев стоял перед миланцами один – против пяти. Винтовка, так и не выстрелившая ни разу, висела за спиной.
«Револьвер!» Хорошая мысль не всегда приходит с опозданием. Иногда бывает, что спасительные идеи появляются в нужное время.
Костя рванул из‑за пояса «смит‑вессон». Как учили, отжал предохранители и пошире расставил ноги. Тут же чуть не получил запущенным копьем от одного из нападавших. Из‑за этого первый выстрел пришелся в молоко.
На его счастье, только двое из штурмовиков обернулись к одинокому защитнику замка, бестолково размахивающему «мелкой железякой» во внутреннем дворе. Внимание остальных было приковано к суетившимся на стене бездоспешным лучникам. Миланцы, все, как один, в обшитых железными бляхами стеганых доспехах, со щитами и хорошими мечами, добравшись до вооруженных копьями и луками воинов гарнизона, смогли бы на узких крепостных стенах быстро уравнять силы.
Один метнул копье, а второй повернулся к удачно увернувшемуся от копья «пейзанину», вроде громко треснувшему чем‑то (патроны были спортивные и практически не давали ни огня, ни дыма). И тут же получил в грудь пулю двадцать второго калибра. С двух метров она пробила и деревянный щит, и железную бляху доспеха. Миланец даже успел удивиться жжению в груди прежде, чем Костя всадил в него еще две пули.
На треск выстрелов развернулись остальные штурмовики. Сверху заинтересованно глядели пропустившие знакомство с огнестрельным оружием двое из «группы поддержки». Сзади наконец‑то бухнула винтовка Горового – один из миланцев, помогавших залезть на стену остальным атакующим, кулем рухнул во двор. Теперь у миланцев и Кости была только секунда.
Четверо рычащих наемников рванулись к Малышеву. Он свалил выстрелом с пяти метров высокого бородача в помятой римской лорике, прострелив ему бедро. Вторым выстрелом уложил еще одного крепыша‑викинга. Увернулся от очередного копья – и получил чудовищный удар в плечо. Один из нападавших, проскользнув вдоль хозяйственных построек, достал его своим боевым молотом. Будь враг чуть ближе, Костю не спасло бы ничего, но расстояние было великовато для миланца.
Этот удар, как ни странно, спас Косте жизнь: в стену, напротив которой он стоял, по самое древко вонзилось еще одно брошенное копье, а над головой уже падавшего на землю Малышева просвистело лезвие широкой свенской секиры. К счастью, того мгновенья, которое надо, чтобы добить лежавшего в прострации после удара русича, у его противников не оказалось.
Выручили Костю «Суоми» и красноармейская выучка Захара. Пригодько сумел‑таки выковырять из автомата заклинивший патрон и выдал длинную очередь, разметав по двору двух из оставшихся на ногах во дворе нападавших, уже заносивших оружие над телом поверженного оруженосца. Тут же Горовой застрелил последнего из тех, кто помогал штурмовавшим замок наемникам забираться на стены.
Вопль злобы и разочарования донесся снизу – к месту прорыва на галерею уже вбегали замковые лучники. Тут же на дезориентированных миланцев посыпались стрелы, копья и проклятья. Приступ был отбит.
Пока Сомохов и Захар помогали потиравшему плечо Малышеву прийти в себя, Горовой, ставший командиром обороны замка, осматривал поле боя.
Часть миланцев, попытавшаяся атаковать замок, позорно бежала от рва, заваленного фашинами. Перед воротами осталось лежать около двадцати мертвых тел и десятка полтора покалеченных налетчиков. Некоторые, скуля и подвывая от боли, отползали в сторону своих сгрудившихся в полукилометре от стен сотоварищей. Но и среди защитников замка тоже были потери: двоих лучников зарубили «прыгуны», одного закололи копьем, еще пятерых застрелили лучники. Около пятнадцати человек, включая Малышева, получили раны разной степени тяжести. Вторая штурмовая группа миланцев, проникшая с тыла, и вовсе не могла похвастаться ничем, кроме зарубленной поварихи, не успевшей убраться с их дороги.
У городка дела были отнюдь не так радужны. Высота укреплений Ги была ниже замковых, из‑за чего путь наверх становился для нападавших значительно проще. Уже около десятка их рубились с подоспевшими на звуки набата стражниками города и рыцарской свитой на узких стенах, прорываясь к развевавшемуся там же вымпелу баронетства: косой белый крест на лазурном фоне и с белой башенкой внизу. После того как стража ворот приняла бой, загремел набат, созывая на защиту всех способных носить оружие. Путь к воротам занимал не более пяти минут. Дружина баронессы с ходу взлетела на стены и существенно подправила соотношение сил. Но расклад был явно не в пользу оборонявшихся.
Перед воротами уже вовсю раскачивалось бревно тарана, пять лестниц исправно поставляли на стены пополнение атаковавшим, а выстроившиеся перед стенами генуэзские лучники, как и перед замком, сокращали количество способных к обороне.
В ста метрах напротив ворот собрались руководители похода. Около десятка золоченых шлемов рыцарского отряда и полусотня доспешных конных копейщиков ждали момента, когда штурмовая группа откроет ворота, для того чтобы кровавым вихрем пронестись по улочкам. Чуть впереди на вороном коне, крытом бархатной красной попоной, красовался командир. Как и положено, сразу за ним гарцевал всадник с ярким знаменем: на красном фоне ястреб рвет дичь. Это был старый фамильный штандарт семьи Барбизан. Чуть ниже семейного вымпела развевался скромный флажок с красным крестом.
Кто бы ни командовал атакой, это был не архиепископ. Тот бы обязательно поднял свой личный штандарт: архиепископскую корону над гербом Милана. Но то, что войско именно из этого города, ни у кого уже не вызывало сомнений.
– Эй, Захар! Как Костя? – прокричал Горовой.
За все еще находившимся в прострации Малышевым ухаживали Сомохов и пара подбежавших после победы дворовых девок. Захар пожал плечами: что сказать? Жив – это точно. Остальное под вопросом.
Улугбек Карлович крикнул в ответ:
– Сломана кость… А может, просто ушиб сильный. Жить будет!
Рыцарь удовлетворенно кивнул головой – не хватало только потерять товарища в местных разборках.
– Захар! Бери винтовку и сюда! – В голове Горового начал складываться план помощи городку.
Пригодько птицей взлетел по узкой лестнице наверх.
– Чего?
– Ничего, а «слушаюсь, ваш бродь!..» – по старой памяти начал распекать подъесаул, но в последний момент сдержался. – Слухай сюды. Виш того павлина в красном плаще?
Горовой ткнул пальцем в командира миланцев.
– Ну, вижу.
– Без ну, я те не кобыла, ты меня не запряг! – опять вспылил заведенный боем казак, но сдержался. – Знимешь одной кулей?
Сибиряк пожал плечами:
– Могу и одной. – Он положил ствол винтовки на край бойницы. – Ну, я стреляю?
Рыцарь схватил его за руку:
– Погодь! Я спрабую того знаменосца падстрэлить. Трэба разом.
Они оба прицелились.
Находившиеся вокруг лучники, увидев, что благородные снова начинают колдовать, побросали все и сгрудились посмотреть.
– А ну, брысь! Делом займитесь! – рявкнул на них подъесаул. Стрелков как ветром сдуло.
– Насчет «три», – тихо шепнул казак. – Раз, два…
Два выстрела слились в один. Пули ударили в свои цели. Командир миланцев неловко кувырнулся с коня, стоявший за ним знаменосец заплясал в седле, лошадь под ним встала на дыбы, жалобно заржала и галопом понеслась вдоль стены в сторону леса.
– О‑ба… змазал, – печально констатировал казак, наблюдая, как взбесившееся от полученной пули животное уносит своего всадника все дальше от городских стен.
Но результат превзошел все ожидания. Падение командира и быстрая ретирада знамени врага вызвали взрыв ликования среди оборонявшихся. Зато выстроенные для последней атаки тяжелые кавалеристы противника были явно смущены. До основной массы штурмовавших добрались самые быстроногие из тех, кто бежал от колдовства из‑под стен замка, что внесло свою долю смятения. Многие лучники, а затем и пехотинцы, услышав страшные истории от своих товарищей, начали отставать от идущих на приступ колонн и посматривать через плечо на возвышающийся в тылу замок чернокнижников и христопродавцев, способных призывать гром на добрых христиан.
Один из рыцарей миланского войска выехал вперед и попробовал взять командование в свои руки.
– Этого сможешь? – Горовой кивнул в сторону нового командира.
Захар молча припал к винтовке.
Из‑за шума боя выстрелы были практически не слышны в городке, поэтому, когда очередной командир миланцев рухнул под ноги своей лошади без всякого видимого вмешательства кого бы то ни было, нервы у атаковавших начали сдавать. Одно дело – честная рубка, прямая стрела, совсем другое – колдовская смерть от грома с неба.
Рыцари начали понемногу отъезжать от замка, прикрываясь от взгляда «колдунов» рядами простых копейщиков и пехотой. Но когда третий из них после очередного выстрела бывшего промысловика вывалился из седла, не выдержали все. Понукая дорогих боевых коней, благородные сеньоры устремились к близкому лесу, у кромки которого выпутывался из стремян павшего наконец‑то коня знаменосец воинства. Следом начали отходить тяжелые конные копейщики.
Новый крик радости окончательно деморализовал толпившуюся у стен города пехоту. Защитники сбросили на мерно лупивший в ворота таран здоровенный валун, легко пробивший крышу осадного устройства и выломавший стойку, к которой и было привязано бревно тарана. Следом на дырку в крыше тарана со стены вылили котел кипятка, что вызвало жуткий вой у попробовавших поднять бревно добровольцев.
…Это не было бегством. Просто, не видя ни вождя, ни тяжелой кавалерии, пехота перестала лезть на стены и начала отходить к знакомому знамени, к которому уже переместились и всадники, и те миланцы, которые пробовали атаковать замок. Из‑под городка отходили грамотно, прикрываясь щитами и забирая раненых и убитых. Обескровленные защитники Ги даже не пробовали сделать вылазку. Только некоторые пустили вслед агрессорам пару стрел.
Город выстоял чудом. Но выстоял. Штурм владений баронессы был на сегодня отбит. Вот только каждый из жителей мысленно задавал себе один и тот же вопрос: надолго ли?

Глава 2
ПЛЕННИК

1

Вечером пожаловали парламентеры.
После трепки, заданной напавшим у замка, и неудачного штурма городских стен войско миланского архиепископа расположилось лагерем у самого края леса, подступавшего к Ги с северной стороны. Пехота валила деревья, рыла земляной вал, вкапывала в землю колья, вытесанные из коротких бревен. Слуги рыцарей устанавливали шесты и натягивали тенты, вознося под кроны деревьев шатры для благородного сословия. Тут и там потянулись к темному небу первые дымы походных костров. Благостность картины портили только истошные вопли со стороны нескольких кибиток с серыми шатрами: приехавшие с войском костоправы штопали раны тем раненым счастливчикам, которых сумели их товарищи унести от стен города и замка. Эскулапы миланской школы вырезали наконечники стрел, сшивали порезы и рваные раны, вставляли на место вывернутые суставы и накладывали лубки на переломы. Тут же пускали плохую кровь тем, у кого уже начался жар, – это было единственное средство, применявшееся при борьбе с возможным заражением крови. Часть клиентов местной походной медицины умрет в течение двух дней, еще часть – в ближайшую неделю от гангрены и сепсиса, самые крепкие выживут, чтобы когда‑нибудь горделиво говорить о том, как воевали под флагом миланского архиепископа.
Приходу парламентера предшествовал звонкий звук трубы, потом всадник с белым флагом подскакал к городским воротам для того, чтобы обсудить условия встречи сторон: кто, о чем и где будет вести переговоры. Новый командир миланского войска не решался подходить к стенам Ги. К замку, оборону которого держали колдуны, способные поражать христиан громом, никто даже не приближался.
Через полчаса дверь в воротах города слегка приоткрылась, выпуская наружу двух всадников. Встреча была оговорена ровно посередине между воротами и лагерем. Четыре факела, воткнутые в землю, обозначали углы площадки, на которой должна была решаться судьба кампании.
Двое прибывших на встречу дожидались представителей баронетства, не слезая с лошадей. В полной броне, при щитах, но без шлемов, оба рыцаря гордо наблюдали, как посланники Ги приближаются к свету факелов.
Одним из представителей архиепископа был седой пожилой священник в кольчуге и тяжелом рыцарском поясе с золотыми бляхами под длинной шерстяной сутаной. У второго парламентера, невысокого чернявого южанина с длинным византийским щитом, у седла был приторочен боевой молот, только‑только отчищенный от крови защитников. Первым был рыцарь Ликоромаззи, недавно получивший из рук миланского господина под свою руку одну из самых богатых обителей. Седой вояка, всю жизнь проведший в походах, еще не привык к своему церковному сану. Вторым был представитель миланского ополчения, сын старшины цеха оружейников Милана Джокко Рубириракомо по прозвищу Джиджо. Он уже не первый раз возглавлял отряды города в постоянных стычках на границах территорий, традиционно относимых Миланом в сферу своих интересов. После гибели руководителя похода епископского рыцаря Крочетто от рук засевших в замке колдунов именно эта пара взяла на себя командование экспедицией до поступления уточнений со стороны их господина.
От города приехали тоже двое. Будь ломбардийские вечера более светлыми, в одном из них по посадке и рыцарскому поясу защитникам замка легко было бы узнать благородного Артуро Оскара Убейдо д'Кобоса, хранителя Ги. Вторым уполномоченным был невысокий купец, старейшина городка.
Когда представители города подъехали к факелам, командиры миланского войска начали уже выказывать недовольство. Их можно было понять – вместо увеселительной прогулки с неожиданным наскоком на беззащитный городок теперь приходилось начинать полномасштабную осаду: ждать инженеров с их сложными механизмами, руководить землекопами, выставлять пикеты и следить за тем, чтобы оборонявшиеся не предприняли ночную вылазку. Начиналась длинная и нудная кампания. Учитывая соотношение сил, она все равно должна будет закончится победой, но когда это еще случится! А тут еще и какие‑то колдовские штучки!
За экзорцистами из числа верных служителей церкви при дворе архиепископа уже послали. Но и Ликоромаззи, и его более молодой соратник всерьез сомневались в том, что отъевшие внушительные пуза «братья», с трудом разбиравшие дела сельских дурочек, возомнивших себя ведьмами, смогут что‑то сделать с метавшими громы и вызывавшими смерть на два полета стрелы сатанистами, запершимися в замке покойного барона. А Барбизан, отдавая приказ, был категоричен: замок взять, город заставить дать вассальную клятву, защитные укрепления срыть. Баронессу к нему, остальных в землю.
Славный он все‑таки парень, этот архиепископ. Не то что слюнтяи из Рима, способные только проедать собранную милостыню, обсуждая нюансы Святого Писания. Миланский – он не такой! Он радеет за благо церкви, укрепляет ее влияние, расширяет границы земель. Была баронская земля, теперь отойдет церкви. Ну, будет, конечно, числиться за городом, но платить налоги придется в казну архиепископа. Церкви прямой прибыток, а враги веры потеряют еще один плацдарм.
Так наставлял их на путь боевой сам архиепископ.
Так, да не совсем. Оба парламентера были из тех, кого подобными словами обмануть тяжело. Весь Милан обсуждал: настрогал грешный Габриэле себе бастардов. Ох, настрогал! А каждому сынку надо бы по манору. Да пожирней! Потому грабить Ги после победы запретил. Уйдут город и корона баронская к его сынку. Трое уже пристроены, самый младший еще кормилицу сосет, а этот уже подрос. Вот и нашептали доброхоты вариант решения проблемы старому, а тот и рад. И земли церкви расширит, и сына пристроит.
– Добрый день, синьоры, – улыбаясь, произнес старый Ликоромаззи, когда процедура представления сторонами была пройдена. Он и д'Кобос были знакомы еще по тем временам, когда старый барон был в силе, а вот толстяка купца представитель Милана видел впервые. Впрочем, как и д'Кобос впервые лицезрел Джиджо. Тот важно выпячивал грудь, стараясь не уступать в значимости своему положенному поясом рыцаря соратнику.
– Здравствуй, старый пройдоха. – Д'Кобос, казалось, был обрадован тем, что увидел знакомое лицо. – Что привело войска христианского настоятеля в земли христианские? Неужели архиепископу вашему уже мало мавров и берберов, что он на добрых соседей, как на врага, кидается?
Ликоромаззи демонстративно проигнорировал выпад в сторону его патрона.
– Я уполномочен сделать предложение городу Ги от лица архиепископа Миланского Габриэле Барбизана и миланского народа: придите в братские объятия. Отриньте сомнения! Тому, кто придет и сложит оружие, гарантированы права гражданина города и сохранение имущества и жизни ему и его близким.
Глаза толстяка купца подозрительно загорелись.
– Это земли баронессы Иоланты де Ги. Город и окрестные селения также принадлежат баронессе. Забирайте своих раненых и мертвых и убирайтесь туда, откуда пришли, – отрезал все попытки переговоров и сепаратных соглашений испанец.
Старейшина Ги шмыгнул носом: перспектива пережить дележ их земли между сильными мира сего явно проваливалась.
– Э‑э, синьор рыцарь, а какие еще… – начал было он, но д'Кобос раздраженно цыкнул, и представитель общины заткнулся.
Ликоромаззи и Джиджо ухмыльнулись, но скудное освещение скрыло от внимания представителей Ги этот момент. Раздор между оборонявшимися был посеян. Если осада продлится, то теперь можно было ожидать со стороны общины Ги тайных переговоров, а то и добровольно открытых ворот – при надежных гарантиях. А без поддержки города и окрестных селений баронесса и ее вассалы будут вынуждены сидеть в своих замках и донжонах, пока не кончатся запасы или терпение у миланцев. И того и другого у прибывшей под стены Ги армии хватало.
– Что мне передать господину моему? – решил соблюсти формальности Ликоромаззи.
Благородный Артуро сплюнул на землю.
– Если вы не уберетесь сами, то нам будет чем кормить собак и волков этой зимой! – горделиво прорычал главнокомандующий баронетства.
Ликоромаззи придержал коня:
– Когда мы возьмем город и замок – а мы это обязательно сделаем, старый зануда, – то кроме воинов епископа вам придется отвечать и перед хранителями веры. – Миланец ткнул железной перчаткой в сторону темной громады замка. – Господину не понравится, что вместо честной войны вы призвали на помощь колдунов. Сегодня у них получилось, но завтра войско причастится, будет благословлено, и их громы падут на землю без угрозы для нас. А после нашей победы все выжившие пленники пройдут испытания веры.
Ликоромаззи выждал секунду.
– Я бы не советовал тебе быть на стороне чернокнижников, синьор рыцарь. Ни тебе, ни благородному купцу, как я вижу, блюдущему христианские законы, ни кому еще… – Опытный переговорщик знал, как вбить клин между противниками, обращая их достоинства против них самих. Глазки купца забегали, и руки невольно теребили узду спокойно стоявшего под ним коня. – Силы, которые вы призвали, могут пойти и против вас.
Но д'Кобоса было не пронять тем, что вызывало трепет у мирного семьянина из потомственных лавочников. Чего‑чего, а разных диковинок и вер он насмотрелся предостаточно.
– Эти люди не большие чернокнижники, чем твой хозяин‑христопродавец. Они прошли проверку веры у самого папы Урбана не далее месяца назад. Уж не ставишь ли ты себя выше папы, синьор рыцарь?
Миланцы опешили. О таком повороте событий они и не догадывались.
– А оружие их помогло защитить самого папу и германскую императрицу на пути ее бегства от сатаниста‑мужа. И колдовства там ни на ржавый гвоздь. Из далеких земель оно, но благословлено самим Урбаном, а кардинал курии самолично посвятил одного из них в рыцари. Так что поосторожней! Как бы тебя самого не потянули на костер. – Про детали похода из Магдебурга рассказала испанцу за час до переговоров сама баронесса, а про освящение оружия Артуро врал. Однако ложь казалась ему малой платой за пошатнувшуюся веру единственного союзника в лице представителя ополчения Ги. Если город не выставит людей, то грош цена оставшейся в селении дружине. А с верой в помощь папы граждане Ги смогут долго держать и стены, и город. Ложь же он потом замолит. – Так что можете святить щиты – сами увидите: колдовство ли их будет пробивать, или освященное оружие.
Д'Кобос повернул коня:
– Прощайте! И подумайте о том, что уйти из‑под города еще не поздно!
Миланцы только ухмыльнулись. Главным в этой встрече было посеять искру сомнения и раздора среди защитников. И это им удалось. А освященное у замка оружие или чернокнижное – что толку гадать? Если и потеряют они еще с десяток ополченцев, то миланки потом еще нарожают, а замок и город все равно возьмут. Так приказал господин, значит, так и будет. Ликоромаззи и промолчавший всю встречу Джиджо улыбались, глядя на пришпоривавших лошадей парламентеров баронессы. На крайний случай у них был запасной план.

2

Ночью во двор замка пролез посланный из города молодой дружинник. Горовой лично расставил посты вечером, но итальянец сумел пробраться мимо всех выставленных секретов. Тимофей Михайлович трижды обходил караул ночью, самолично отлупив заснувшего деревенского увальня, но вся их подготовка была напрасной – в замок вели не только два основных пути. Было несколько тайных ходов, прорытых именно для таких случаев. Теперь из лаза за конюшней вылез малорослый паренек, один из тех, кого д'Кобос натаскивал на смену стареющим ветеранам.
– Где рыцарь Тимо? – с ходу задал вопрос он первому же стрелку, бесцеремонно распихав спящего у входа на замковые стены.
Через минуту самый старший по чину принимал у себя посланника защитников Ги.
– Баронесса Иоланта самолично приказала разыскать, – начал гонец, недовольно осматривая комнату, в которой, кроме Горового, находились еще двое «полочан». Малышев возился с остатками серы, пытаясь создать из тех материалов, что у него были, побольше пороха.
Тимофей Михайлович отмахнулся от подозрений посланника:
– Им можно слышать то же, что и мне. Говори!
Паренек пожал плечами:
– Баронесса сказала, что город долго не выстоит, если подвезут миланских инженеров. Наказала, чтобы рыцарь Тимо и его люди с оружием со мной пробирались в город. Ибо если Ги падет, то и замок не выстоит. Миланцы будут стараться взять город, а только потом пойдут на замок. Когда совсем худо станет, дружина попробует из южных ворот к вам прорваться. Еще сказала, что ежели Божьим громом бить врага будут, то и победа будет за нами.
В том, что оставшиеся лучники удержат замок, молодой дружинник даже не сомневался.
– Просила, если такая возможность будет, забрать все оружие Божьего грома, чтобы обрушить его на головы клятвопреступников миланских. А то худо с воинами в Ги.
Тимофей Михайлович почесал проросшую бороду. Пока рыцарь обдумывал ответ, с вопросами к гонцу подступил Улугбек Карлович:
– Скажи‑ка, любезный, много ли защитников у города?
Паренек почесал затылок и неуверенно показал пятерню:
– Во! Пять дюжин будет. Две‑то наши, дружинники. Половина молодых. И по десятку у рыцарей Падалино и старого Тралди. Да еще город своих полторы сотни собрал, да стражников с дюжину… Много! – Он уверенно закачал головой, но внезапно нахмурился. – Только рыцари уйдут ночью. Им в свои маноры надо пробиваться. А то без охраны пожгут их донжоны. Значит, три дюжины будет, да городские. Ну, те известно какие вояки… Разве что в городе… На стенах то есть.
Закончив свою сумбурную речь, гонец оглядел ученого, которого слова его ввергли в задумчивое состояние.
– – Я вот что думаю, – начал высказывать свою мысль Горовой, для обсуждения выбрав русский язык, неизвестный посланнику Ги. – Надо бы помочь городу.
Все с изумлением посмотрели на казака, а тот развивал свою идею дальше, накручивая по комнате круги, что, как уже знали его спутники, было у подъесаула явным признаком волнения.
– Ежели город падеть, а он долго супротив почти полка не выдюжит с двумя‑то сотнями ополченцев, то баронесса ни к нам, ни куда еще не выйдет. Про прорыв через ворота это только маленькая девочка могла придумать. Насупротив тех ворот уже небось сотня с запасными конями для погони стоит, да секреты по всем балкам, что к городу ведут. Чтобы, значится, гонцов таких ловить. Доня дело говорит, надо б нам кого послать на помощь. С ружжами. Чтобы миланцев пугать. Но все не пойдем, а то потеряем замок. Можа, дасть Божа, чаго и прыдумаем. Да командиров их надо отстреливать.
Тут в комнату ввалился Малышев. Едва, в общих словах, узнав о послании и мнении Горового, Костя выдвинул себя в качестве кандидата на усиление городского гарнизона. Но вариант этот не был принят. Против выступил Сомохов, предложивший плюнуть на оборону чужого замка, взять лошадей по три штуки на каждого и бежать к Венеции или Генуе. А там продать лошадей – и на корабль. Это был разумный выход, но против резко выступили Горовой, ощущавший долг перед воспитанницей своей сеньоры, которой он по‑прежнему считал бывшую императрицу Адельгейду, и Малышев, не желавший оставлять предмет своих воздыханий на растерзание миланскому войску.
Так как еще вначале они договорились, что до конца поиска пойдут вместе, то большинством голосов (при воздержавшемся Захаре) было принято решение остаться. После небольшого обсуждения была утверждена и вторая часть плана: на помощь баронессе и жителям Ги пойдут Малышев и Захар. Первый – с «Суоми», к которому было еще больше двух дисков патронов, и со своим револьвером с двадцатью зарядами. Сибиряк пойдет с винтовкой Горового и двадцатью патронами. Красноармеец должен будет выбивать командование миланского войска, а Костя вступит в бой только в самом экстренном случае. Остальной боезапас оставался для решения последующих задач у Горового и Сомохова. Перед тем как присоединиться к компании, Костя успел сделать из остатков материалов один заряд для пушечки и небольшую бомбу с фитилем. Бомбу решено было взять в город, а пушечку оставить на случай прорыва врага во внутренний двор замка.
«Еву» поставили у входа в донжон, направив ствол в сторону ворот. С своим единственным выстрелом она должна была играть роль скорее психического оружия.
В гарнизоне замка кроме двух «полочан» оставались почти пятьдесят лучников, семеро дворовых мужиков (кузнец, плотник, четыре конюха и повар) и трое пареньков, не считая десятка баб, занимавшихся подносом из арсенала связок стрел и копий и готовкой кипятка. Они да винтовка и два револьвера способны были остановить агрессора. В случае, если удержать стены не получится, все защитники уйдут в донжон, в котором и хранились запасы и арсенал замка. При осаде главная башня сможет выстоять даже с таким малым количеством защитников более месяца.
В город Костя, Захар и паренек‑дружинник ушли, когда до рассвета оставалось не больше часа. Перед расставанием Костя и Улугбек Карлович долго обсуждали что‑то, в результате оба они ударили по рукам. Чтобы в случае попадания в плен (хотя и маловероятного) «полочан» не сожгли на костре как колдунов (а такая перспектива была), Костя взял с собой заключение папской курии с печатью Урбана II о том, что «сии путешественники не одержимы дьяволом, а добрые христиане», и грамоту, также подписанную папой, с указанием «не чинить никаких препятствий и не требовать сборов» с обладателей этой бумаги.

3

Лаз был выкопан почти пятьдесят лет назад и практически не использовался. Вход в него находился за замковой конюшней. Сам ход был прикрыт массивным камнем, который на время военных действий заменяли решеткой. Перед тем как отпустить Костю и Захара, Горовой подозвал старого Биньо и расспросил о других лазах, выводивших за пределы замка. По словам дедка выходило, что кроме того хода, которым воспользовался посланник баронессы, были еще два выхода из осажденной крепости: один – из самого донжона, второй – из‑под стены замка в сторону южных ворот Ги. Еще в самом начале приступа их тоже закрыли решетками. Возможно, существовали еще тайные лазы из самого донжона, но о них не знал ничего определенного и старый лучник.
Казак предложил идти к городу не тем путем, которым проник посланник, а другим. Таким образом, если вражеский секрет заметил гонца, то устроенная на пути его возвращения засада будет обойдена «полочанами». Сам паренек громко возмущался против необходимости использовать другой путь. Он заявил, что уверен в том, что пробрался тайно. Использовать другой путь, по его словам, – это искать от хорошего лучшее, что может быть только глупостью.
– Да это ты, верно, рыцарь? – напрямую спросил молодого дружинника Горовой.
Паренек засмущался.
– Ну, так слухай, что старшие говорят, и не перечь! – рявкнул Тимофей Михайлович.
И Малышева, и Пригодько одели в кольчуги, в арсенале подобрали приличные шлемы с широкими наносниками. На спине и тот, и другой несли, кроме огнестрельного оружия, и старые добрые предметы войны одиннадцатого века. Костя взял купленный еще в Хобурге меч и круглый щит, а Захар – широкую свенскую секиру на длинной окованной рукоятке и щит. Они должны были выглядеть как воины, а не как колдуны – напутствовал их Сомохов, сам наотрез отказавшийся от холодного оружия. Зато провожавший их Горовой выглядел настоящим рыцарем: широкая блестевшая жиром кольчуга, прикрытая военным шерстяным плащом, новенький шлем из того же замкового запаса, золотой пояс с привешенной к нему саблей. Саблю подъесаул берег, для боя он выбрал длинный боевой молот с острым клювом и круглый окованный железом щит. Под кольчугой у всех русичей были стеганые кожаные куртки с привязанными рукавами, одевавшиеся поверх простых льняных рубах.
Едва спина Захара исчезла в проеме лаза, как Горовой приказал закрыть ход тяжелой кованой решеткой.
…Проход был узким и явно давно не прочищался – то тут, то там земля осыпалась, сделав лаз, и без того не самый широкий, еще уже. Временами Захару и Косте приходилось ложиться на живот, чтобы пробраться дальше. Малый ростом дружинник чувствовал себя значительно лучше: он не был обременен оружием.
Наконец в непроглядной тьме забрезжил узкий лучик света. Русичи подтянули щиты и обнажили холодное оружие. Малышев взял в руку револьвер. Если и будет засада на дороге к Ги, то лучше места для нее не придумаешь. Проводник же, казалось, полностью игнорировал опасения своих попутчиков. Он даже попробовал что‑то насвистывать, но получил затрещину от красноармейца и затих. Рука у сибиряка была тяжеловата.
Первым на поле перед городскими стенами выбрался дружинник. Выход был замаскирован густыми кустами шиповника, росшего над каменной насыпью. Пока все участники вылазки выбирались из густых колючих зарослей, нарядные военные плащи, уже вымазанные в глине лаза, окончательно потеряли презентабельный вид. Костя тихо чертыхался, вытаскивая то одну, то другую часть тела из цепких объятий флоры, промысловик двигался тихо. Паренек заполз на небольшой холмик. После минутного изучения окружающей обстановки молодой дружинник появился снова и повелительно кивнул: пора! Но уже было шагнувших в сторону Ги Костю и гонца задержали руки Пригодько.
– Тихо, – шептанул он в самое ухо недоумевавшему товарищу. – Туда нельзя. Там засада!
– Ты‑то откуда знаешь? – хмыкнул Малышев. – Не видно ж ни зги!
Сибиряк прилег к земле, после секундного колебания рядом улегся и Костя.
– Мне видеть не надо… В лесу на слух надо больше… А где и запахом выделят. – Захар всматривался в чернеющие стены города. – Там семеро, может, восемь человек. Все при оружии. Железо тихо позвякивает.
Бывший промысловик определил положение источника опасности и ткнул пальцем в небольшой холм, поросший кустами в пятидесяти метрах от их местонахождения:
– Там!
Не понимавшему причину задержки пареньку Костя вполголоса объяснил, что Захар думает, что в тех кустах засада.
Дружинник побелел:
– Там выход того лаза, которым я в замок пришел!
Малышев повернулся к Пригодько:
– Грамотно придумали. Пропустят гонца – и на обратном пути будут знать не только послание из Ги, но и ответ из замка. А то и пустят гонца обратно впереди себя, а за его спиной в замок через лаз войдут. Грамотно!
Сбоку читал благодарственную молитву дружинник. Захар на него цыкнул, и тот затих.
– Я вот что думаю, Костя, – начал красноармеец. – Нехорошо нам оставлять тут врага в засаде. Они и ход знают, могут попробовать пробиться. Да и пугануть вражину не мешает.
Костя изумленно посмотрел на Захара:
– Ты чего? Воевать полезем на семерых?
Захар хмыкнул:
– А чего? – Он ткнул пальцем в землю. – Ночь холодная, а к утру туман подымется. Ничего видно не будет. Они под утро размякнут, мы с первыми лучами их и возьмем. Что тут думать – там коротышки одни.
Пригодько презрительно скривил нос.
– Без выстрела, одним обухом секиры возьмем. У нас кольчуги, а там небось только в тулупах сидят. Вдвоем справимся.
Костя боевого запала товарища не разделял.
– Может, лучше тихо к стене – и в город? И откуда ты такой кровожадный? Из школы красноармейца? – Он повернулся к проводнику и спросил на местном наречии: – Как тебя обратно должны пропустить?
Над словами товарища сибиряк серьезно задумался.
– Ты не прав, Костя. – Он выбирал слова по одному, нанизывая их в предложения, как когда‑то терпеливо собирал ягоды в лесу. – Ты думаешь, я жестокий? Злой?
И сам же, отвечая на свой вопрос, замотал головой:
– Нет… Меня дед учил: никогда не убивай просто так. Не отбирай жизнь напрасно.
Красноармеец потер подбородок, обильно заросший густой бородкой, со временем обещавшей стать широкой окладистой бородой:
– Но мы тут не в лесу, Костя. Мы их оставим за спиной – они кого‑то из наших словят и живота лишат. Здесь война, понимаешь? Или мы их, или они нас! И никак по‑другому, чтобы и тебе хорошо, и рыбка в животе! Так на войне не бывает! – Он начал уже активно жестикулировать, но голос не повышал и все так же тихо шептал: – Ты их сейчас обойдешь, они Улугбека или Тимофея зарежут… Или завтра тебя убьют, а твою Иоланту всем отрядом хакнут по три раза и пузо вспорют. Тут война, тут нельзя по‑другому.
Выговорившись, Захар отвернулся от опешившего от гневной отповеди товарища и устало прошептал в туман:
– Я, думаешь, хотел финнов тех живота лишать? Знал просто: не я, так они меня через день. Война – она такая штука… В нее с чистыми руками войти можно, вот только выйтить нельзя.
Это была самая длинная речь обычно молчаливого и слегка замкнутого в себе сибиряка.
Ответить было нечего. Да и не ждал ответа красноармеец.
– Ну, ладно… Чего там. Справимся, так справимся… Только надо постараться побольше пленных взять – может, выведаем что, – наконец выдавил согласие Малышев.
Костя обернулся к проводнику:
– Так… Это… Как, ты говорил, тебя обратно впустят?
Дружинник, не понявший ничего из эмоциональной перепалки гостей баронессы, тихо прошептал:
– Там, у стены, когда дойду, тихо крякну два раза. Со стены скинут веревку.
Костя опять повернулся к Захару, уже деловито осматривавшему секиру:
– А может, все‑таки, ну их? Чего на рожон лезть. А если там варяги? Ног не унесем.
Захар покачал головой:
– Нехорошо. Мы их боимся. А должны они нас!
Костя, подумав, внес коррективы в план:
– Ладно. Коль под хвост тебе что попало… Но я все равно револьвер достану. С викингами махаться я еще не готов. Если там будут эти отморозки, я даже меч доставать не буду – постреляю всех нах! И делов!
…Когда первые лучи солнца только начали наполнять густой утренний туман молочной белизной, Костя и Захар тихонько поползли к засаде миланцев. Дружинника оставили на месте, хотя он и рвался вперед. У паренька из брони были шерстяная котта и грубый дерюжный плащ‑шап, а из оружия – короткий меч. С такими доспехами он мог только помешать. По весу и Костя, и Захар были тяжелее среднего представителя одиннадцатого века почти в полтора раза. Здесь нормальным считался мужчина пятидесяти килограммов веса, в то время как вес Малышева тянул почти под восемьдесят. Рыцари, вскормленные и тренированные с малых лет, выглядели помощнее. Среди народов Европы выделялись сложением только представители Скандинавии и их многочисленные осевшие на завоеванных землях потомки‑норманны. Хорошая еда плюс постоянная гребля развивали из невысоких скандинавов (рост викинга редко превышал один метр шестьдесят сантиметров) настоящих культуристов с бочкообразной и широченной грудью. Но в этом случае они становились неповоротливыми, хотя в кольчуге и напоминали настоящие танки на поле боя. Кроме викингов русичам следовало опасаться еще и рыцарей из благородного сословия, оруженосцев, дружинников из личной гвардии сеньоров и прочих профессиональных солдат, обучавшихся военному делу с детства и выращенных на мясе и крови врагов. Но еще в лагере гостеприимного ярла Хобурга «полочане» усвоили, что в бою один на один (в случае, если он идет в ограниченном пространстве) у противников против них мало шансов. Если же у врага есть свобода маневра, то тут в дело вступают опыт и выучка, а этими качествами все выходцы из двадцатого века, кроме Горового, похвастать не могли.
Впрочем, ни времени, ни свободы маневра врагу никто давать не собирался.
Как и предполагал Пригодько, у прикрытой густыми кустами черноты лаза была засада. Четверо миланцев в одеждах одного цвета, что говорило о том, что они или архиепископские стражники, или воины одного господина, и трое в разномастных доспехах, что давало основание видеть в них призванное на войну городское ополчение, расположились полукругом. Большая часть откровенно спала. Только двое самых упорных держались. Прошлым днем они преодолели длинный марш‑бросок по территории баронетства, потом штурм, пускай и быстрый, потом всю ночь не смыкали глаз. Не мудрено, что к утру смогли остаться на ногах только самые опытные и крепкие. Отдельно сидел, привалившись спиной к большому камню, командир. Богатая кольчуга и меч с камнем в навершии. Он явно принадлежал не к простым солдатам. Но пояса золотого не было, значит, рыцарем предводитель отряда миланцев не был.
Сибиряк жестом показал, что начнет с прикорнувшего главы засады, а на товарища оставляет рядовых солдат.
Рванули они одновременно. Густой туман дал возможность подобраться к противнику почти на десять шагов. Они атаковали молча. И у них получилось довольно неплохо.
Захар, выскочив на предводителя миланцев со спины, обухом секиры отправил того не то в нокаут, не то в ад. Следующим движением древком секиры сибиряк опрокинул проснувшегося от шума и вскочившего рядового воина и чудовищным ударом кулака оглушил одного из бодрствовавших стражей. Костя в этот момент бросился с мечом и щитом на второго стражника, однако опытный седой противник, уже полностью проснувшийся, но еще безоружный, даже не пробовал защищаться. Миланец рывком откатился с линии атаки и выдернул из ножен меч. На этом его удача и закончилась.
Не долго думая, Малышев просто метнул ему в грудь свой щит, как это сделал день назад на стене варяг‑наемник. У Кости болела рука после боя во дворе с прорвавшимися наемниками, и тратить время и силы на обмен ударами он не желал. Тяжелый, сделанный из мореного дуба и окованный железными полосами щит буквально снес противника с ног. Пока тот отхаркивался и приходил в себя, русич ударом плашмя по затылку оглушил начавшего подниматься справа от него разодетого в кожаную лорику ополченца и пинком в коленную чашечку опрокинул второго. Туман разорвал крик боли. Хрупкие кости жителя одиннадцатого века не выдержали удара. Двое оставшихся не у дел противников, проснувшихся и оценивших соотношение сил, выскользнули за пределы схватки. Еще секунду они колебались: не прийти ли на помощь своим товарищам? – но, когда количество способных к сопротивлению миланцев, кроме них, сократилось до нуля, предпочли благоразумно покинуть место боя.
Из тумана выскочил паренек‑дружинник. Не удержался, когда рядом шел такой бой. В руке меч, в глазах изумление – перед ним поле схватки, оба «полочанина» без единой царапины, лезвия их оружий чисты, а враг валяется побитым. Костя нагнулся над хрипящим ветераном, отхаркивавшимся после удара щитом, и начал вязать пленнику запястья его же ремнем. Захар ударом кулака успокоил начавшего подниматься ополченца и споро выкрутил руки командиру отряда. Из тумана донесся звук трубы.
– Пронто, синьоры рыцари! Это миланцы помощь требуют! – Взбудораженный невиданной победой парнишка обоих своих попутчиков тут же произвел в благородное сословие. – Сейчас их здесь много будет!
Малышев с сомнением оглядел поле. Связать руки можно еще попытаться успеть, но как утянуть втроем шестерых?
В отличие от выходца из цивилизованного гуманистического общества, местный уроженец избытком человеколюбия не страдал. Прошептав под нос молитву, паренек перекрестился и, прежде чем Костя или Захар смогли вмешаться, перерезал глотки двум ближайшим к нему оглушенным врагам.
Очнувшийся снова командир отряда, уже связанный, увидев конец своих товарищей, испуганно заелозил задницей и попробовал вывернуться. Рог затрубил где‑то ближе.
Миланец начал что‑то хрипеть.
– Что сипит? – Захар вязал второго пленного, пока Костя отчитывал дружинника за то, что тот влез, куда его не звали, и сделал то, о чем не просили.
– Говорит, что выкуп даст большой, только не убивайте! – перевел мимоходом Костя. После слова «выкуп» глаза фотографа загорелись. Об этой особенности средневековой войны он подзабыл, а в свете их ахового финансового состояния перспектива открывалась неплохая. Малышев рывком повернул к себе сипевшего миланца: – Сам, на ногах, пойдешь?
Тот только испуганно закивал.
В темноте затрубили, спустя секунду на призыв ответил другой трубач, а потом из тумана донесся протяжный сигнал третьего. Вылазку осажденных миланцы готовились встречать всем лагерем.
– А ну, пошел впереди меня! – Малышев пнул связанного бывшего командира засады, и тот послушно потрусил вперед.
Костя взвалил себе на плечи одного из не очнувшихся миланцев и тут же пошатнулся под его весом.
– Вперед! – Он шепнул через плечо проводнику, скептически осматривавшему доставшегося ему связанного. – Показывай дорогу!
Сзади послышался тупой звук, с которым нож входит в сырое мясо. Еле слышный хрип, и проводник выскочил перед Костей, показывая рукой дорогу к спасительной стене. Вид у паренька был виноватый, но Костя его отчитывать не стал: для некрупного молодого дружинника тащить на себе здоровенного связанного ополченца слишком тяжело, а медлить было нельзя.
– Беги впереди!
Итальянец улыбнулся совсем по‑детски, кивнул головой и потрусил впереди. За Малышевым сопел, волоча на спине второго связанного пленника, Пригодько. До стены было не более ста пятидесяти метров.
…Когда в тумане перед ними вынырнула спасительная кладка, оба «полочанина» дышали как выброшенные на берег рыбы. Кроме двух связанных военнопленных, они тащили еще оружие, щиты и доспехи, что составило бы проблему и более тренированным воинам. За единственным пленным, способным передвигаться самостоятельно, присматривал паренек, часто бесцеремонно пихавший, по его мнению, тормозившего миланца.
Как только проводник крякнул, послышался шелест. Откуда‑то сверху неуверенно позвали:
– Пипо? Ты это?
Паренек аж подпрыгнул:
– Я! Я, дядька Энрико! Бросайте веревку.
Сверху послышалось шебуршание, и на головы отряда свалился конец толстой волосяной веревки.
– Эй! Ты там иди первый, Пипо! Чтоб, ежели чего… И пускай по одному ползут. А то веревка не новая, сам знаешь.
Пипо ухмыльнулся и рванул по веревке вверх, как заправский гимнаст. Через десяток секунд сверху раздался приглушенный голос:
– Вяжите к веревке миланцев – мы их по одному потянем!
Еще через минуту связанный ополченец исчез в тумане над головами русичей.
Когда начали поднимать второго пленника, тот внезапно очнулся. Увидев себя связанным и подвешенным между небом и землей, миланец не нашел ничего умнее, как заорать дурным голосом. Тут же из тумана раздался звук трубы. На помощь спешило миланское войско.
– Мля, капец нам, – тихо констатировал Костя.
Наверху споро оглушили связанного и снова кинули вниз веревку.
– Давай‑ка, друг Захар, иди первым. – Костя подтолкнул замешкавшегося Захара к веревке. Понимая, что время дорого, сибиряк схватился за единственный путь в относительную безопасность, но его, уж собравшегося ползти наверх, задержала рука фотографа. – Погоди секундочку, – Малышев снял со своей шеи автомат и мешок с магазинами (револьвер и патроны к нему он хранил на поясе, а тяжелое вооружение носил отдельно). – На‑ка, если чего, то сверху поддержишь. У тебя это лучше получится.
Захар кивнул и быстро полез по веревке.
Костя отошел так, чтобы закрыть начавшему подозрительно крутиться миланцу путь отхода к приближавшимся его товарищам. Звуки рога и крики раздавались все ближе и ближе. Наконец сверху раздалось:
– Лови. – Вниз полетел спасительный конец веревки.
Тут же уже казавшийся смирившимся с пленом командир засады резвым зайцем прыгнул в сторону. Руки его были связаны, но ногами он перебирал не хуже остальных. Путь к своим ему был закрыт страшными чернокнижниками, напавшими на них, но зато оставался открытым путь от стены на север, куда связанный пленник припустил с максимально возможной скоростью, на ходу выкрикивая: «Милан! Ко мне!»
На глазах у Кости убегал возможный крупный выкуп и перспектива решить все свои проблемы одним махом.
Фотограф колебался всего долю секунды. Сработали ли это рефлексы, или это было осознанное решение, но уже спустя пару мгновений за связанным беглецом метнулась тень «полочанина». Как ни велики глаза у страха, а длина ног тоже имеет значение. Убежать противнику удалось недалеко. Уже через два десятка метров пятка Малышева догнала задницу улепетывавшего противника, послав того в непродолжительный полет. Едва миланец упал, сверху, не давая больше ему раскрыть и рта, навалился фотограф.
– Ты у меня, с‑с‑сука, еще побегаешь, – многообещающе зашипел в ухо оглушенному беглецу Малышев. – Я тебе такие пробежки устрою…
Какие именно физические упражнения ему придется выполнять, пленник так и не узнал – появились миланские кавалеристы. Видимо, попавший в плен и действительно был важной шишкой, раз для его спасения организовали целую экспедицию под самые стены, охраняемые чарами.
Встретили спасательную экспедицию, как и следовало: сверху трескучей очередью запел автомат Пригодько, вышибая из седел всадников Милана одного за другим, полетели стрелы, кто‑то метнул короткую сулицу. Соревноваться с колдовством никто не пожелал, и площадь перед стеной, неплохо просматривавшаяся в тумане, быстро очистилась от атакующих. Остались только несколько раненых, скулящих тел и пара бездыханных трупов.
Костя тихо выругался над потерявшим сознание от ужаса и удушья итальянцем:
– Ничего… Прорвемся! – Он хлопнул по затылку лежавшего кулем пленника. – А за тебя, бэби, я все равно бабосов получу! Никуда ты от меня не денешься!

Глава 3

1

День в Пюи был скучен. Двор епископа Адемара не мог похвастаться ни свободой нравов миланского двора, ни изысканной ученостью папского престола, ни зарождавшейся куртуазностью при дворе графа Тулузы. Там были только скука и надоевшее каждому домочадцу постоянство. В одно и то же время завтрак, конная прогулка стареющего прелата, служба полуденная и так далее… По крайней мере, так было до тех пор, пока в гости к епископу не пожаловал сам папа Урбан. Как только первые кибитки каравана святейшего двора появились в пределах замка, колеса повседневной жизни закрутились с нарастающей скоростью.
Следом прибыли вызванные из Клюни богословы и ученые мужи из числа верных сынов Католической церкви, потом начали подтягиваться старые, обремененные тяжелыми животами и седыми кудрями ветераны мавританских походов. Папа Урбан держал совет.
Пока в течение двух недель наместник престола Святого Петра и его верный сподвижник обсуждали будущие планы, все окрестности наполнились самыми невероятными слухами. Поговаривали и о новом походе против германского императора, и о скором освобождении христианской Испании, и о падении мусульманской Кордовы. Любители посудачить, как мухи на… нет, лучше как пчелы на мед, начали собираться из окрестных деревень и городков поближе к месту событий, чтобы спустя годы объявить себя причастными к будущим великим деяниям. Ибо, что бы ни случилось, готовилось точно что‑то грандиозное – в этом сходились все.
И никто не удивился, когда в ворота епископского замка (Адемар предпочитал замок скромной келье в обители) постучался запыленный странник.
Был он тощим и загорелым, будто его коптили. Одет в рваную шерстяную дерюгу на голое тело и подпоясан обычной веревкой. В руке с обломанными ногтями он сжимал побитый дорогой посох из незнакомого дерева.
Страж епископской гвардии с сомнением посмотрел на худые босые ноги посетителя, покрывшиеся после многих дней пути толстой коркой грязи.
– Иди дальше, божий человек. – Воин даже не стал открывать двери. – Через половину лиги будет обитель Святого Михаила, там ты сможешь найти приют на ночь и чашку супа.
Охранник вознамерился уже закрыть створку окошка в двери, но худая рука незнакомца метнулась, подобно хищной змее, и задержала окошко открытым.
– Сожалею, воин, – странник говорил с легким акцентом на неплохом немецком, – но мне надо, чтобы ты пустил меня внутрь. Мне, понимаешь, очень надо встретиться с папой Урбаном.
Воин, услышав такое, молча положил ладонь на руку безумца и попробовал скинуть ее с крышки окошка, через которое и состоялся разговор, но кисть блаженного была как будто из той породы деревьев, которую ушлые венецианские торговцы везут из далекого Леванта. Это ли, а может, необычное сияние глаз странного просителя удержало рвавшиеся из уст стража сквернословия.
– Шел бы ты, паря! Я вот у епископа, почитай, пятнадцать лет служу, а и то папу увидеть уже неделю не могу. Как заперлись, так и сидят. Им только еду носят, да люди то приезжают, то уезжают. Но на каждого посетителя особое распоряжение светлейшего надо, а вот тебя никто пускать не велел. Так что не напрашивайся. Коли хочешь увидеть, то иди в обитель. Говорят, в воскресение Урбан сам будет мессу служить. Там и посмотришь на него. А теперь давай! Ступай отсюда!
Странник улыбнулся:
– Не твоя в том вина, понимаю.
Он убрал руку, державшую окно, и начал рыться в сумке. От неожиданности стражник даже не решил воспользоваться такой возможностью закрыть окошко и тупо пялился на ищущего что‑то странного просителя. Наконец тот достал из запыленной сумки сверток, быстро разорвал дерюгу и протянул письмо.
– Это письмо папе от настоятеля храма Гроба Господня в Иерусалиме. Передашь в руки! Ты понял?
Стражник изумленно кивнул.
– Вот и хорошо! А я пока здесь подожду.
Паломник уселся прямо на землю у ворот.
Солдат закрыл окошко, почесал затылок и пошел докладываться командиру. Идти напрямую ему мешала субординация, но и оставить такой приказ невыполненным было чревато. Глядя на закрытые ворота, гость улыбался блуждающей улыбкой. Путешествие и задание его подходили к концу.

2

– Так, говоришь, видение тебе было? – Тон старого патриарха был далек от сарказма, но и открытого радушия в нем не было. Отдели зерна от плевел – с этого надо было начинать.
– Да, ваше святейшество!
Голос вошедшего паломника был слегка суховат, но, слушая описание случившихся с пришлым блаженным событий, Урбан II не раз ловил себя на том, что начинает видеть все то, о чем повествовал ему странный гость. Было ли это наваждением, или это были видения Божьи – надлежало выяснить. Правдивым было только то, что свиток был заверен печатью настоятеля храма Гроба Господня. Верный Джакомо быстро разыскал в архивах последней переписки письмо из Святой земли и успел сличить печати. Ошибки не было. Вот только содержимое письма было не совсем тем, что мог послать настоятель дальнего храма главе церкви. И не то, и не таким тоном!
– И ты уверен в том, что видел?
Паломник склонил начавшую уже лысеть голову:
– И это верно, ваше святейшество.
Глава Вселенской церкви улыбнулся:
– Ну, а не мог ты ошибиться, добрый человек?
Человек, назвавшийся Петром из Амьена по прозвищу Пустынник, устало покачал головой.
Урбан начал постукивать по столешнице стола. Эта привычка появилась у него давно, и только самые близкие могли знать, что понтифик в эти моменты очень взволнован. Ничто другое не выдавало волнения, только еле слышный стук сухих старческих пальцев по деревянной поверхности.
– Да‑да… Хорошо. – Папа принял решение. – Что ж, ты сам так и не прочитал послание?
Старик поклонился:
– Я уже говорил вашему святейшеству – я неграмотен. Могу только считать, да и то до пятидесяти. – Он еле заметно покачал головой. – Да и не смог бы я себе это позволить, зная, кому это письмо.
Урбан милостиво кивнул:
– Что же. Ты сделал хорошее дело для нашей матери церкви. Иди сейчас на кухню, ибо вижу, что изможден ты чрез меру и устал от пути неблизкого. У нас еще будет время поговорить. Ты останешься при дворе моем, пока я не отпущу тебя. Ступай!
Петр поклонился, приложился к персту и ушел.
Урбан задумался. Письмо в корне меняло дело. Теперь у него прибавится забот, но, боже мой, какая ответственность на его старые плечи!
Старик слез с удобного венецианского кресла и опустился перед распятьем в углу. Ему должно хватить сил! Господь убережет, но о чистоте помыслов надо заботиться самому. Тишину комнаты нарушили рубленые рифмы старой латыни. Понтифик молился.

3

– Ну что? Очухался, мудак? – приветствовал начавшего подавать признаки жизни миланца жизнерадостный голос Малышева. За ночь тот отволок бесчувственное тело пленника от стен города в сторону небольшой балки, в которой, к счастью, не стояли многочисленные палатки и шалаши миланского воинства. То, что пленник долго не шевелился, всерьез озадачило «полочанина», и оживлению миланца он обрадовался, как ребенок подарку.
– Больше не бегай от меня, засранец! И будешь живее всех живых.
Миланец не понял, только испуганно заморгал глазами. Ростом он был по грудь Малышеву, значит, не более ста пятидесяти сантиметров. Одет нарочито богато. На вид связанному было не более двадцати лет, но точно Костя смог определить возраст только днем. Юнец! Весь в золотом шитье, камни на мече, перстни по пятьдесят граммов золота каждый.
Всю ночь после разгрома засады у стен Ги рыскали патрули миланцев, так что Костя решил отползти подальше, перекантоваться день в укромном месте и следующей ночью попробовать проползти к тому месту, где в город пробрался Захар, или вернуться с пленным в замок через тайный лаз.
Можно было бы попробовать и этой ночью, оставив связанного нетранспортабельного миланца или прирезав его, но в платежеспособности своего трофея русич не сомневался, а разбрасываться деньгами было не в его натуре. Так что внутрь стен города или замка они попадут только вдвоем.
Теперь надо было ждать.
Уже к полудню стало понятно, что ночная попытка прорыва к своим будет обречена на провал. Получив чувствительную оплеуху, миланцы решили не повторять ошибок и окружили город и замок целой системой секретов и блокпостов. Практически под каждым кустом теперь сидели вооруженные ополченцы, ожидавшие гонцов от осажденных, напротив ворот города и замка в спешном порядке строили широкие бастионы из земли и фашин, предназначенные для удержания осажденных от вылазок большими группами. Частокол из обтесанных заостренных бревен споро обсыпали землей. Захар попробовал выстрелами из винтовки остановить прыть землекопов. Но теперь на виду были только обычные крестьяне, согнанные из ближайших деревень, и рядовые ополченцы. Ни рыцари, ни гвардейцы, ни наемники не появлялись в пределах видимости со стены или замка. А отстреливать и так напуганных до смерти подданных баронессы – это была напрасная трата патронов. Выстрелы стихли, и работы пошли своим чередом.
В лесу весь день стучали топоры. Теперь даже ночью пробраться к стенам города было невозможно. Костя нехорошо посмотрел на золотые перстни на пальцах своего пленника. Если дела пойдут так и дальше, придется забрать все ценное и оставить тело в укромном уголке. Или все‑таки связать и пускай живет?
Видимо, мысли и сомнения Малышева слишком ярко отражались на его лице, потому что связанный миланец знаками начал показывать, что хочет ему что‑то сказать. Малышев с недоверием посмотрел на жестикулировавшего миланца. До вечера времени было много, делать было нечего. Костя достал из‑за пояса короткий ножик, снятый вчера с пояса его пленника, и нагнулся к лежащему. Тот весь затрясся.
– Ну и что? – Костя приставил нож к горлу юнца и медленно вытянул кляп.
Тот молчал, испуганно моргая и сглатывая слюну.
– Как зовут тебя?
Малышев уже немного изъяснялся на той смеси латыни, норманнских диалектов и старого ломбардского языка, который здесь был в обиходе, но вопрос задал на более понятном немецко‑норманнском.
Пленник тихо что‑то проскулил. Костя даже не смог разобрать звуков.
– Как?
Тот испуганно выдавил:
– Бернард о… синьор колдун.
Малышев усмехнулся:
– Я не колдун. – Он с сомнением осмотрел трясущегося миланца. – Как думаешь, ты ночью сможешь дойти тихо во‑он до той стены?
Бернардо мельком глянул на стену и испуганно затряс головой:
– Синьор, не надо! Ночью караулы удвоят. Солдаты напуганы. Они будут стрелять и бросать копья на каждый звук. – Он жалобно посмотрел на «полочанина». – Вы – колдун. Вам ничего не будет, а я умру.
Он жалостливо всхлипнул на грани срыва:
– А я не хочу умирать!
Костя сочувственно тряхнул связанного за грудки – только истерики ему не хватало.
– Ну‑ну… Не умрешь! Мне надо к своим, а ты пойдешь со мной или останешься здесь. – Костя многозначительно посмотрел на связанного, отчего тот опять съежился. – В твоих интересах, парень, идти со мной. Без выкупа ты для меня только лишняя обуза!
Итальянец заскулил:
– Я… Моя семья… Мы не бедные. Отец – один из старшин цеха оружейников. Мастера Денаро Миссаглия все знают. У нас лавки по всему побережью и в Германии. За меня отец триста солидов отдаст, только не убивайте.
Костя хмыкнул:
– А почему именно триста? А не тысячу?
Пленник жалобно посмотрел на своего угнетателя:
– Тысячу не даст. Много! А триста даст. – Решив, что сумма может не заинтересовать страшного чернокнижника, он начал уговаривать «полочанина». – Триста солидов – это много. Да мои перстни еще солидов сто стоят. Да меч. Это очень большие деньги.
Деньги и правда выходили, по местным меркам, немалые.
Итальянец заюлил:
– Чего нам ждать здесь? Копья мне? – Он ткнул связанными руками в сторону лагеря миланцев. – Рыцари будут теперь вести bonna guerre, никому не охота под колдовские громы лезть. Осада, даст Бог, затянется. Пока то да се, мы с вами, уважаемый синьор колдун, как раз к Милану и сходим. А там я письмо отцу напишу, вы заберете деньги и отпустите меня, а сами сюда прилетите! Вам же все равно.
Костя скрипнул зубами.
– Не называй меня колдуном! – рявкнул он на притихшего от его гнева миланца. – А то я тебя… съем!
Бернардо сжался в тугой комочек от страха.
Тем не менее такую перспективу развития событий отбрасывать было нельзя. Уж очень плотно обложили замок и город миланские войска.
…Ночь они провели в бесцельных попытках нащупать разрыв в линии секретов итальянцев. Но те, наученные вчерашним боем, бдили на постах. Все караулы в темное время суток, как и говорил Бернардо, были удвоены, постоянно проходили переклички, по полю ездили конные разъезды. Проскочить мимо даже одному было практически невозможно…

4

Утром следующего дня на южной миланской дороге, связывавшей Милан с Генуэзским побережьем, появилась странная пара путешественников: замотанный с ног до головы в дерюгу мавр, прятавший руки в складках широкой накидки и укрывший на свой языческий манер лицо и рот белым платком, и высокий веселый наемник в неяркой котте, под которой явственно позвякивала кольчуга. На плече вояка нес свенский щит, на поясе – меч и странный амулет: металлическую рогульку с рукояткой из незнакомого встречным материала. За спиной у него был походный мешок, который постеснялся бы прихватить из дома и самый последний нищий крестьянин.
Временами мавр что‑то неразборчиво мычал своему хозяину, и тот, не проявляя гнева, менял направление движения. С проезжими купцами солдат удачи довольно сносно изъяснялся на неплохом немецком или итальянском, предпочитая обходить людные места вроде придорожных кабачков или деревень. Может, опасался за жизнь своего мавританского попутчика, может, еще чего.
…Утро застало их вдали от Ги. Предрассветные часы Костя посвятил размышлениям о том, чем он может помочь своим запертым в осажденном городе друзьям, находясь снаружи. В конце концов он решил, что оставаться под стенами Ги, в который невозможно проникнуть, опасно. Зато, выручив денег за выкуп, он сможет попробовать организовать диверсионную работу в тылу врага: нанять наемников и грабить сети снабжения двухтысячной армии миланского архиепископа. Или отвлечь их от войны, организовав беспорядки в родном городе. Если, например, поджечь Милан, то ополченцам будет не до захвата чужих территорий.
Одежду для связанного пленника (дерюгу, дырявые штаны, стоптанные деревянные сандалии и платок) он выменял у испуганного крестьянина в пяти километрах от Ги за шитый золотыми нитями короткий плащ итальянца. Ведь, в отличие от русича, сына видного миланского мастера, да еще такого щеголя, могли узнать где угодно. Теперь же в обмотанном в белую ткань и одетом в старые штаны и накидку «мавре» узнать Бернардо не смогла бы и родная мать.
Перстни и остальная часть гардероба перекочевали в старый сидор, а оружие, украшенное каменьями, было зарыто на приметном месте недалеко от Ги. При Косте остались его оружие, ценный пленник и огромное желание поскорее воплотить новые планы в жизнь.
Путь до Милана пешком занял три дня. Верхом было б быстрее, но попытка выменять что‑то из дорогой трофейной одежды на лошадку или прикупить пару мулов окончилась неудачей. При виде солдата, торговавшего явно не своей одеждой, глаза коробейников разгорались, но цены, которые они давали, были смехотворны, да еще постоянно сопровождались предложениями пропить товар. Видимо, военную добычу здесь было принято продавать за сколько дадут… Или встречались Косте только скупердяи. Больше десяти солидов ему не предлагали, а за крестьянскую лошадь, наоборот, просили как за боевого скакуна солидов сорок, напирая на то, что лошадей мало. В результате весь путь до Милана проделали пешком, хотя и в высоком темпе.
На подходе к городу поток путешественников стал плотнее. Кроме многочисленных пилигримов и купцов‑коробейников, чей товар помещался на спине одного мула или лошади, начали встречаться и целые кавалькады благородного сословия, выезжавшие на природу, подводы крестьян, везущих в город еду и дрова, монахи и нищие. По совету Бернардо, которому русич все‑таки освобождал рот на время еды, Костя пристал к небольшому каравану купцов, чтобы избежать возможности нападения грабителей, которых у черты города было множество. К присоединению высоченного северянина со своим оружием купцы отнеслись с радостью, даже позволили последний десяток километров до Милана провести на облучке повозки. Но уже в пределах видимости городских башен Малышев и его молчаливый «мавр» распрощались с торговцами и двинулись вокруг Милана. Как и везде, в окрестностях крупного города располагались мелкие селения, в которых оседали те, кто не мог позволить себе жилье в пределах городских стен. В одном из гостиных домов, во множестве окружавших древний город, носившем поэтическое название «Седло и Метелка», Малышев и снял комнатку на втором этаже для себя и своего «слуги».
Идти за выкупом «полочанин» решил на следующий день утром. А пока суть да дело, оба они плотно перекусили, благо перед попаданием в плен деньги у итальянца в кошеле были. После ужина у хозяина заведения потребовали бумагу, перо и чернила. Владелец гостиного дома не удивился такой прихоти постояльцев: частые торговые гости, останавливаясь на ночлег, бывало, занимались и деловой перепиской или подсчетом. Вместе с пером, маленькой пузатой чернильницей и тремя листками желтоватой плотной бумаги слуга принес рог с мелким песком (вместо папье‑маше) и специальную доску для письма.
Послание родителям сел сочинять сам Бернардо Миссаглия. Неудачливый отпрыск оружейных дел мастера долго сопел, грыз перо, вздыхал, но, как только Малышев демонстративно вынул кинжал, припал к столешнице и в едином порыве накатал почти страницу корявых закорючек. Тут обнаружилась еще одна проблема. Как ни боялся пленник своего «колдуна‑победителя», но в письме он мог изложить не просьбу о выкупе, а требование захватить подателя письма и пытать его. Такой вариант нельзя было исключать. Малышев придирчиво осмотрел крупный почерк миланца. Если понимать и даже говорить на итальянском у русича еще как‑то получалось, то разобрать значки исковерканной латыни мог только местный.
Решив, что утро вечера мудренее, Малышев спрятал на груди письмо с требованием «выдать подателю сего триста солидов на выкуп сына» и лег спать. Рядом на полу (в комнате была только одна кровать) что‑то мычал заткнутым кляпом ртом связанный Бернардо, внизу гудел общий зал, разнося по дому гомон, крики и пьяные споры.
Сон не шел. К набитым сеном тюфякам за время, проведенное в одиннадцатом веке, Костя привык, так что проблема была не в уровне комфорта. Ворочаясь, русич думал о том, как сейчас дела в крепости и не сделал ли он ошибку, решив уехать из‑под стен Ги? Может, стоило прирезать пленника и пробиваться к замку или городским воротам? Патронов ведь оставалось достаточно, могло и получиться…
Терзаемый такими мыслями, Малышев проворочался минут пятнадцать. Даже уставшие после переходов ноги не могли заставить тело заснуть. Решив, что переживаниями дело не исправить, Костя поднялся и двинулся к выходу из комнаты: Бернардо связан и спит, а раз к нему сон не идет, то можно попробовать узнать, чем дышит город. Может, кто и про отца этого плененного ротозея что расскажет. Посмотрим.

5

Осада велась по всем правилам. Горовой снова глянул через зубцы стен: судя по редким выстрелам, Костя и Захар удачно добрались до города. Вот только про потайные ходы стало известно противнику: уже трижды разные отряды миланцев пробовали пробиться через лазы внутрь замка. И трижды убирались восвояси, облитые кипятком и смолой, вкусив в полной мере через решетку остроту стрел и копий бравых лучников. Горовой приказал засыпать оба лаза, выходы из которых находились далеко от стен замка, чтобы противник не смог, пробив потолок подземной галереи, прокопать из них другой путь наверх.
Дела защитников обстояли неважно. Число боеспособных воинов с шестидесяти человек усилиями миланцев было сокращено до полусотни, да и тех хватало только на то, чтобы в случае штурма прикрыть участок стены длиной в сотню метров. Навались атакующие на замок с трех сторон, и защищаться будет некому. Стрелки в гарнизоне оказались просто аховые. А в рукопашном бою смотрелись еще хуже. То, что они все – бывшие крестьяне и обучены слабо, было известным фактом, но теперь выяснилось, что большая часть гарнизона была принята в дружину только за пару недель до прибытия баронессы, когда прискакал гонец от папы с сообщением, что скоро к ним пожалует новая госпожа. Тогда д'Кобос срочно набрал в окрестных деревнях добровольцев, чтобы придать своему малочисленному гарнизону хоть какой‑то вес в глазах Иоланты.
Горовой вздохнул. Эти увальни даже к караульной службе относились как к возможности поспать в тишине. За первые две ночи он дважды ловил прикорнувших на посту стражей. Когда он распекал их, выражения лиц стрелков, мало отличавшихся от окрестных коров по наличию в глазах хоть каких‑то мыслей, не менялись – все та же покорная учтивость и скудоумие. Они говорили: «Си, синьор рыцарь», «Больше никогда». И тут же начинали пристраиваться к стеночке. Даже после того, как, не выдержав, казак отметелил одного из нерадивых охранников, стрелки не обременяли себя усилиями на вверенных постах. Приходилось повторять процедуру раз за разом, пока до последнего тугодума из вверенного гарнизона не дошло, что строгий благородный гость баронессы может выйти на проверку в любую минуту ночи. Только тогда караульные прекратили спать. Надолго ли?
Миланцы не спешили идти на приступ. Все внимание их было направлено на Ги. Очевидно, нынешний командир захватчиков решил, что после падения города защитников замка можно будет осаждать хоть год. То, что внутри замка воинов мало и стрелки в замке плохие, – миланцы уже поняли. Угрозу представляли только колдуны, но чернокнижники в чистом поле будут не столь опасны, как возле своих лабораторий. На всякий случай на расстоянии ста метров от ворот воины архиепископа возвели небольшой бастион, обнесли его земляным валом, вырыли ров и поставили частокол. Теперь из замка было невозможно сделать попытку пробиться к городу. Только под стрелами сидевших в бастионе лучников миланцев.
Зато у Горового появилось время. Еды здесь вдоволь, вода есть. Все за них. Целый день лучники под руководством Биньо тренируются во дворе: кто стреляет, кто мечом машет, кто копьем орудует. Иногда вниз спускается и сам, тогда уж он спуску новобранцам не дает. Сгоняет за день с каждого по десять потов, а ночью на пост по очереди. Из полутора десятков раненых после штурма в строй вернулись в течение двух дней девять. Двое умерли… Остальные под присмотром местного ученого Бернавозо и пары наиболее сведущих в этом деле бабок находились между жизнью и смертью. Так что теперь попавшие в караул старались, чтобы к ним не мог придраться ни строгий рыцарь, ни старик Биньо, который чувствовал день ото дня себя все моложе и все чаще покрикивал на молодых селянских увальней, не желавших разбираться, как правильно тянуть тетиву или ставить плечо при ударе копьем.
– Если так дальше пойдет, то через пару недель у нас будут вполне приличные рубаки, – пошутил подошедший Улугбек Карлович.
– Як з порохом справа? – спросил казак.
Ученый пожал плечами:
– Вы знаете, я – не химик, да и технология Кости не самая простая. И одна из самых вонючих. – Он улыбнулся. – Пока мы выпаривали селитру, сбежало два секрета миланцев, которые стояли с подветренной стороны. Думаю, господин подъесаул, что через день‑два мы сможем поднять «Еву» с зарядом на десяток выстрелов в надвратную башенку. Только пускай подсохнет смесь чуть‑чуть.
Казак кивнул головой:
– Пушка – цэ добро! С антилерией мы на голову их сильней будем. А то и на две. – Он вздохнул. – Нам бы ящэ десяточек кавалерии. Чтобы вывести потиху ночью, да в момент верный во фланг вдарить. То была бы справа знатная!
Улугбек потер покрасневшие от недосыпания глаза:
– Ну, чего нет, друг ты мой, то с неба не упадет.
Казак погладил бороду:
– А жаль, господин хороший. Жаль, что не спадне! – Он перевел взгляд во двор, где валтузили друг друга десяток увальней. – Пойду, что ль, салаг погоняю, а то все животы наели, а в цель только полова стрелу ложит.
– Погоди, Тимофей Михайлович, – остановил его археолог. – Ты на стенах города наших‑то видел?
Казак почесал затылок:
– Да, кажись, навроде Захара один был. А Кости дык и не признал. – Он передал бинокль, который теперь носил всегда с собой, Сомохову. – Можа, ты заметишь, а то я все больше за миланцами поглядываю, кабы чего не задумали, сволочуги.
Улугбек Карлович согласно кивнул. Ну да, мол, почему нет.
Казак, еще раз вздохнув от вида толпившихся внизу новобранцев, пошел спускаться. Осада становилась просто нудной.
…Пригодько осторожно высунул из‑за края стены ствол винтовки и прошелся взглядом по насыпи миланцев, все выше лезшей вверх. Хитрые, бестии. Поняли, что к чему. На глаза теперь ни одного рыцаря не попадается. Как двух отнесли к леску, так поняли, за кем колдуны охотятся. Что на простых ратников патронов жалко, им не объяснишь. Хорошо хоть, что самые лучшие воины, тяжелые дружинники архиепископской кавалерии и рыцари, к городу не суются. Только голозадые ополченцы, рассчитывавшие поживиться в захваченном городе, да наемники ковыряются посреди согнанных с окрестных деревень крестьян, все выше возводивших осадный бастион.
На первый взгляд, миланцев в лагере около двух тысяч человек. Может, больше, может, меньше. Расклад не в пользу города, население которого около тысячи. В ополчение собрали, по словам д'Кобоса, триста человек, то есть практически всех мужчин призывного возраста. Большинство из них, правда, может только следить, чтобы враг не подобрался незаметно, да воду подносить. С оружием умеют обращаться от силы человек сто пятьдесят да десятка четыре воинов дружины баронессы и ее вассалов. Хорошо, те с семьями приехали. О своих донжонах погоревали, но семьи в городе не бросишь – оба рыцаря стоять будут до последнего. Плюс он, Захар Пригодько, красноармеец и оруженосец в одном лице… Был бы еще Костя – была бы вообще сила.
Захар пожал плечами – ничего, справится! Зато в замке теперь трое «полочан». Там‑то всего полсотни воинов, при штурме Костин револьвер нужнее будет. Вариант, что фотограф мог не вернуться назад, сибиряк даже не рассматривал. Эти ухари‑миланцы сразу бы растрезвонили, что колдуна словили. Да и без выстрела взять Малышева просто невозможно, а он ушел тихо. Понял, что с пленником не проберется, и скрылся назад тем же ходом. Молодец!
Захар повел дулом. Боятся, сволочи. Ну и ладно. Красноармеец улыбнулся. Если и стрелять не придется, то ему такая война по нутру. Глядишь, посидят и сами уберутся.
Он обернулся. Уже второй день на главной площади городка собирались жители селения. Митинг! Думают, как дальше быть. Все боятся, что на приступ враг полезет, да не наобум, как первый раз. А по науке. С приспособлениями, которых из Милана ждут.
Захар сплюнул, подумал, убрал винтовку, достал из‑за пазухи флягу производства местных мастеров (не чета легкой алюминиевой) и выпил теплой водички. Не его дело судачить. Тот, который на переговоры ездил, из купцов, все народ подбивает идти к миланцам договариваться, сдаваться. Баронессу и дружину, мол, выпустят, а город не тронут! Тьфу! За такие разговоры в батальоне Боря Войтман быстро бы к стенке пригласил. А тут этого хрыча даже слушают, никто в глаза ханыжные не плюнет. Боятся!
Захар покачал головой. Он не будет сдаваться! Если чего, с баронессой к замку уйдет, «Суоми» дорожку себе проложит. Красноармеец любовно погладил ребристый магазин висевшего за плечом автомата. Ничего, товарищ, патронов и врагов на наш век хватит. А там, глядишь, Костя и Улугбек к тем засранцам, что всю эту канитель заварили, приведут. Тогда уж и грянет наше грозное «Ура!». Захар пригрелся на июньском солнышке, глаза, налившиеся кровью от недосыпа последних дней, сами собой прикрылись. Перед лицом вспыхивали и гасли такие родные картинки: родная избушка, дед, режущий из чурки забавного бабая, фактория, школа красноармейца, зал клуба с танцами для доблестных солдат Красной Армии, полная кружка трофейного коньяка и снова родной лес: ели, кедры, кусты малины у забора. Захар медленно погружался в глубокий сон, но делал это так аккуратно, что приставленные для сопровождения важного гостя (да и заметной фигуры в обороне города) дружинники баронессы даже не заметили, как человек, которого они должны охранять, мирно прикорнул у бойницы замковой стены, по‑прежнему высунув в щель ствол винтовки. Снились бойцу только самые приятные сны.

6

– Эй, красавчик, не хочешь развлечься? – Задававшая вопрос проститутка больше походила на заново оштукатуренную стену: одутловатое лицо с толстым слоем белил, наведенные глаза, грязная рубаха в дырках, засаленная юбка. На такую только совсем пьяный грузчик может позариться, да моряк, не видавший женского пола года два. Костя молча прошел мимо, и внимание жрицы любви переключилось на следующего прохожего. Узкая улочка, вонючая от кучек нечистот по краям, не могла вместить всех пешеходов. Малышев, выдерживая тычки и следя за сохранностью кошеля, перепрыгивал через отходы жизнедеятельности большого города и по привычке, полученной еще в московском метро, лавировал между спинами аборигенов.
Милан своими видами отнюдь не поражал. Малышев ждал чего‑то большего от этого города, помнившего и времена великого Рима, и цезарей. От этих периодов истории теперь остались только брусчатка дорог, загаженная донельзя конскими испражнениями, да встречавшиеся время от времени дома и палаццо старой постройки. Впрочем, такие раритеты были только в центре, а Малышев шел в другом направлении, в квартал железных дел мастеров. С утра, еще до того, как войти в пределы городской черты, русич прикупил молодую резвую трехлетнюю кобылку у франкского торговца, державшего у ворот Милана конюшню. К лошади также приобрел седло, уздечку и попону. Из Милана, возможно, придется улепетывать быстро, и делать это пешком совсем не хотелось.
По дороге к кварталу кузнецов Костя старательно избегал многочисленных групп обывателей, толпившихся то тут, то там у перекрестков. Город обсуждал трепку, которую задали войскам местного ополчения и архиепископа под Ги. С утра в южные ворота въехал караван с подводами, на которых лежали завернутые в холстины тела убитых при первом штурме. Кумушки зудели о том, у какого соседа кого из сыновей хоронить будут, кто получил ранение, кто отличился при том сражении. Попутно обсуждали размер приапа самого Барбизана, наплодившего, на их головы, себе бастардов, которым теперь кровью миланцев приходилось выбивать земельные уделы. Трясучку на голову этого ходока богомерзкого!
Дорога к дому, в котором располагались мастерские семьи Миссаглия, заняла почти два часа. Большую часть времени одетый наемником русич просто проплутал между узкими проходами темных улочек, пока не догадался нанять за медный грошик юркого местного мальчонку, чтобы тот показал ему дорогу. Уже на самом подходе к заветному кварталу Малышева грубо схватили за плечо. Не привыкший спускать в таких случаях и донельзя заведенный позабытой уже суетой окружавшего его города, фотограф резко отступил назад, плотно перехватил кисть нападавшего и, резким движением плеча скинув руку, вывернул кисть противника на болевой.
Каково же было его удивление, когда перед собой он увидел выгнутую спину, покрытую монашеской сутаной. Скуля от боли, перед ним сипел немолодой монах.
– Ты кто? – спросил Костя. Он отпустил монаха – вокруг уже начали собираться местные жители, нехорошо присматриваясь к рослому и вооруженному, но явно одинокому наемнику.
– Вы не узнали меня, благородный воин? – просипел монах.
Что‑то в его облике действительно заставило Костю напрячь память.
– Отец Джьякетто? – наконец неуверенно вопросил русич, вспомнив случайную встречу в далекой германской гостинице.
Лицо монаха расплылось в улыбке:
– Верно, синьор! Верно!
Он потер вывернутую кисть. Все такой же высокий и худой, в той же заношенной и местами протертой сутане, бродяжий Божий человек весь лучился радушием.
– А я гляжу, вроде синьор знакомый, – сбивчиво поведал сборщик милостыни и продавец индульгенций, все еще растирая вывихнутую руку. – А это синьор, с которым мы так мило провели время под Бамбергом! Дай, думаю, поздороваюсь. Может, синьор, пригласит к столу бедного служителя обители Святого Креста Гонворежского да угостит кубком вина за новости какие полезные?
Намек был прозрачным, что легко предугадывалось при первом же взгляде на явно не шиковавшую достатком фигуру священнослужителя. Окрестности Милана были когда‑то полны монастырей и небольших обителей, но в последнее время архиепископ Барбизан разогнал самые преуспевающие, а те, что оставил, вели замкнутый образ жизни, не приветствуя ни пилигримов, ни нищих, традиционно останавливавшихся в них на ночлег. В городе к монахам жители также относились с настороженностью, предпочитая жертвовать на свои храмы и в своих святилищах, нежели кормить отдаленные германские обители.
В предложении монаха был толк: Костя с утра проголодался, а в переговорах с неутешным отцом день мог очень растянуться, и возможность покушать в следующий раз могла представиться только под вечер. Малышев огляделся и свернул в гостеприимно распахнутую дверь харчевни. Следом юркнул отец Джьякетто.
– Как ваше путешествие? Довезли ли вы товарища? Здоров ли он? – демонстрируя отличную память, начал расспрашивать фотографа монах по мере того, как расторопный слуга выносил из кухни к их столу плошки с кашей, приправленной салом и зеленью, и тарелку жареного мяса.
Костя кивнул. Что там они наплели монаху, он помнил слабо и постарался не заострять внимания на былом. Пробурчав что‑то нечленораздельное, он поинтересовался у собирателя милостыни, какие новости в последние недели тот слышал.
Отец Джьякетто был очень словоохотлив. Ловко орудуя вытащенной из‑за пояса деревянной ложкой, отчего содержимое плошек и тарелки быстро таяло, он поведал о том, что так и не успел на Пьячентский Собор, но зато застал курию на дороге в Альпах и провел часть времени, молясь вместе с епископами и кардиналами Римского престола на их пути в Пюи. После Пюи папа Урбан собирался в Клюни, а затем должен быть созван Собор близ города Клермона во владениях Раймонда Тулузского. Туда теперь и держит дорогу неугомонный монах, по дороге решивший осмотреть святыни и пособирать милостыню в таком славном городе, как Милан. Вот только подают в здесь почему‑то очень мало. А ведь именно этим добрые христиане ставят под сомнение саму сущность учения Христа, Который наказывал Своим сподвижникам раздавать добро и жертвовать в пользу храмов. А эти ломбардцы ряхи поотъедали по пуду, а даже ломаного гроша не хотят подать на Божье дело. В конце монолога преподобный отец сказал и интересную новость: в Монце собирается лига ломбардских городов в составе Милана, Кремоны, Лоди и Пьяченцы. Говорят, там будет и сын отлученного от церкви императора Германской империи Конрад. Видно, затевается что‑то значимое и большое.
Монаха после съеденного снова начало клонить в сторону обсуждения грехов впавшего в суету и праздность общества, но Костя его прервал. Сам он уже перекусил, новостей толковых так и не услышал, зато решил, что еще в одном деле отец Джьякетто может быть ему полезен.
– А что, отец Джьякетто, ради богатого пожертвования можете ли вы на минуту забыть о лежащем на вас высоком долге перед церковью и помочь мне в небольшом, но очень важном мирском делишке? – начал издалека Малышев.
Монах заинтересованно поправил рундучок, висевший у него на боку, задумчиво осмотрел свои истрепанные сандалии и изрек:
– И насколько большое пожертвование?
Костя лениво и будто нехотя проинспектировал потолок заведения и предложил:
– Пять солидов.
Лицо монаха просветлело:
– Ну, думаю, что за такое пожертвование Господь простит Своему смиренному слуге, что тот на часок занялся мирскими делами… Если, конечно, это не предосудительное дело.
Костя склонился к по‑прежнему увлеченно грызшему кость с мясом священнослужителю:
– Ну что вы! Нет, конечно. Тот пустячок, который я вас попрошу для меня выполнить, не сложен и не потребует от вас нарушения ваших канонов. – Малышев доверительно понизил голос. – Я купил лошадь, чтобы дальше не двигаться пешком в своем путешествии, и должен встретиться с одним влиятельным человеком.
Костя положил на стол два новеньких солида.
– Так вот, я хочу, чтобы вы подождали меня с лошадью недалеко от города, в гостином дворе «Седло и Метелка», это по дороге к побережью. – Он пододвинул монеты к монаху. – На одну монетку вы снимете комнату с окнами, выходящими на конюшню, у которой и привяжете мою лошадь. Вторая монетка – для вас. Ждать меня будете в комнате. На лошади должны быть и седло, и уздечка – все готовое для длительной поездки. Думаю, я появлюсь там сегодня к вечеру. В крайнем случае, я вернусь до послезавтрашнего утра.
Монах переспросил:
– И все это время нужно держать лошадь под седлом?
Русич кивнул, потом почесал голову, прикидывая, все ли он продумал.
– Еще вы заберете вместе с лошадью мой щит и меч. – Чтобы убрать гримасу непонимания с лица монаха, Малышев пояснил: – Мне еще много ходить, а я устал таскать эти железяки.
В голову Кости пришла еще одна мысль:
– А чтобы никто вас не обидел, увидев, что вы в одежде монаха, и не отобрал лошадь, которая стоит дороже десяти безантов, я возьму у вас в залог вашу сутану и рундук.
– А как же я? – пролепетал монах.
– А вы оденетесь в мою одежду, – улыбнулся Костя. – Всего на два часа, не больше.
Отец Джьякетто, вытирая лицо от прилипшей корочки жаркого, умильно закатил глаза и прошептал:
– Ну, это… Ведь без сутаны нельзя… A‑a… Неисповедимы пути Твои, Господи. – И добавил уже повеселей: – Давайте сюда ваш жилет.
– Так по рукам? – обрадовался Малышев тому, что одним махом может решить все свои проблемы.
– Почему нет? Если это угодно церкви, а пять солидов очень угодны церкви, то почему бы нет, – ухмыльнулся отец Джьякетто. – Только постарайтесь не замазать мою сутану, она мне очень дорога.
Костя скептически окинул взглядом замызганную одежду странствующего монаха, но от ехидного замечания удержался:
– Ну, что же. Тогда по рукам.

7

Через полчаса в дверь мастерской семьи Миссаглия постучал высокий монах в очень потрепанной коричневой сутане. Полы одежды доходили странному служителю Господа только до лодыжек, но это обстоятельство мало смущало преподобного. Он весело насвистывал, поигрывая концами веревки, которую использовал вместо ремня.
– Кого там несет? – не очень любезно прорычал из‑за двери здоровенный подмастерье.
– Передай синьору Денаро Миссаглия, что его ожидает монах, принесший ему вести о его благородном сыне Бернардо, – попросил пришелец, произнося итальянские слова с заметным северным акцентом.
– Какие такие новости? – не сдавался привратник.
Обладатель сутаны слегка повысил голос:
– Ступай, добрый человек, не испытывай терпения служителя Божьего.
При этом монах так выразительно зыркнул на дородного увальня, что заставил последнего невольно поежиться.
Почесав макушку и подумав секунд десять, привратник решил, что у странного священнослужителя действительно могут быть какие‑то новости для синьора, и удалился в глубь мастерской, откуда раздавались мерные удары тяжелых молотов и частый перестук чеканщиков.
Ждать Косте пришлось недолго. Не прошло и десяти минут, как из глубины двора раздались шаги нескольких человек, двери распахнулись, и перед взором одетого церковником Малышева появились представители семейства Миссаглия. Чуть впереди стоял коротконогий пожилой итальянец в нарядном зеленом пелиссоне и с характерным для его возраста и достатка брюшком. По виду он и был главой семьи и отцом непутевого воителя. Чуть позади столпились несколько рослых крепышей в закопченных фартуках и двое молодых мастеров в кожаных жилетах и коротких плащах. Оба мастера слегка напоминали статью Бернард о и, несомненно, были его братьями или другими ближайшими родственниками.
– Ну, и что ты имеешь мне сказать, Божий человек? – нарушил молчание глава семьи.
Костя поклонился и протянул ему сложенный вдвое лист бумаги. К посланию был приложен один из перстней Бернардо.
Денаро Миссаглия взялся за чтение. Как и большинство купцов и мастеров, он был грамотен, но не более. Читал мастер медленно, шевеля толстыми мясистыми губами, изредка водя пальцем по бумаге. Когда просьба о выкупе была прочитана, итальянец разразился длинной эмоциональной тирадой в адрес своего сына. Смысл всех оборотов Малышев не уловил, но приятного отец семейства своему отпрыску не желал.
Кто‑то из сыновей прикрыл створки ворот дома, отрезая гонцу, принесшему такие новости, путь назад. Костя слегка поправил револьвер, спрятанный на поясе под сутаной.
– Тут сказано: передать человеку, который принесет письмо и перстень, триста солидов за то, чтобы моего сына Бернардо выпустили. – Он поднял глаза на Малышева: – Что ты знаешь об этом, падре?
Костя развел руками:
– Меня зовут… отец Ариальд. Я знаю только то, что ваш сын попал в плен под тем городом, куда пошло миланское войско. А отпустят его только после получения выкупа.
Лицо старого мастера исказила гримаса:
– Это и я понял. Я спрашиваю, знаешь ли ты, кто взял моего сына в плен? Где его содержат?
Костя начал мямлить:
– Я всего лишь скромный монах обители Святого Марка. Я был в Ги в момент, когда туда привезли вашего сына. Рыцарь Артуро д'Кобос предложил мне сходить за выкупом за этого благородного молодого синьора. Я лишь должен отдать деньги за него в указанном месте человеку, который скажет тайное слово, и Бернардо выпустят из города. Это все.
Мастер всплеснул руками:
– Это все? – Он недобро прищурился: – А если я прикажу засунуть тебе, преподобный, в задницу раскаленную кочергу? Может, ты скажешь мне, кто этот тайный человек и где держат моего сына?
Стоявшие вокруг мастера работники и его сыновья начали сужать свободное пространство вокруг сгорбившегося монаха. У Малышева в горле пересохло. К такому повороту событий он готовился, но остаться спокойным было трудно.
– Боюсь, мастер, что тогда вам придется распрощаться с сыном, а обители – со мной. Ибо я не переживу раскаленной кочерги. А соглядатаи, которые шли за мной до вашего дома, сообщат, что я иду не один или что вообще не иду, и вашего сына казнят.
Работники не расходились. Костя старался казаться невозмутимым, но это давалось ему все тяжелее. Все‑таки нелегкая работа – вымогать деньги за жизнь человека. Киднэппиннг в Средние века был распространенным явлением, а в годы войны и неплохим заработком для некоторых, но это не освобождало участников таких акций от мести родственников.
Денаро Миссаглия аж подпрыгнул на месте:
– Да что же это за сынок такой? – Он повернулся и схватил за шиворот одного из своих старших сыновей: – Вот ты, Томаззо, скажи мне, своему отцу: пошел бы воевать неизвестно против кого, неизвестно где, хрен знает за что? А?
Сын отрицательно замотал головой. Денаро повернулся ко второму сыну:
– А ты, Марко?
Тот вздохнул, но отец и не ждал от него ответа.
– Почему же этот чирей на моей заднице решил, что ему будет мало славы хорошего оружейника? Что ему надо в этой чертовой войне?
Мастер повернулся к монаху:
– Я бы оставил загнивать его на годик‑другой в подземельях Ги. Может, это научит его уму. – Он вздохнул. – Но боюсь, это подорвет здоровье моей Аннет. А она в этом придурке души не чает.
Толстяк перевел дух. Напряжение вокруг монаха спало.
– Но триста солидов – это очень много.
Костя развел руками.
– Это не я назвал такую сумму, – соврал он.
Мастер отмахнулся:
– Да нет. За сына это, может, и не так много. Но я не смогу достать такие деньги до завтра.
Костя скривился, но оружейник был неумолим.
– Это очень много денег, и будут они у меня не раньше утра. – Он принял решение. – Так что прошу принять мое гостеприимство, преподобный, по крайней мере на ночь.
Костя понял, что спорить бесполезно. Решение было принято не им. Он, как и положено монаху, покорно склонил голову.

8

– Добрый вечер, синьор. – Служанка юрко протиснулась в приоткрытую дверь и начала споро прибирать со стола остатки вечерней трапезы. Новый гость хозяина очень не любил оставлять в комнате на ночь объедки ужина. Ишь ты, чистюля! Сам из простых, а повадки как у венецианского купца. Кроме такой странности за ним водились и другие: каждое утро он долго умывался, как будто собирался в этот день предстать перед Господом, очень мало спал, практически чуть ли не каждый вечер требовал, чтобы ему стирали рубашки и исподнее, вроде как из путешествия вернулся. Да что там стирать‑то? Служанка еле заметно перекрестилась и ускорила уборку комнаты. Гость, казалось, даже не обращал на нее внимания, будучи занятым свитком, который читал у яркой масляной лампады.
Когда девушка наконец выпорхнула из комнаты, человек окинул взглядом результаты ее труда. Неряха! Под столом крошки, пятно со столешницы даже не потрудилась вытереть, кровать не заправила. Он быстро дочитал свиток и вышел из комнаты.
Владелец дома, как и обычно в это время, находился в курительной комнате, развалившись на недавно приобретенной лежанке в древнеримском стиле и покуривая кальян. Глаза его нездорово блестели, и гость в который раз отметил про себя, что так этот человек долго не протянет. Слишком уж втянулся в пагубную привычку, а врожденной устойчивости перед курением не имеет. А ведь еще совсем недавно поражал своих кураторов гибкостью ума, теперь же больше походит на мешок с песком.
– Что надо от меня посланнику? – лениво промычал хозяин, когда в заполненной клубами сладковатого дыма комнате он сумел различить силуэт своего гостя.
Тот выбрал себе кресло, скинул с него на пол дорогую гардариканскую накидку из невесомого меха и уселся.
– Я узнал, что городок с врагами богини не удалось взять? – Голос задавшего этот вопрос звучал слегка нараспев, как выговор иностранца, пробующего скрыть акцент.
Любитель кальяна только пожал плечами:
– Ну и что? – Он лениво перевернулся на бок и окинул взглядом собеседника. – Не взяли сегодня – возьмем завтра. Они от нас никуда не денутся. Зато мы точно знаем, что они там.
Поясняя свои последние слова, курильщик медленно процедил сквозь зубы:
– Они все‑таки применили свое оружие. Ликоромаззи клянется, что, как только подойдут фрондиболы и разборные тараны, он возьмет город. С колдунами или без!
Гость скривил губы:
– Это сильный недочет. – Он переспросил собеседника: – Вы уверены, что ваши люди справятся?
Хозяин дома отмахнулся от сомнений оппонента, как от назойливой мухи. Кальян он забил совсем недавно, и начавшийся эффект от азиатского порошка счастья делал его речь все более неразборчивой, а мысли бессвязными и отрывочными.
Гонец процедил сквозь зубы:
– Тогда, если вы так уверены, почему один из врагов богини сейчас в городе?
Курильщик поперхнулся:
– Ка‑а‑ак? Где? – На мгновение в его глазах даже проблеснули искорки сознания. – Откуда?
Выждав секунд десять и насладившись реакцией собеседника, капилар протянул прочитанный им с утра свиток:
– Один из наших осведомителей сообщил, что видел похожего по описанию человека у дома из оружейного квартала. Он проследил за ним.
Владелец дома неуверенно поднялся:
– Каких осведомителей?
Капилар задумчиво и красноречиво молчал. Наконец, курильщик переварил услышанное:
– Я пошлю туда стражу, бальи. Его схватят.
Собеседник меланхолично перевел взгляд с прекрасной вазы из Кордовы, украшавшей столик, на лицо своего собеседника.
– Не стоит. Не надо стражи. За ним пойдут мои люди, куда бы он ни двинулся. А когда он встретится с остальными, мы их всех перебьем. – Он прервал возможные возражения: – Именно так, и никак иначе, мастер! А своему военачальнику, Платоний, скажи, чтобы поторапливался. Я не хочу использовать своего человека в городе, слишком дорого далось нам создать такую сеть, но, если они будут топтаться под стенами, придется вмешаться.
В глазах хозяина дома на долю секунды мелькнул гнев, он даже успел схватиться за резной подголовник ложа, но единственное недовольное движение собеседника – и все проявления непочтения исчезли. Человек склонил голову:
– Слушаюсь. – Он с усилием выдавил из себя: – Слушаюсь, капилар.

Глава 4
ЗАГАДКИ И РАЗГАДКИ

1

– Я всегда удивлялся им, смертным: до чего все‑таки мелочный народ! – Сказавший эти слова высокий седой старик в нарядной византийской тоге лениво перекинул спелый марокканский апельсин из левой руки в правую. Вечернее солнце причудливо освещало залив, отбрасывая блики от легкой ряби на воде и пуская солнечных зайчиков, проникавших во все закоулки никогда не спящего порта.
Грузчики‑рабы под тяжелым взглядом пожилого надсмотрщика разгружали судно с египетским зерном, чуть дальше ушлые габреи из Кордовы что‑то требовали от своего собрата, прибывшего на византийской галере, пока итальянские матросы вытягивали тюки с товаром из ее трюмов. Ненасытные чайки развели гомон, пикируя на мусор, выброшенный из кухни в море мальчиком‑поваренком. Жизнь в порту кипела и не собиралась идти на попятную перед близившимся закатом.
Разговор шел на террасе небольшой ухоженной виллы, отгороженной от суеты улиц оливковым садом, трехметровым забором и десятком вечно голодных волкодавов, которых хозяин дома спускал на ночь во двор.
Собеседником старика был еще совсем молодой мужчина. Но, несмотря на блестевшее на волосах модное масло для укладки, оппонент старался выглядеть солидно: щегольский халат с яркими узорами перехватывал наборный пояс с позолоченными пластинами, а носки бархатных сапожек, боявшихся воды, грязи и земли, лихо глядели в небо. В отличие от старика, он был одет на восточный лад, подчеркнуто богато и вызывающе: полы халата вышиты жемчугом, на руках перстни с рубинами, золотые застежки.
– Не понимаю тебя, старший брат мой. – Более молодой собеседник пожал плечами. – Он затевает что‑то грандиозное, а ты смотришь на муравейник и собираешь разряженные гаки по всей Ойкумене?
Старик выглядел полностью захваченным видом, открывавшимся с террасы, и не обратил, казалось, на эти слова никого внимания. Пришлось дважды повторить их, прежде чем убеленный сединами византиец соизволил вернуться к разговору:
– Что есть Он? – Ответивший повернулся к азиату: – Ты знаешь, как называют его в Парвана… в Индии?
Выждал мгновение и ответил сам:
– Ньятху, Одержимый! – Старик снова перевел взгляд на море. – Они правы. Он слишком увлекся… Как и всегда…
Маленький раб, склонившись в низком поклоне, поднес к разговаривавшим столик с фруктами и, не поднимая глаз, удалился.
Византиец взял со стола персик:
– Даже персик должен знать, когда ему созреть, а он, по‑видимому, не понимает ничего.
Азиат тоже взял персик. Старик лениво откусил сочную мякоть, прожевал и, щурясь на солнце, лениво спросил:
– Как тебя здесь называют, кстати?
Молодой любитель восточной одежды поклонился:
– Теперь я – Абд Аль‑Мумин, купец из Магриба.
Византиец усмехнулся:
– Все‑то ты забавляешься, Локи. А ведь уже не молод.
Молодой мавр усмехнулся и ткнул в грудь собеседника:
– Стареют в сердце, а не новыми морщинами на лице, уважаемый! – Он расхохотался. – Морщины и шрамы – лишь признак опыта! Жить так, как живете вы, мне скучно. Скучно и муторно, мастер. Хочется действий, веселья, событий. Мне надоел этот аскетичный пердун с его стремлением улучшить этих л улу, и я собираюсь прищемить ему нос его же дверью.
На недоумевающий взгляд византийца, Локи указал рукой в сторону Запада.
– Ты знаешь, как его там сейчас величают? Юсуф, меч Аллаха! Пока он берет крепости в Иберии, я тут такую круговерть заверну, что вся его империя вверх тормашками полетит.
Старик погрозил ему пальцем:
– Против отца пойдешь?
Локи оперся на низкий парапет ограждения и сплюнул косточкой в синь раскинувшегося у ног моря.
– Ты воюешь, Инанна темнит, все заняты, и никому нет до этого дела. Почему же когда бедный Локи начинает что‑то, то сразу подтягиваются все? – Он перевел взгляд на старика. – А я ведь такой ранимый…
Мавр притворно вздохнул, краем глаза через плечо оценил невозмутимость собеседника, хмыкнул и, уже не ерничая, не удержался от вопроса:
– Зачем все‑таки тебе гаки? До противостояния еще куча времени.
Старик пожал плечами:
– Возможно, это просто ностальгия…
Локи расхохотался.

2

На рассвете Малышева, проведшего ночь в маленькой тесной каморке на втором этаже господского крыла, разбудили, деликатно постучав в неплотно прикрытую дверь.
Мастер вывел его на порог дома, двор которого был заполнен толпой работников и подмастерьев.
– Вот триста солидов, преподобный. – Он передал сверток со звякавшими в нем деньгами в руки гостю и кивнул в сторону своего старшего сына: – Знаю, что путь неблизкий и опасный, потому с вами пойдут мой сын Марко и несколько работников.
Костя посмотрел на своих сопровождающих. Видок у них был зверский: старший брат невезучего Бернардо оделся скромно, как купец в путешествии. Зато четверо громил, расположившихся за его спиной, совсем не походили на работников оружейника: угрюмые, покрытые шрамами лица, широкие пояса с кинжалами, за спинами щиты, и в руках у каждого по короткому копью. Вероятней всего, не желавший рисковать еще одним сыном Денаро Миссаглия привлек к сделке наемников. Ситуация усложнилась, и Костя ниже опустил плечи – незачем его попутчикам видеть в нем способного к непредвиденным поступкам человека. Пускай, как и прежде, думают, что он просто бедный монах.
Вышли они в путь через час. Как ни требовал Костя оставить ему деньги на выкуп, Марко настоял, чтобы деньги хранились у него. Пускай добрый монах будет при сделке гарантом, но деньги понесет миланец – так надежней. Спорить Малышев не стал.
Из города выбрались быстро и без проблем. Сам сын оружейного мастера и монах ехали на небольшой двуколке, запряженной парой тихих меринов. Четверка громил взгромоздилась на юрких лошадок, выделенных им Денаро Миссаглия, и окружала сына нанимателя и монаха, оберегая их от возможных контактов с кем бы то ни было, но также и пресекая любые попытки Кости оторваться от процессии и затеряться в городе. К предложению заехать на постоялый двор, где Малышев, по легенде, оставил свои вещи перед тем, как идти в Милан, итальянцы отнеслись с пониманием. Крюк получался небольшой, и уже через час они были под окнами «Седла и Метелки». Костя тихо молился, чтобы отец Джьякетто не перепутал ничего из его наставлений. На его счастье, лошадка, купленная им вчера, была привязана прямо у конюшни – это он отметил первым делом, как только повозка старшего из сыновей миланского оружейника подъехала к зданию харчевни. Вход для посетителей был с другой стороны от конюшни, так что у Кости появился шанс на то, чтобы уйти незамеченным.
– Подождите. Я быстро! – буркнул он у входа, но, как и предполагал, ни наемники, ни Марко оставаться снаружи не стали. Двое громил молча прошмыгнули перед монахом, которого довольно бесцеремонно придержал под локоть у самой двери Миссаглия.
– Извините, брат, но до того момента, как я получу своего брата, мы везде будем вместе. – Итальянец даже не пробовал улыбаться.
Костя подождал немного и вошел внутрь с оставшимися охранниками.
Под недоумевающим взором хозяина постоялого двора они плотной группой прошествовали на второй этаж. Теперь надо было определиться, какая из дверей ведет в комнату, снятую вчера монахом. На его удачу, наверху околачивался мальчик, занимавшийся доставкой снеди из кухни в комнаты самым ленивым постояльцам. Паренек как раз тащил навстречу Малышеву тяжеленный поднос.
– Послушай, малец, не подскажешь, в какой комнате сейчас преподобный Джьякетто? – Костя выудил из складок сутаны медный ноготок и отправил его на поднос.
Паренек улыбнулся – не часто монахи расщедриваются на деньги. Он ткнул в одну из дверей:
– Если вы о том расстриге, что снял вчера комнату, то вон она, – и, чтобы гость не передумал и не аннулировал результаты невиданной щедрости, малец юркнул за спины топтавшейся позади Малышева охраны.
– Что за отец Джьякетто? – неуверенно спросил Марко.
Костя поднял очи вверх:
– Все мы под Богом. Надо забрать вещи, и долг, однако, тоже требуется отдать.
Пока итальянец переваривал выказанную благочестивым монахом мысль, Малышев подошел к указанной двери и постучал в нее.
– Кого там несет? – Голос, раздавшийся изнутри, слабо походил на голос благочестивца. Скорее он напоминал человека, страдавшего от вчерашнего перепоя. Предчувствие не обмануло: лицо странствующего монаха, открывшего дверь на настойчивый стук, несло на себе явные следы вчерашнего чревоугодия и излишества. Видимо, солид пришелся как нельзя более кстати.
– Привет, отец, – приветствовал опухшего монаха Костя, протискиваясь мимо моргавшего на свет прихваченной наемниками снизу лучины Джьякетто.
Тот только что‑то промычал. Одет благочестивый служитель обители Святого Креста Гонворежского был в нательные одежды самого Кости. Малышев с опозданием вспомнил, что у бедного монаха не нашлось вчера сменной одежды.
Не давая развернуться недоумевавшему по поводу такого количества гостей монаху, русич прошествовал к окну и убедился, что под ним находится купленная вчера лошадка, у седла которой привязан куль. Не видно было только оружия.
Он вынул из кошеля монеты и, помахивая перед неопохмелившимся монахом тремя новенькими солидами, задал вопрос:
– А данное вам вчера снаряжение где?
Отец Джьякетто долго моргал, приходя в себя и собираясь с мыслями.
– Так вот они, – наконец ткнул он за спину Малышева.
Действительно, в углу комнаты лежал сверток, в котором угадывался завернутый в тряпки меч и круглый щит. Костя быстро проверил содержимое пакета – все было на месте, за исключением одежды, которая частично была на монахе, частично разбросана по комнате.
Малышев молча сунул в руку бессмысленно топтавшемуся хозяину комнаты монеты, подхватил сверток, остатки одежды и вышел из комнаты, пока отец Джьякетто не начал задавать ненужные вопросы.
– Что у вас там, святой отец? Никак меч и щит? – не удержался Миссаглия.
Костя улыбнулся: не время сейчас для объяснений.
– Ну‑ка, ребята, – обратился он к обступившим его наемникам. – Откройте дверь.
«Ребята» расступились, тупо таращась на вход в комнату, находившуюся через одну от местопребывания монаха. Именно за этой дверью в ожидании своего избавителя томился связанный по рукам и ногам Бернардо. Перед тем как уйти за выкупом, Костя закрыл ставнями окно и прислонил к двери изнутри массивный стол. Впрочем, запуганный проявлениями колдовства итальянец после неудачного побега под стенами Ги даже не помышлял о сопротивлении и покорно ожидал своей участи.
Теперь все решали мгновения.
Удар ногой. Стол и хлипкая дверь влетают в комнату, следом запрыгивает лжемонах, на ходу забрасывая щит за плечи и вешая перевязь меча на шею. Рывком Костя поднял связанного заложника. Краем глаза отметив, что над вопросом гигиены он не подумал, – от связанного пахло испражнениями.
Бернард о что‑то мычал, но теперь от непутевого сына оружейника уже точно ничего не зависело: пленник висел живым щитом между похитителем и собственным братом. Это был самый скользкий момент. Если Марко Миссаглия сделан из другого теста, чем его братишка, то он и его наемники сомнут в тесной комнате и заложника, и Малышева.
– Стоять! – Крик остановил бросившихся в двери головорезов. Марко тупо пялился на связанного брата и державшего его «монаха».
– Я выполнил условие, Миссаглия, вот твой братец! – Костя не сводил глаз с напрягшихся итальянцев. Комната была слишком узка, чтобы окружить его, и они толпились у входа. Двое вытянули кинжалы, один достал секиру – случись чего, ему будет несладко. – Давай сюда деньги!
Костя, пятясь как рак, подошел спиной к окну, прикрытому деревянными ставнями. В комнатах, в которых ночевали торговые гости, такая предосторожность была не лишней, поэтому никто не удивлялся, что даже днем в некоторых номерах были закрыты оконные проемы. Прихватив под правой подмышкой Бернардо, Малышев, не оборачиваясь, нащупал засов на окне и рывком открыл путь наружу. И если оружейник не обратил на это внимание, все сразу поняли наемники. Двое из них, шумно топоча, побежали вниз.
– Я жду! – Костя слегка надавил кинжалом на горло итальянцу. Угроза возымела действие.
Марко сорвал с пояса кошель и бросил его к ногам связанного заложника.
– Я думал, ты в плену у врагов, а тебя схватил какой‑то бандит, – просипел он своему плененному брату, пока тот испуганно переводил взгляд с Марко на не решавшихся ворваться в комнату наемников. – Надеюсь, что хоть сейчас ты забудешь свои детские фантазии!
Костя вытянул кляп, и связанный закричал:
– Марко, берегись – это колдун! Он в одиночку заклятьями убил шестерых из моего отряда, меня пленил колдовством!
Крик возымел действие, громилы отступили. Малышев только улыбнулся: такая репутация все‑таки может принести и пользу. Костя кончиком меча поддел завязку кошелька и переправил его себе за пазуху. Пора было и честь знать.
Пленный кулем полетел в распростершего объятия собственного брата. Сунувшегося слева головореза отпугнул взмах меча – прыжок, и ноги послушно спружинили о землю внутреннего двора, благо окна в постоялом дворе были не забраны ни дорогим стеклом, ни дешевым бычьим пузырем. Еще удар меча, и лошадь свободна от привязи. Малышев успел заметить, как вылетает дверь и на улицу вываливаются наемники Миссаглия, но для них все было уже поздно. Добрая коняшка, как пущенная стрела, начала свой стремительный разгон. Промелькнули ворота двора, что‑то кричавший незнакомый толстяк купец, девки с корзинами, крестьянин с коровой. Итальянская лошадка, застоявшаяся у коновязи, послушно несла своего седока к ближайшему лесу, а вослед ему неслись проклятия и ругань, но до оставшихся позади уже никому не было дела. Только неприметный паренек в затертом плаще‑шапе, скрывавшем лицо, который шел за ними от самого города, а потом просидел на обочине дороги на юг, ускорил шаг. Будто надеялся на ногах догнать того, за которым даже конные преследователи не отважились пуститься в лес.

3

Сомохов в последнее время плохо спал. После того как Валиаджи своими заклинаниями вытянул его с того света, сны ученого стали обретать какой‑то мистический характер. Большую часть ночей он проводил в тяжелой дреме без сновидений, просыпаясь отдохнувшим и свежим, но иногда случалось и так, что вместо отдыха забытье несло в сознание яркие картинки несуществующего, нереального мира, полные действий, скрытых аллегорий и непонятного смысла. После пробуждения он помнил эти сны, чего не замечал за собой ранее, помнил их содержание и свои собственные переживания. Бывало, он вновь становился героем забытых легенд о каком‑то древнем царе, иногда оказывался в роли простого крестьянина или воина, но всегда это были видения из далекого прошлого, того прошлого, о котором он не знал ничего. В снах он разговаривал на незнакомые темы, иногда работал, путешествовал, спорил, любил. Но это не было связано ни с какими тайнами. Рутина! Но рутина с подтекстом, до которого хотелось дотянуться, который казался таким близким и понятным.
Так было до той самой ночи.
Днем Улугбек Карлович с помощью кузнеца и двух стрелков заволок «Еву» на надвратную башенку замка таким образом, чтобы вести с выступавшего хурдажа фланкирующий огонь вдоль стены замка. Теперь появился шанс смести одним залпом все приставленные лестницы и атакующих миланцев. Проверить, правда, свое изделие в бою, на счастье и атаковавших замок, и оборонявших его, возможности так и не представилось. Миланцы, попробовав раз, уже не желали идти на приступ, предпочитая вести осаду самого Ги.
Казак и старик Биньо целыми днями гоняли по плацу уже вывших от упражнений лучников, заставляя их махать тяжелыми учебными мечами и стрелять по мишеням. Пока не начался следующий штурм, рыцарь Тимо стремился хоть немного подтянуть боевые качества вверенного ему гарнизона.
В это время в городке гудела буча. Миланцы сознательно не форсировали события. Во время штурма, когда враг вот‑вот мог ворваться в город, чтобы грабить твое добро и насиловать, горожане волей‑неволей сплотились вокруг солдат своей баронессы. Они вели их в бой, она была их знаменем. Теперь когда стало ясно, что в случае мирной сдачи город не будет разграблен, а просто перейдет под управление Милана (или Миеолана, как его еще именовали на старый, римский лад), среди горожан рос круг сторонников именно такого развития событий. Налоги примерно одинаковы, права практически те же. А жизнь – одна!
До открытого неповиновения дело еще не дошло, но воины баронессы уже не оставляли ополченцев одних у ворот или на стене – слишком часто те заслушивались непрестанно повторяющимися речами громогласных миланских глашатаев об условиях сдачи.
Благородный Артуро уже предлагал хозяйке бросить город и пробиваться в замок, пока еще есть такая возможность, или предложить совету старейшин привилегии, которых ранее не было, за верность. Все это юная баронесса обещала обдумать, но вместо окончательного принятия решения она проводила все свое время в молитвах у алтаря, где видные матроны из семей вассалов часто составляли ей компанию.
Захар ночевал прямо на стенах города. В левой надвратной башне он занял небольшую комнатку для начальника караула и с удобством там разместился: приволок пару тюфяков, кадушку с водой для умывания, несколько табуретов, столик. В случае нападения на город он был для миланцев куда страшнее десятка отборных воинов. Именно из‑за колдовского или, как его называли в черте города, «благословенного» оружия противостояние и застряло на этой точке. Осаждавшие, особенно безбашенные по жизни рыцари, побаивались даже прохаживаться перед воротами Ги, полагая, что смерть от бесовского оружия серьезно подрывает их шансы попасть в рай, а оборонявшиеся побаивались бунтовать против силы, которую поддерживали сами Небеса.
Всего этого Улугбек Карлович и Тимофей Михайлович не знали. Один был занят муштрой, второй все время посвящал проверке своей гипотезы об исчезновении казначея, продолжая, несмотря на войну, опрашивать жителей замка. В свободное от дедукции и допросов время он пополнял запасы пороха, благо в кладовой старого Бернавозо среди сушеных жаб была обнаружена глыба природной серы, попавшая туда неизвестно когда и незнамо откуда.
Нынешней ночью Улугбеку приснился необычный сон. И главное его отличие было в том, что раньше он всегда был человеком в своих снах… А сейчас ему снилось, что он не совсем человек.
…Их было пятьдесят… Молодых, полных сил. Впереди – простая задача, ясная и четкая цель. Он попробовал пощупать свой хвост и понял, что тот, кем он стал, не считает свой хвост чем‑то необычным. Очень хотелось окунуться в воду, привычную воду, но приходилось терпеть этот сухой, выжигавший кожу ветер… 
«Надо будет сменить тело на что‑то более подходящее», – промелькнула и исчезла в голове того, кем он стал, странная, но такая понятная мысль. 
…Нибиру замерзает – они дадут ей энергию. Надо держать атмосферу, надо все больше элементов – что ж! Есть еще те, кому судьба их планеты небезразлична. Они построят здесь то, что надо, и сделают, высосут из этой ужасной планеты все, что необходимо. Может, у них и не так много физических возможностей, но зато хватает времени. Они могут тратить десятки, сотни циклов Нибиру, а это десятки, сотни тысяч циклов того маленького рыжика, которого местные хоминиды почитают за солнце. 
Тот, кем он стал, взмахнул хвостом. Если понадобится, они будут жить под убийственными лучами этого светила, лучами, от которых они уже давно отвыкли на Нибиру, планете, потерявшей свою звезду… 
Дальше картинки мелькали одна за другой, чередуясь и наплывая друг на друга, создавая в голове ученого водоворот и карусель, уследить за которой было просто невозможно. 
…Вот гигантские машины, установки… Нибиру подходит к этой планетке раз в несколько тысяч циклов. Надо успеть за это время многое: тысячи тонн нужных элементов идут в сопла Дур‑ан‑Ки, она послушно режет пространство, выплевывая такие нужные на родине элементы там, где их ждут. 
Теперь его тело не боится лучей местного светила, вместо болот высятся зиккураты храмов, вместо протоков – каналы. Он приосанился и недовольно сощурился. 
Всего четыре цикла Нибиру – и такие результаты. Но… Но его тревожит этот затянувшийся эксперимент. Он щелкнул зубами, кисть привычно сжала жезл повиновения, отчего сияние Шамаша вокруг его головы обрело яркий, насыщенный цвет. Окружавшие его смертные и посвященные испуганно попятились. 
Какая глупость! Какая ошибка – давать лулу трансгенность. Да, вообще, вся эта канитель с развитием местных хоминидов – глупость. И глупость не его! 
Да, после четырех циклов рядовые аннунаки взбунтовались: пустыни Нуми – не самое прекрасное место на земле, а в водной стихии запасов араванакра меньше, чем в скалах. Да, там жарко и неприятно! Но это их долг! Святой долг! 
Он скрипнул зубами еще раз. Надо было тех, кто посмел требовать, сразу распылить! Сразу! 
Мысли вились в голове причудливым играющим ожерельем, то вызывая новые вопросы, то пробуждая старые чужие воспоминания. 
Да, там они были свободны, свободны от обязанностей, от забот, от всего. Они могли бы покинуть свою планету, но решились спасать ее. Бросить сытую жизнь и работать. Что ж теперь пенять?! Кому‑то ведь надо сидеть и следить за тем, чтобы руда шла без примесей! 
Зачем он согласился со своим сводным братцем? Эта его затея с хоминидами, найденными в глубине Черного континента, была глупой и бездарной… Но в случае успеха решала проблему нехватки рабочих… 
Он сплюнул. Он перенял от смертных слишком много привычек! Они тогда решили одну проблему, зато со временем получили себе на головы кучу новых! А самая главная – то, что эксперимент не остановили на первых лулу. Ну зачем эта свистопляска с мультигенностью, зачем все эти посвященные? 
Он ясно дал понять на Совете… Описал все перспективы, все расчеты… Что ж… Придется распрощаться с легкой жизнью. В конце концов, их цель здесь – не игры в богов с лулу, а нечто значительно выше всего этого! Их цель яркое солнце уже село в воду залива, и потому появившиеся перед ним тени вызвали недоумение. Потом изумление и, наконец после того как он глянул себе за спину, страх! Серый холм, под которым все прошлые циклы стояла энергетическая установка и находился центр связи, вспучился ярким невиданным здесь цветком. Этот цветок все больше рос, набирал краски, расползался клубами и завитками. Ему, тому, кем он стал, не надо было объяснять, что это такое. Рука рванула пояс, соскользнула планка, палец торопливо нажал неприметную кнопку. За секунду до того, как террасу дома, на которой он стоял, смело в море, луч карманного дур‑ан‑ана вырвал его из объятий налетавшего шквала. Что бы ни случилось, у него будет еще время разобраться… 

4

Костя гнал лошадку от Милана к побережью. Генуэзский тракт был самой наезженной дорогой, поэтому по ходу движения приходилось постоянно опережать телеги и вереницы мулов, а также пеших пилигримов и просто нищих. Проскакав таким образом около мили, Малышев справедливо решил, что засветился достаточно, чтобы преследователи перестали опрашивать каждого встречного. После чего круто взял на восток и к вечеру снова увидел древний город. На этот раз он подъехал к Милану со стороны Бергамской дороги и, благополучно миновав стражу, переодевшись в свою обычную одежду, въехал в первый же встретившийся ему постоялый двор.
Причина возвращения у русича была проста. Как бы он ни был скор, все же существовал шанс, что его догонят на пути к Ги. А рисковать он не желал, поэтому справедливо решил, что пересидеть под носом у врага иногда намного безопасней, чем бежать от одного недоброжелателя в лапы другого.
Хозяин заведения довольствовался двумя солидами за комнату и место на конюшне, значит, оставалось еще двести девяносто восемь серебряных кругляшей и пара дней на «разграбление» города. Костя улыбнулся – помочь друзьям надо, это правильно, но пока быть здесь всяко лучше, чем в осажденном замке махать секирой.
Улица, на которой стоял постоялый двор, была не из самых центральных. Судя по вывескам, здесь был квартал шорников, то есть производителей всего, что необходимо для гужевых перевозок: от седла до телеги. Обычно в таких местах не протолкнуться от потертых крестьян, ушловатых приказчиков, повозок и лошадей, но в этот вечер и улица, и прилегавшие к ней переулки были заставлены столами и заполнены толпами веселившихся людей. Как пояснил толстый итальянец, глава цеха шорников Милана выдавал свою единственную дочь замуж за купца из Венецианского квартала. Теперь будут гулять всю ночь, а, может статься, и весь следующий день.
Костя кивнул. Ну что же, в пирующей толпе легче затеряться – на него уж точно никто не обратит внимания. За последние несколько дней он здорово устал – сначала осада, бой, бегство, выкуп наконец. Весь накопленный стресс требовал немедленного выхода, причем, как говорил один его товарищ еще в той жизни, желательно «с цыганями», благо деньги были.
Часть хмельного местного населения заглядывала на огонек и в харчевню, вокруг мелькали улыбавшиеся лица, слышались заводные народные мелодии, исполнявшиеся на всех видах дудок. Костя хмыкнул. Ему уже подали кувшин вина, жаркое обещали чуть погодя, и он медленно тянул неплохой напиток из глубокой глиняной кружки. За весь день это была первое, что попало в его желудок, и с голода ароматы кухни и вина чувствовались особенно тонко. Косте было хорошо после отлично проделанной работы, а за последние недели его воззрения настолько изменились, что даже киднэппиннг (а что же это такое – выкуп?) он воспринимал уже как рутинную работу. После всех погонь, путешествий, новых лиц, языков, городов, хотелось благодушного настроения, которое может дать или семья, или банальная пьянка в кругу друзей. Ни семьи, ни друзей вокруг не было, зато в этой части Милана намечался самый настоящий праздник – так почему же и ему не заглянуть на огонек?!
Отдельной темой в голове, уже слегка затуманенной, крутилась мысль о баронессе: динамит ведь! Крутила носом, глазками стреляла, а как в родных стенах оказалась, так и знать не знает.
А он‑то хорош! Мыслями размахался. Она на него, типа, глянула с благосклонностью. Блин! Вроде и не маленький, а жизнь не учит. Сколько раз себе говорил: выбирай под стать! Не разевай рот на то, что не проглотить! Не лезь – себе же хуже будет.
Костя саданул еще кубок неразбавленного вина, потом еще один, вспомнил историю своей первой неразделенной любви, второй разделенной, третьей… Плюнул, налил еще и выпил.
Смазливая служанка, подливая вино, игриво подмигнула статному воину, и этот невинный флирт окончательно вскружил голову быстро захмелевшему Константину.
– Бочонок вина честной компании! – Костя бросил на стол пяток солидов, моментально прибранных заботливой рукой служанки. Сидевшие вокруг мастеровые, по случаю свадьбы одетые в нарядные одежды и с цветами в головных уборах, радостно захохотали: оплачено все, гуляй, халява!
Когда же Костя еще раз потребовал повторить для всех, его уже окончательно приняли за своего. Со стороны рабочих зазвучали тосты за доброго путешественника, здравицы. Костя с кем‑то чокался за процветание Милана, его жителей, говорил какой‑то длинный тост, коверкая незнакомые иностранные слова.
Потом уже шумной веселой толпой они ввалились в чей‑то большой дом, где их пригласили к общему столу, где Костя опять чокался, обнимался, говорил тосты и так далее. Помнились только чьи‑то горящие глаза и необычный подъем – хотелось говорить, говорить, говорить!

5

Костя проснулся оттого, что очень захотелось чихнуть. Солнышко еще только начало свой путь, и его первые лучики стыдливо подбирались к брошенным у окна сапогам. Дальше взгляд Малышева скользнул по спинке кровати, прошелся по чьим‑то симпатичным загорелым ножкам, уперся… Стоп! Какие ножки?
Фотограф аккуратно подвинулся и обнаружил предмет, из‑за которого так хотелось чихнуть: на его левой руке покоилась целая копна светлых волос, обладательница которых (как и симпатичных ножек!) мирно посапывала у его бока.
Горло запершило. Где бы выпить?
Костя пошарил по полу у кровати. Судя по окружавшей его обстановке, ночевал он явно не в той гостинице или постоялом дворе, в котором остановился вчера. Яркие дорогие шторы из тяжелого бархата, резная мебель, камин – все это было не похожим на убранство съемного жилья. Обладательница копны волос, почувствовав, что мужчина встал, не просыпаясь, погладила его (рука скользнула по спине, вызвав мгновенный сладкий озноб), что‑то пробормотала и завалилась спать дальше. Малышев приподнялся на локте – придется разбираться самому.
С трудом, пошатываясь и борясь с чудовищной головной болью, он стал на ноги.
– Где же они воду держат?
Из складок одеяла (не мешка, набитого сеном или соломой, или шкуры, а именно из одеяла!) на секунду возникла рука и ткнула пальчиком в сторону. Костя повернулся в указанном направлении и напоролся на столик с фруктами и маленьким графином вина. То, что это был не глиняный кувшин, а графин из дорогого венецианского дымчатого стекла, только подтвердило первые впечатления от места – это не гостиница!
После бокала вина стало легче думать и дышать. Вместе с мыслями в голове возникли и разные подозрения по поводу вчерашнего вечера. То, что Костя провел его бурно, не вызывало сомнений: из одежды на нем был только нательный крестик.
Симпатичная хозяйка комнаты, продолжавшая сладко спать, разбросанные тут и там предметы мужского и женского туалета – все говорило о том, что вечер удался! Только вот воспоминания упорно заканчивались на харчевне. Картинки с улицы, полной веселившихся итальянцев, изредка мелькали, но дальше… дальше ничего! А ведь явно что‑то было.
Костя прокашлялся.
– Э‑э… Послушай… – Он запнулся. Сведения об имени собеседницы явно были пробелом в его багаже знаний. – Красавица!
Копна волос пришла в движение, и из них на него глянули симпатичные зеленые глазки. Хозяйка (или не хозяйка?) приподнялась из складок одеяла и разбросанных по кровати маленьких подушек и плавно потянулась, открывая Малышеву вид на белую кожу спины и точеную шейку.
– А, проснулся, – томно промурлыкала она и начала выбираться из‑под покрывала. – Иди ко мне, бычок…
Симпатичное личико улыбнулось и подмигнуло. Костя сглотнул слюну.
– Хм. Ты не подскажешь мне, что я вчера сделал?
Девушка резко поднялась и села в постели, инстинктивно подтянув одеяло до самого подбородка. В ее взгляде промелькнула тревога.
«Не то, мля, не то брякнул!» – забилась в гудевшей голове запоздалая мысль.
– Ты что, совсем ничего не помнишь? – нехорошим тоном спросила красавица.
Видимо, вид Малышева был достаточно красноречив, так что ответа она не стала дожидаться. На симпатичном личике появились недовольные морщинки, брови нахмурились. Тем неожиданней был прозвучавший смех.
– Видимо, сильно тебя приложило вчера! – Обладательница симпатичных ножек снова расслабилась и потянулась к столику с фруктами и вином.
Костя почесал гудевшую голову. Неожиданно пальцы наткнулись на громадный синяк – шишка находилась почти строго по центру лба, и что несомненно, являлась той самой причиной, по которой утренняя боль не проходила и после двух бокалов вина.
– Чем приложило? – выдохнул Костя, автоматически наливая вино в бокал незнакомке. Следом плеснул и в свой бокал – вино было красное, терпкое, вкусное.
Та удивленно вскинула брови:
– И этого не помнишь?
Костя честно помотал головой:
– Не‑а.
Незнакомка (незнакомка ли?) склонила головку набок и осмотрела полуголого Костю сверху вниз.
– А что помнишь?
Малышев подумал и честно ответил, что ничего. Девушка задумалась:
– А ты и правда папский легат?
Костя поперхнулся вином:
– Кто?
Девушка удовлетворенно хмыкнула:
– Так и знала… Ну ведь так и знала!
Малышев пересел на край кровати и заглянул все еще хмыкавшей красавице в глаза:
– Давай‑ка, милая, поподробней!
Она сверкнула глазками:
– Лгун! Поподробней ему. – Незнакомка потянулась за спелым апельсином, но, встретив взгляд Кости, убрала руку и села поудобней. – Рассказывай ему… Натворил, а потом рассказывай! Что помнишь‑то?
Костя честно признался:
– Свадьбу помню.
Девушка вздохнула.
– Бедной вдове и довериться некому. – Она подтянула к себе халат и, закутавшись, начала повествование. – Ты на свадьбе, наверное, выпил малость. И говорить стал. Говорить про то, что христианская религия – самая правильная, нужная и верная, папа Урбан – уста Божьи, святейший человек, что на нем великая печать Господа нашего лежит, дела ему важные предстоят по усилению авторитета церкви.
– Ну, и что дальше?
Девушка поправила волосы и продолжила:
– Да правильно все говорил, по делу. Но дальше ты на тех перешел, кто законы церкви не чтит. Пока курия дела, угодные Богу, творит, есть люди, говорил, кто под личиной церковных служителей, как змея, в дом вползли и заразу разводят: целибат не чтут, постов не блюдут, должности и земли церковные по знакомым раздают, именем матери нашей, церкви, прикрываясь. Кричал, что не понимаешь, за какие такие церковные интересы сейчас дети Милана кровь свою проливают, оставляя жен и матерей безутешными. Шутил, что эти интересы у архиепископа ниже пояса под сутаной болтаются, а должны в сердце жить, а не в… ну, там, в общем… Смешно так шутил, всем понравилось.
Костя, который ту смесь латыни и итальянского, на которой здесь говорили, знал чуть лучше, чем на уровне «привет‑пока», усомнился:
– Я такое говорил?
Девушка хмыкнула:
– Ну да. Ты вообще много чего говорил. Красиво, долго.
Он почесал голову. Боль не проходила.
– А потом?
Красавица закончила шнуровать халатик и продолжила рассказ:
– А потом пришли стражники за тобой.
Костя подался вперед:
– И?
– Ну, как я поняла, к тому времени народ уже был слегка пьян и слушал тебя долго. Стражников побили и выкинули, а тебя на руках качали. Шорники – они, может, и тормоза, но когда кого за своего примут, то держатся до конца.
Девушка зевнула.
– Потом ты на архиепископа нашего дальше нападать стал. Сказал, что тебя папа наш самолично просил разобраться в этом деле, чтобы порядок навести и добрых христиан оборонить. Ты и грамоту показывал с печатью папы. Кричал, что выметешь метлой погань прихвостней диабловых из Храма, что‑то там еще.
Тонкие пальчики изящно подцепили с тарелки дольку апельсина и отправили в ротик.
– И дальше?
Личико нахмурилось.
– Что дальше? Дальше опять стражники пришли, уже числом побольше. – Она допила вино из бокала и начала чистить следующий большой марокканский апельсин. – Ну, и их тоже побили. Тебя уже много народу слушало.
Косте стало нехорошо.
– А шишка откуда? – Он ткнул пальцем в собственный лоб.
– Так от ворот. – Девушка отломила дольку апельсина и сделала перерыв в повествовании, чтобы облизать пальцы, покрытые соком. – Ты заявил, что все добрые христиане должны помочь тебе выкинуть нечестивцев из города. Ну, все, кто тебя слушал, за тобой и пошли. Старый Томаззо поднял штандарт над гильдией, по дороге присоединились красильщики и ткачи – все вместе и шли. А как до палаццо архиепископа дошли, ты призвал гром Господний на головы еретиков, и все.
Костя не понял:
– Как призвал? Кого?
Красавица возмущенно стрельнула глазками:
– Как кого? Как крикнул: «Да падет гром гнева Господня на дом предавшего Его!» И рукой махнул. – Она дернула ручкой, повторяя виденный вчера жест. – Ну, и гром пал… Так бабахнуло!
Она по‑детски улыбнулась.
– Где? – Не понял Малышев.
Видно было, что хозяйке уже надоело объяснять, но она сдерживалась.
– У ворот бабахнуло! Гвардия сейчас вся на войне. Охраняет палаццо только стража из городских, но они на рожон, знамо дело, не лезли. А когда громом небесным ворота сорвало, то и вообще разбежались. Слуги с самим Барбизаном, наверное, через тайный ход ушли, а горожане на радостях палаццо и погромили, раз ты добро на то дал.
– А я где был? – уточнил осторожно Костя, для которого перечисленные события были большим открытием, чем описания Столетней войны.
– А тебя же воротами шарахнуло. Потом я тебя к себе забрала, не валяться же. – Хозяйка дома еще раз оценивающим взглядом скользнула по фигуре Кости, отчего тот инстинктивно подтянул живот. – Ты мне на свадьбе такие знаки внимания оказывал, думаю, кто же, как не я, об этом славном рыцаре позаботится?
Красавица потянулась и резко встала, копна волос скользнула вдоль гибкой спины, молодое симпатичное личико с озорными глазками залучилось весельем.
– А ты ночью ничего был, – откровенно протянула она. Потом спохватилась: – Так ты правда ничего‑ничего не помнишь?
Костя замялся. Потом стукнул себя по лбу, отчего взвыл от боли, метнулся к валявшемуся в углу собственному мешку – самодельной бомбы, прихваченной из Ги, не было. По крайней мере, это объясняло гром Божий.
– Ну, не так чтобы совсем, – замялся Малышев, отвечая на последний вопрос. – Но практически ничего.
Незнакомка улыбнулась и протянула руку:
– Тогда давай опять знакомиться, рыцарь. Меня зовут Алессандра…

6

Днем в лагере миланцев начался переполох. Д'Кобос, готовясь к очередному штурму, согнал на стены города всех способных носить оружие, но атаки не было. Не было ее утром, не было днем, а к вечеру лагерь противника опустел. Только обрывки впопыхах собранных шатров да заляпанные кровью тряпки, оставленные костоправами, напоминали о недавней осаде. Пока осторожный испанец посылал конные разъезды, пока ждал их обратно, город оставался начеку. Но вернувшиеся разведчики подтвердили, что миланское войско уже на полпути к дому.
Ги ликовал. Причин, из‑за которых осада была снята, никто не знал, но искать их и не пытались. Хватало самого осознания, что война закончилась. К вечеру на главной площади закатили пир, на котором гуляли все жители города, члены дружины и вассалы баронетства.
А к утру кавалькада с юной баронессой во главе заявилась к замку. Встречали хозяйку торжественно: сразу за опущенным мостом выстроились в начищенных кирасах, кожаных лориках и просто в подбитых конским волосом жакетах лучники. Далее стояла на новом лафете «Ева» с обслугой в лице Бернавоззо и кузнеца, у входа в донжон приветствовали вернувшуюся госпожу сам рыцарь Тимо и ученый человек Улугбек.
Хозяйка замка грациозно соскользнула со спины кобылки и широко улыбнулась, после чего милостиво кивнула Тимофею Михайловичу, ручкой помахала оравшим здравицы и приветствия стрелкам и проследовала в донжон в сопровождении старого испанца, рыцаря, конюшего и ученого. Следом двинулись дружинники, приехавшие из Ги, но Улугбек жестом попросил их остаться во дворе, указав на открытые бочки с вином и поставленные во дворе столы с угощениями. Захар также остался снаружи. В течение последних дней он практически не спал и сейчас чувствовал себя неважно.
– Мне бы следовало наградить вас, доблестный рыцарь, – начала юная баронесса, как только все участники импровизированного совещания заняли свои места за столом в главной зале замка. – Но боюсь, моя благодарность – это единственная награда, которую я могу себе сейчас позволить.
Тимофей Михайлович поклонился. Неожиданно сбоку поднялся Сомохов. Улугбек Карлович в последнее время много пропадал в подсобных помещениях замка, опрашивая слуг и крепостных. По словам археолога, сейчас он был уже близок к тому, чтобы приоткрыть завесу тайны над исчезновением казначея со всеми сбережениями маленького государства. Теперь, после победы над миланцами, по его мнению, было самое время расставить все точки над «i».
Пока баронесса с блуждающей улыбкой осматривала стены залы, увешанные доспехами предков и гобеленами на религиозные темы, а д'Кобос обсуждал с Тимофеем потери со стороны гарнизона и дружины в уже прошедшей кампании, ученый и попросил у госпожи слова. Кроме хранителя замка, конюшего, «полочан» и баронессы, в зале находились и несколько менее заметных персон: священник замковой церквушки аскетичный отец Франческо, пара заслуженных ветеранов – Марко Бона и Джевьязо Колли, прибившийся к сиятельной компании Бернавоззо и начальник лучников Салваторе Бокетти, престарелый отец которого так помог при защите замковых стен во время приступа.
Иоланта де Ги милостиво кивнула. Сейчас она была настроена сверх всякой меры доброжелательно: какие‑то улыбки нет‑нет да и мелькали на ее старавшемся быть серьезным личике, а пальчики, лежавшие на столешнице, блуждали по ее поверхности, изредка начиная отбивать лишь хозяйке ведомый мотив.
Получив разрешение высказаться, Сомохов сразу взял быка за рога:
– Уважаемая баронесса, да простит мне Бог, если я ошибаюсь, но, кажется, я знаю, кто виновен в исчезновении вашего казначея и всего вашего золота.
Иоланта заинтересованно притихла, испанец и казак оторвались от интересной беседы – для Горового заявление было такой нее неожиданностью, как и для остальных.
– Ну и? – Иоланта подалась вперед, но Улугбек выдерживал паузу.
Он медленно обвел всех взглядом и не спеша начал рассказ:
– Я с самого начала подозревал, что тут нечисто. – Все заинтригованно молчали, и только старый испанец тихо постукивал каблуком о ножку стола. – Не смог бы никто в одиночку провернуть такое: украсть под носом у дружины всю казну, вынести ее и увезти… Это невозможно сделать одному человеку, особенно если речь идет о шести тысячах солидов.
Улугбек Карлович продолжил:
– Кто‑то помогал изменнику в замке. Тот, кто закрыл глаза на то, что из сокровищницы выносят деньги, кто помог их вывезти из донжона и спрятать… Именно спрятать, потому что транспортировать такое богатство по стране, кишащей разбойниками, без серьезной охраны не решился б никто.
Сомохов опять замолчал. Пауза затягивалась. Чтобы подчеркнуть важность момента, ученый поднял руку:
– Я опросил всех, кто был в замке в дни, предшествовавшие исчезновению казначея, всех, от поварят до стрелков, стоявших в то время на страже… И я знаю теперь, кто виновен в краже! – Улугбек, увлекшись, потряс кулаком в воздухе. – Метод дедукции – это самый прогрессивный метод для распутывания таких дел… И он мне очень помог!
При упоминании незнакомого слова лица слушателей начали меняться: вытянулось лицо конюшего, баронесса прищурила глазки, окидывая взглядом окружавших ее людей, испанец слегка побледнел и нервно сжал эфес кинжала, а ветераны‑дружинники недовольно поглядывали на командира и друг на друга.
Сомохов опять выдержал паузу.
– Он сейчас сидит в этой зале, здесь… среди нас! Это…
Улугбек Карлович драматичным жестом поднял руку, готовясь ткнуть перстом в грабителя. Баронесса приподнялась с кресла, закусив нижнюю губку. Все присутствовавшие на собрании отвернулись от ученого, настороженно осматривая друг друга и надеясь, что сосед не окажется вором.
Внезапно что‑то глухо ударилось о грудь Сомохова и, звякнув, отскочило в угол. Спустя долю секунды в зале царил настоящий кавардак: старый испанец яростно рубился с пытавшимся утихомирить его Тимофеем, а один из ветеранов, по имени Марко Бона, и старик Бокетти с помощью Бернавоззо, смело размахивавшего табуреткой, вязали Колли.
Д'Кобос, чертыхаясь и брызгая слюной, пытался прорубить себе дорогу к выходу, но опытный подъесаул ловко отбивал атаки невысокого старика, каждый раз преграждая своей саблей ему дорогу к выходу. Баронесса кинулась в безопасный угол у единственного окна и тут нее начала помогать Улугбеку остановить кровотечение из только что полученной раны.
На поясе хранителя замка болтались пустые ножны. Именно отсюда был вынут кинжал, послуживший началом короткой, но яростной схватки в зале замка.
– Проклятые колдуны, – хрипел испанец, раз за разом отбрасываемый от спасительного проема дверей. Бросившийся ему на помощь Колли уже лежал связанный по рукам и ногам. К баронессе, пытавшейся соорудить повязку из праздничного шарфа, присоединились конюший и священник, сразу отстранившие девушку от раненого.
– Надо было сразу вас на костер… Сразу! – бессильно рычал бывший хранитель, перемежая удары сочными испанскими и итальянскими ругательствами.
Тимофей подловил момент, когда меч старого рыцаря ушел в слишком далекий выпад, и, отведя острие чужого клинка, нанес мощнейший удар кулаком с зажатой саблей. Металл гарды глухо чавкнул, лицо старика располосовала кровавая рваная рана, седая голова бессильно дернулась, и испанец полетел в угол. Оттуда бывшего хранителя замка подняли через десять минут уже всего перевязанного крепкими кожаными путами. Очнувшись, он хрипел и продолжал сквернословить, поливая грязью заезжих колдунов.
Зато Колли сознался и покаялся сразу. Именно он был тем человеком, который помогал казначею и хранителю замка в ночь перед приездом новой госпожи выносить и прятать мешки с серебром. Денег за годы, которые юная наследница провела у двора императора, в баронетстве накопилось изрядно, поэтому провозились они почти половину ночи. Серебро благородный Артуро самолично закопал в глубине сада, под корнями вишневого дерева. Колли после успеха была обещана пятая доля.
– А казначею? – спросила Иоланта.
Ветеран пожал плечами:
– А казначею ничего… Патрон не любил выскочку‑венецианца. После всего я прирезал его, отвез на лигу от Ги и спустил тело в реку.
Лицо ветерана перекосила судорога:
– Как только эти колдуны узнали об этом? – Он сплюнул и попытался перекреститься связанными руками. – Не иначе как черт им ворожит!
Все обернулись к Улугбеку. Тот выглядел слегка смущенным, но старался казаться уверенным. Чтобы пресечь кривотолки, он демонстративно перекрестился на католический манер и достал нательный крестик.
– В Бога верую и в том ему благодарен, что помог мне указать на врага скрытого!
Солдата передернуло…
…Испанец, когда очнулся, дал более развернутое описание картины хищения.
Старый рыцарь сидел связанным в углу. С него сорвали пояс, сапоги, перевязь и все доспехи. Впопыхах срезали рукава пелиссона, наделали прорех в нижней рубахе, сорвали цепь и поснимали кольца с рук. Пока его крутили, высокопоставленному вору изрядно досталось, но он старательно не выказывал ни боли, ни сожаления. Прямой взгляд, вздернутый подбородок… Маленький всколоченный седой воробей с согнутой годами спиной, но несломленным характером – таким показался в эти минуты стоявшему за спиной баронессы Сомохову благородный Артуро. Старика было жаль…
Иоланта вершила суд.
– Как же ты мог? – Она не понимала. – Рыцарь… Наперсник отца… Ты же мне как дядя был! Как же так?
Испанец усмехнулся. Разбитые губы сложились в подобие усмешки.
– Да. Это так. Я смог.
Он попробовал поправить сбившийся набок пелиссон, подтянул колени, выпрямил спину.
– Я – рыцарь! Я всю жизнь жил мечом. – Артуро подыскивал слова. Видно было, что ему и самому хотелось объяснить свои мотивы, но нужные слова давались ему с трудом. – Я обещал твоему отцу сберечь для тебя все владения, и я пятнадцать лет, пока ты росла при дворе Матильды, а потом и Генриха, держал слово. Я оборонял твои владения с мечом в руках: бился с генуэзцами, миланцами, ломбардцами, бургундцами, савойцами, германцами. Уничтожал разбойников, отстраивал замок и собирал налоги. Но годы шли…
Он перевел дыхание.
– За годы я не стал моложе… И все чаще думал о том, что будет, когда ты вернешься в свои владения, Иоланта… Вернешься, выйдешь замуж, приведешь нового хозяина, которому не нужен будет старый приживала, однощитовой рыцарь без собственного копья. – Он ухмыльнулся: – Я никогда не думал, что смогу умереть от старости – только в бою! С маврами ли, с другими врагами… А тут? Тут пришлось задуматься…
Иоланта хмурила брови, но не перебивала монолог, и рыцарь продолжил:
– Пару лет назад до меня дошли слухи о том, что император подыскал тебе жениха из своих приближенных… Мало ли, что купцы заезжие брякнут… Мало ли? Но я задумался… – Он поднял связанные руки. – Рука у меня уже не та, что раньше. Кто помоложе, легко сделает старого беззубого волка… а я… я и есть старый…
Рыцарь нехорошо усмехнулся и скривился от боли в разбитом рту.
– И я решил взять себе то, что могла дать мне старость. Взять как залог… как поручительство того, что я буду обеспечен, если что… Ну, если сбудутся самые плохие предположения… Если мне, как старому псу, укажут на ворота, то мне будет что прихватить в дорожную котомку… И когда вы, баронесса, появились здесь в сопровождении рыцаря, то мне показалось, что я все сделал правильно… Я уходил, меня уходили – все одно!
Баронесса покачала головой:
– А что же не ушел во время войны? Мог бы взять деньги и…
Д'Кобос, за время исповеди сгорбившийся и постаревший на глазах, сверкнул очами:
– Не надо! Я – хранитель! Я бы бился до последнего! – Он осуждающе посмотрел на зардевшуюся девушку. – Я ушел бы с деньгами только тогда, когда МЕНЯ бы выгнали. И никак иначе.
Он вздохнул.
– Все деньги – под корнями второй справа вишни в третьем от конюшни ряду. – Подумав, он добавил: – А Колли отпустите… Он только выполнял то, что я ему говорил.
После этих слов старый рыцарь отвернулся к стене.
Иоланта думала минуту.
– Встань, славный рыцарь!
После этих слов все в зале удивленно поглядели на юную баронессу, но она сама не отрывала взгляда от повернувшегося на ее голос испанца.
– Встань! – Она повернулась к Тимофею: – Развяжите ему руки, синьор рыцарь.
Казак хмыкнул, пожал плечами и, под недоуменными взглядами собравшихся в комнате, выполнил приказ.
Испанец изумленно посматривал на свою бывшую госпожу, растирая старческие, покрытые венами кисти. Он все так же задирал нос, но видно было, что это дается ему с огромным трудом – при задержании его изрядно помяли.
Иоланта де Ги поднялась перед все так же сидевшим на полу бывшим хранителем замка, маленькая ладошка легка на седую голову, склонившуюся покаянно перед своей госпожой. Баронесса приняла решение и старалась донести его до присутствовавших.
– Я мало знала вас, синьор рыцарь, – громко сказала она, подавая связанному Артуро руку. – Но надеюсь, еще узнаю вас. То, что случилось, я оставляю между вами, мной и Богом, под милостивым взглядом Которого мы ходим по этой полной грехов земле и Который учил нас прощать заблудших ближних наших…
Старик порывисто бросился к протянутой руке и облобызал ее. По изрезанному морщинами и шрамами лицу катились крупные слезы, рыдания душили грудь убеленного сединами воина.
Баронесса не отнимала руку, второй поглаживая по волосам коленопреклоненного хранителя:
– Ваша должность хранителя замка останется у вас пожизненно. Вместе с дарованными нами тысячей солидов из тех, которые, надеюсь, я найду у вишни, указанной вами, и на которые вы купите себе дом в городе, надеюсь…
Артуро Оскар Убейдо д'Кобос кивнул, душившие его слова признательности не находили выхода. Смотревший на все это Улугбек Карлович только покачал головой.
– Что же касается вашего проступка… – Иоланта сделала паузу. – То оставить его без последствий я не имею права.
Все насторожились.
– Поэтому повелеваю… – Баронесса задумалась. – Я отправляю вас в отставку с должности капитана дружины с тем, чтобы вы смогли остаток дней провести в покое и отдыхе, который вы заслужили долгой службой нашей семье.
Испанец попробовал что‑то возразить, но юная госпожа только шевельнула ручкой, и старик притих.
– Ваша должность позволяет вам находиться в замке с тем, чтобы помогать мне в минуты опасности и давать советы, но от командования вы отстраняетесь… – Иоланта де Ги посмотрела на осунувшегося рыцаря и добавила уже менее официальным тоном: – Это наименьшее наказание, которое вы заслужили.
Д'Кобос кивнул.
– Что же касается командования нашим войском, то… – Она сделала паузу. – Я предлагаю этот пост рыцарю Тимо, оказавшему нам неоценимую помощь в недавней кампании.
Горовой попробовал открыть рот, но властная ручка хозяйки окрестных земель прервала высказывание казака.
– И дарую ему и его верным друзьям Улугбеку, Константину и Захарию, – баронесса слегка запнулась, произнося сложное для восприятия европейца имя, – тысячу солидов из тех же средств за помощь при обороне замка и отыскание казны.
Иоланта перевела взгляд на подъесаула, застывшего после ее слов, и его ученого товарища и сделала жест, призывая их к ответным словам. Но время шло, а оба «полочанина» так и не раскрывали ртов. После нескольких секунд молчания, во время которых Тимофей Михайлович переваривал свалившееся на него предложение работы, а Улугбек обдумывал дипломатичный ответ, Иоланта негодующе сдвинула брови – от звания коннетабля, то есть главы военных сил, даже такого маленького государства, редко отказываются однощитовые рыцари без гроша за душой, да еще и недавно положенные.
Сомохов шагнул вперед. Первым делом он поклонился и речисто поблагодарил за высокую оценку их труда по защите замка и поиску виновников хищения казны. Он решил не называть вором того, кто, по‑видимому, останется приближенным. Кроме того, он напомнил баронессе, что все они находятся в квесте, путешествии, от которого зависит их честь, следуя на край цивилизованного мира на поиски потерянного артефакта важного, но тайного для непосвященных значения. Напустив тумана, он от имени Горового отклонил предложение остаться в замке, но еще раз любезно поблагодарил за деньги, дарованные им из возвращенного хозяйке сокровища.
Иоланта, поняв, что ей отказали, недовольно сверкнула глазками, сжала кулачки, но настаивать не стала. Только процедила, что от таких возможностей не отворачиваются, но Бог им судья. После чего милостиво разрешила всем покинуть ее, ибо она устала после всего пережитого и хочет побыть одна, но добавила, чтобы копать в саду начинали немедленно. Она спустится через полчаса посмотреть.
Все присутствовавшие откланялись и быстро вышли из зала. Впечатлений за час было больше, чем можно переварить.

7

Через неделю на постоялом дворе у перекрестка южной Миланской и старой Венецианской дороги встретились две необычные компании. В первой ехал здоровенный, по местным понятиям, однощитовой рыцарь на рослом германском жеребце. За ним следовали оруженосец, оседлавший более дешевого андалузца, и две телеги, одной из которых правил восточного вида рослый купец в алеманской шапочке, а второй – молодой итальянец в стеганом жакете лучника или дешевого мерсенария. Вместо товаров или разборного шатра на телегах были сложены короба и завернутый в тряпье продолговатый тюк, на многочисленных ухабах и ямах издававший металлический звон. Такой груз возить положено скорее купцам да коробейникам, нежели благородному сословию, но сказать слова упрека или насмешки в глаза компании решился бы только последний идиот – уж больно сурово выглядели высоченные рыцарь и его оруженосец. Еще бы больше удивились встречные, если б узнали, что в коробах хранятся не пряности и не ткани, а перегонные реторты и мешки с какими‑то порошками, забранными из лаборатории старого Бернавоззо, а в тюке завернут не отрез полотна, а ствол кованой пищали с романтичным именем Ева.
Вторая компания выглядела более обыденно для путников на дороге: двуколка со съемным верхом, влекомая двумя смирными лошадками, внутри которой сидела миловидная синьора со своим ухажером. Правда, внимательный наблюдатель и тут бы заметил несуразности: вокруг скромной повозки на меринах скакали четверо вооруженных до зубов слуг, а у синьора, ростом не уступавшего варягам византийского кесаря, на поясе висел не выходной ножик для чистки апельсинов или кинжал для разделки мяса на пикнике, а боевой меч и странного вида металлическая рогулька в кожаном футляре.
Встреча их не была запланирована, но тем больше было изумление и радость узнавших друг друга путников в придорожном трактире с обыденным названием «Кубок и Колесо».
Когда повозка с Малышевым подъехала к заведению, на стол Горового и остальных русичей уже подали горячее. За чавканьем они даже пропустили момент появления в зале того, на чьи розыски компания и выехала из гостеприимного Ги два дня назад.
В проводники рыцарь взял паренька из молодой дружины, который и вел Костю в путь по тайному ходу. От него и от Захара казак и ученый узнали о том, что фотограф захватил богатого пленного и собирался получить за него выкуп в Милане. Раз Костя не появился ни в замке, ни в городе, значит, его следы необходимо искать в пределах этого итальянского города, правильно рассудили русичи. После недолгих проводов они пустились в путь. Баронесса не настаивала на том, чтобы кто‑нибудь из них остался. После того как они получили причитавшуюся им долю найденной казны, Иоланта де Ги демонстративно старалась не обращаться ни к рыцарю, ни к его свите, которые пренебрегли высокой честью, оказанной ею. «Полочанам» это было даже на руку.
– Вот уж кого не ждал встретить?! – радостно заорал Малышев, едва только узнал знакомые лица.
– О! Цэ ж Костик! – заворчал Горовой. – А мы тебя шукать до Милану збирались. А ты тута. О, цэ!
Улугбек Карлович и Захар молча обняли потерявшегося товарища. Последнее время у всех невольно мелькали мысли о том, что Малышева они уже могут и не увидеть в живых. Похожее испытывал и сам фотограф, впервые оказавшись один вдали от своих обретенных собратьев по несчастью. Теперь же все сомнения рассеялись, и у каждого из присутствующих товарищей будто камень с души свалился.
– Хозяин! Вина! – первым заревел Костя. Его спутница дипломатично присела за соседний столик, но Малышев подхватил ее на руки и тут же представил остальным:
– Алессандра Кевольяри, моя спутница. – Лицо Кости светилось от счастья.
Услышав это, Захар и Тимофей Михайлович только изумленно переглянулись, а Улугбек Карлович понимающе улыбнулся. Ученый, по его собственному мнению, уже давно прошел тот возраст, когда одна пассия может заменить другую в сердце за какую‑то неделю. По крайней мере, он сам так думал.
Алессандра происходила из купеческого флорентийского рода Деколлини, делавшего деньги на поставках оливкового масла и южных сортов вина на более богатый север. В четырнадцать лет отец сосватал за нее своего делового партнера из Милана, купца Рубио Кевольяри, которому на тот момент было без малого шестьдесят. В этих местах это считался почтенный, но еще вполне зрелый возраст, и отец невесты с чистым сердцем пристроил третью из своих пяти дочек за богатого и одинокого ломбардца. Супружеское счастье Алессандры длилось всего три года и закончилось в тот момент, когда шхуна, груженная бочками с оливковым маслом, пошла на дно от рук марокканских пиратов, унося с собой и нелюбимого мужа. Свидетелей смерти было предостаточно из числа спасшихся, и в права наследства молодая вдова вступила сразу. В отличие от большинства итальянок, которые оказывались в такой же ситуации, она не отдала капитал в рост венецианским или генуэзским торговым домам, не отправилась домой к отцу (к его радости) и отшила все притязания на имущество многочисленной набежавшей родни покойного. Мужнина торговля в маленьких ручках синьоры Кевольяри не только не потерпела убытков, а, благодаря природным качествам новой хозяйки, даже получила новый толчок и начала развиваться.
Сама новоиспеченная вдова вела первые полгода обретенной свободы довольно замкнутый образ жизни, но по мере становления на новом поприще начала появляться в свет, шокируя матрон и кумушек своими фривольными отношениями с мужчинами и свободным поведением.
Это было то, что сумел разузнать о своей новой знакомой Малышев за пару дней, которые он отходил от «удара воротами». И ничего из услышанного ему не мешало проводить со своей пассией все больше времени, тратя на ее прихоти и шалости солиды из тех, что остались после загула на свадьбе. Впрочем, Алессандра, как вполне обеспеченная дама, могла себе позволить значительно больше своего ухажера, но, как и все влюбленные, с удовольствием принимала знаки внимания, будь то новые серьги, зеркало в серебряной оправе или платье византийского шелка. И когда новый любовник изъявил желание съездить в Ги узнать о своих друзьях, красавица‑вдова заявила, что поедет с ним. Костя с радостью согласился.
Все это Малышев вкратце выпалил перед тем, как обрушить на слушателей подробности мятежа в Милане, послужившего причиной окончания военной кампании, и своей ролью в этом.
Слушатели только ахали и хохотали.
Ответный рассказ о раскрытии тайны исчезновения сокровищницы баронессы заставил уже Малышева охать и удивленно качать головой. От благородного старого рыцаря ни он, и никто другой такого не ожидали.
– Как же ты, Улугбек, догадался, что это он? – в конце спросил он.
Сомохов пожал плечами. Вдали от Ги и баронессы он уже не стремился делать загадочное лицо, потому просто ответил:
– А я и не знал… Думал, это конюший виноват. У слуги его такой же жилет был, что и у казначея в день побега. Вот и решил было, что конюший и есть пособник бывшего кастеляна. – Ученый уточнил: – Потом уже я выяснил, что это Колли проиграл слуге в кости этот жилет, но тогда же не знал этого!
Он легкомысленно пожал плечами:
– Но был достаточно близок…
Русичи расхохотались. Горовой на признание товарища восторженно хлопнул себя по коленке:
– Думал, щука – оказалось, сом! Ну, ты дал, дык дал. На дурку такого бадялого волка, как Артуро, взять! Такое тож уметь надо!
Алессандра, не понимавшая русского языка, за компанию со всеми расхохоталась, видя, что предметом шутки служит никак не она.
– Так что? – спросил Захар. – Сейчас‑то, при деньгах и оружии, в Венецию?
Пока остальные радостно гудели, Костя помрачнел и отрицательно покачал головой:
– Не‑а… Не могу. – Он вздохнул. – Я тут бучу в Милане замутил. Там такое может начаться…
Он посмотрел на товарищей:
– Меня в курию к папе Урбану половина Милана провожать вышла… Чтобы я там, значит, за горожан голос подал… Ну, чтобы не отлучали их от церкви за такую выходку.
Костя вздохнул.
– Так что коли вас нашел, то поеду в Пюи, Клюни, Прованс, Овернь, в общем, туда, куда и папа нынче едет. За патариев этих просить… Боюсь, повесят меня за самоуправство… Хоть плюнь на все, да с вами драпануть. Душу скребет, сил нет!
Улугбек подобрался:
– Как ты их назвал?
Костя ухмыльнулся:
– Они себя патариями называют, навроде тех, кто в тряпках. Это, типа, не те, кто в бархате. Ну, народ, в общем… Меня в Милане, правда, узнали оружейники. Я же, когда за выкупом ходил, монахом одет был. Так что пришлось и дальше монахом прикидываться.
Малышев сделал пазу и, доверительно наклонившись к друзьям, произнес:
– Так что вы меня на людях, если что, отцом Ариальдом называйте.
Сомохов стукнул по столу кружкой:
– Раз ты к папе, то и мы тоже. – Он оглядел лица собравшихся за столом и, не встретив возражений, продолжил: – А за тряпичников своих не волнуйся – папа их простит.
Костя вскинулся:
– А ты‑то знаешь откуда?
Сомохов ухмыльнулся:
– Вы что, Константин Павлович, забыли, никак? Я ведь вроде как археолог… Можно сказать, историк. А про патариев четко помню: простят.
Лицо Кости посветлело:
– Ну, тогда и ехать можно. А то меня все сомнения грызли.
Он обнял стан прильнувшей к нему Алессандры.
– Ну‑с! За встречу! И за нашу победу!
Оловянные кубки звонко чокнулись, разливая вокруг брызги вина, к изумлению и негодованию от такого варварского обычая остальных посетителей.
…Только маленький неприметный человек, просидевший почти час в тени подпиравших потолок столбов, надвинул на глаза потертую шапчонку. Прошло всего мгновение, и в углу зала не было ни самого человечка, ни следа его. Будто и не появлялся тут странный посетитель, так и не заказавший ничего из обильного списка предложений гостеприимного хозяина харчевни «Кубок и Колесо», что на самом пересечении южной Миланской и старой Венецианской дороги.

Глава 5
ТАК ХОЧЕТ БОГ!

1
Клермон. Провинция Овернь. 26 ноября 1095 года

Дороги вокруг маленького городка Клермон, что находится в провинции Овернь, были полны народа. Телеги, паланкины, повозки торговцев, кибитки надежно застопорили движение на лье вокруг того самого места, где этим днем будет выступать глава Святейшего престола.
Из уст в уста передавалось, что сегодня будет необычная речь. Урбан II был деятельным папой, не из тех, кто просиживает штаны в Риме. Кроме того, был он из галлов, значит, свой для большинства собравшихся. Съехавшиеся к городку люди гадали, как в таком немолодом возрасте ему удается сохранять кипучую деятельность: только что он был в Пюи и вот уже появился в родном Клюни и уехал из него, чтобы через две недели возникнуть в пределах благодатного Прованса. Затем Собор в Оверни, аббатство Муассак и вот он, день, которого ждали все франки.
Папа обратится с речью.
Впрочем, его здесь ждали не только религиозные фанатики и праздные любопытствующие. Такая активность не могла пройти незамеченной в маленькой Европе. К моменту появления его на Соборе в городок съехались послы большинства крупных властителей христианского мира, много купцов, целые сонмища блаженных и бродячих проповедников, готовых разнести слова главы христианского мира по всему свету.
Уже с самого утра, с того момента, когда петухи начали приветствовать первые лучи подымавшегося светила, на равнине, примыкавшей к воротам города, воцарилось небывалое оживление. Все знали, что после закрытия созванного папой Собора Урбан II произнесет перед народом важную речь. Собор открылся восемнадцатого ноября, его заседания, должные продлиться не более четырех дней, заняли целую неделю из‑за вынесения интердикта королю Франции и случившегося разбирательства бунта в Милане. Если с королем все было ясно и до начала Собора, то при разборе миланского бунта Урбан, к изумлению собравшихся, помиловал жителей города и не отлучил их, зато наложил жестокую епитимью на архиепископа Миланского Барбизана, погрязшего в симонии и распутстве. Решение было необычным, но все отходило на второй план перед готовившимся выступлением.
Всю неделю к Клермону стекались толпы людей. Цены на жилье подскочили в десять раз. Благородные рыцари, готовые снимать этажи для себя и слуг, вынуждены были делить одну кровать на двоих‑троих, а то и довольствоваться матрасом на конюшне, но никто не роптал. Все ждали главного.
Всех их привела сюда мечта увидеть главу апостольского престола и наместника Христа на земле. Уж очень редко папы покидали Рим, а тем более пределы Италии. Да и речь должна была быть произнесена на родном для собравшихся языке, что тоже немаловажно.
К утру двадцать шестого ноября тысяча девяносто пятого года у помоста, сооруженного загодя, собралась огромная толпа. Места занимали с вечера, некоторые ночевали на поле по две и более ночей, кутаясь от промозглого ноябрьского ветра, но никто не уходил. Сотни рыцарей и владетельных сеньоров, слуги которых прокладывали им дорогу, могли себе позволить прийти в день выступления, но простому народу пришлось озаботиться этим вопросом заранее. Тысячи монахов и священников, собравшихся на Собор со всей Франции, десятки тысяч простолюдинов, обезлюдивших окрестные селения, – все они ждали появления преемника Святого Петра, как дети ждут чудес в сочельник.
Урбан не мог не оправдать надежды верующих.
Внезапно, когда колышущееся людское стадо уже начало ходить волнами, грозя затесавшимся внутрь слабосильным и немощным смертью от давки, зазвонили все колокола Клермона. Десятки тысяч рук метнулись ко лбу, начиная креститься, и тут от ворот города выступила процессия. Под непрекращавшийся колокольный звон впереди в высокой тиаре и белоснежном облачении с посохом в руке – сам глава римского престола. За ним – четырнадцать архиепископов в парадных одеждах и кардиналы курии, далее, на небольшом отдалении – двести двадцать пять епископов. И замыкали шествие сто настоятелей и аббатов крупнейших христианских монастырей.
Восторженный рев толпы сменился гулом от голосов тысяч молившихся голосов, толпы народа падали на колени и протягивали детей для благословения. По лицам христиан катились слезы умиления, радости, восторга, хаотичная масса народа сплотилась в цельный кусок, где уже нет разницы, кем ты родился и чего достиг: рыцари помогали одетым в дерюги пейзанам увидеть процессию, сиятельные холеные аббаты подбирали полы ряс, чтобы замызганные юродивые тоже могли преклонить колени перед наместником.
Внезапно по полю пробежала волна, замерли тысячи рук, замолкли десятки тысяч ртов – папа просил тишины.
Наконец, над притихшим морем людских голов разносятся первые слова эпохальной речи, изменившей весь путь развития Европы и христианского мира. Сотни губ повторяли их, чтобы те, кто услышал, донесли до тех, кто не смог. Но слова летели, летели, оседая в сердцах и душах собравшихся:
– Народ франков, народ великий, по положению земель своих и по вере, по почитанию Святой нашей матери церкви выделяющийся среди всех народов; к вам обращается речь моя и к вам устремляется наше увещевание.
Шум голосов тысяч повторявших услышанные слова прошелестел по полю и затих, заставив тех, кто услышал, и тех, кто не успел, склониться и внимать далее.
– Мы хотим, чтобы вы ведали, какая печальная причина привела нас в ваши края, какая необходимость зовет вас и всех верных христиан. – Папа простер руку к Востоку. – От пределов иерусалимских и из града Константинополя пришло к нам важное известие, да и ранее весьма часто доходило до нашего слуха, что народ персидского царства, иноземное племя, чуждое Богу, народ, упорный и мятежный, неустроенный сердцем и неверный Богу духом своим, вторгся в земли этих христиан, опустошил их мечом, грабежами, огнем. Самих же христиан, оставшихся верных церкви, погубил постыдным умерщвлением, а церкви Божьи либо срыл до основания, либо приспособил для своих обрядов…
Негодующий гул пронесся по полю, исторгнутый из тысяч глоток, единый тревожный шум появился и завитал над всеми.
– Греческое царство до того урезано ими и изничтожено, что потерянные земли не обойти и за два месяца. – Урбан обвел тяжелым взором возмущенные лица окружавших его благородных сеньоров, по рангу и положению находившихся ближе всего к помосту. – Кому? Я спрашиваю, кому выпадет труд отомстить за все это, вырвать утерянное у врага рода христианского? Кому, как не вам, превознесенным Богом над всеми прочими силой оружия и величием духа, ловкостью и доблестью, сокрушать головы врагов своих, которые вам противодействуют?!
Уже не гул, а настоящий боевой рев летел из уст собравшихся.
– Да подвигнут вас и побудят души ваши к мужеству деяния предков ваших, доблесть и слава короля Карла Великого и сына его, Людовика Благочестивого, и других государей ваших, которые разрушили царства язычников и раздвинули тем пределы церкви. – Голос оратора дрогнул. – Особенно же пусть побуждает вас святой Гроб Господень, Спасителя нашего, Гроб, которым нынче владеют нечестивые, и святые места, которые ими подло оскверняются и постыдно нечестием мараются!
Урбан воздел обе руки.
– О могущественнейшие воины и отпрыски непобедимых предков! Не вздумайте отрекаться от их славных доблестей – напротив же, припомните отвагу своих праотцев! И если вас удерживает нежная привязанность к детям вашим, или родителям, или женам, то поразмыслите над тем, что говорил Спаситель в Евангелии: «Кто оставит домы, или братьев, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную!»
Толпа, завороженная речью, понемногу затихала, превращаясь в единое существо с десятками тысяч неморгающих, слезящихся глаз. Каждое слово патриарха влетало не в уши, но в сердца слушавших его, и не было на поле тех, кого бы не тронули простые и доступные фразы.
– Да не привлекает вас к себе какое‑нибудь достояние и да не беспокоят какие‑нибудь семейные дела, ибо земля эта, которую вы населяете, сдавлена отовсюду морем и горными хребтами, она стеснена вашей многочисленностью, обилием же богатств не изобилует и едва прокармливает тех, кто ее обрабатывает. Отсюда и проистекает то, что вы друг друга кусаете и пожираете, ведете войны и наносите друг другу множество смертельных ран.
Папа простер над толпой ладонь.
– Так пускай же прекратится меж вами ненависть, пусть смолкнет вражда, утихнут войны и уснут всяческие распри и раздоры. Становитесь на стезю Святого Гроба, исторгните землю эту у нечестивого народа, покорите ее себе; земля же та, как гласит Писание, течет млеком и медом.
Патриарх опять указал посохом в сторону Востока.
– Иерусалим – это пуп земли, край, плодоноснейший по сравнению с другими, земля эта словно второй рай! Ее прославил Искупитель рода человеческого Своим приходом, украсил своими деяниями, освятил смертью, увековечил погребением Своим. И этот царственный град, расположенный посредине земли, ныне находится в плену у Своих врагов и уничтожается народами, не ведающими Господа. Он внемлет нам, он стремится к освобождению, жаждет его, не прекращает молить о том, чтобы вы… – Урбан ткнул перстом в ближайшие ряды, отчего сиятельные сеньоры похватались за эфесы мечей и ручки кресел. – Молить, чтобы вы пришли к нему на выручку! И подмогу эту он требует в особенности от вас, ибо, как мы уже сказали, пред прочими народами вы удостоены Богом замечательной силой оружия!
Рев толпы заставил папу сделать короткую паузу.
– Вступайте же на стезю эту во искупление своих грехов, будучи преисполнены уверенностью в незапятнанной славе Царствия Небесного!
Пока толпа в исступлении славила наместника римского престола, вдали от помоста группка паломников обсуждала услышанное. Были они чужестранцами и потому могли иметь серьезные проблемы, если б среди них не выделялся статный рыцарь с широкой шитой золотом перевязью. Рыцарь был явно христианин, значит, и все его спутники тоже относились к «своим» для впавших в раж соседей.
Улугбек Карлович тихо переводил товарищам каждое слово из исторического обращения, по мере сил стараясь не пропустить важных фраз.
Костя слушал перевод вполуха, для него энергетика толпы не была внове. Захар также не прочувствовал момент, справедливо полагая, что вечером ему своими словами перескажут суть да добавят комментарии, проясняющие ситуацию, – в таких важных делах, как политика, сибиряк больше полагался на своих сведущих товарищей, нежели на личный запас знаний. Не высказываться вслух и не задумываться про все, что относится к государственным интересам и политике, – это он четко усвоил еще в красноармейской школе и с этим твердо шел по жизни.
Только простодушный казак расчувствовался, да сам Сомохов, пьяный от важности момента и своего присутствия на историческом событии, едва владел собой.
– Сейчас они закричат: « Deus lo volt !» , – взволнованно бросил он товарищам, оглядывая ряды орущей в исступлении черни.
Стоявший рядом с ним седой как лунь крестьянин, приехавший к речи на собственной телеге, на которой теперь сидела вся его семья, услышал только окончание фразы ученого, но ухватился за нее сразу.
– Так хочет Бог! – раздалось над самым ухом археолога.
– Так хочет Бог! – заверещала тучная купчиха, залезшая для улучшения обзора на крышу своей кибитки.
– Так хочет Бог! – заорал, размахивая коротким «походным» копьем, седоусый рыцарь. Одинокий крик, подхваченный толпой, через секунды гремел по всей равнине. Только ученый испуганно оглядывался вокруг, пропустив такой важный момент, как рождение легендарного клича.
– Так хочет Бог! – скандировала толпа, а самые яркие поборники воздевали оружие вверх, призывая Господа в свидетели своих помыслов.
Владыка римский, слегка отдохнув после своей пламенной речи, мановением руки утихомирил паству.
– Дражайшие братья… Если бы не Господь Бог, Который присутствовал в ваших помыслах, не раздался бы столь единодушный глас ваш! И хотя он исходил из множества уст, но источник… Источник его был единым! Вот почему говорю я вам, что это Бог исторг из ваших глоток такой глас, который Он вложил в вашу грудь!
Стоявший рядом с Улугбеком крестьянин обернулся к окружающим:
– Это Я! Я сказал, я придумал клич! – Обрюзгшее лицо светилось счастьем.
Но столпившиеся вокруг не разделили его радости. Сказано же, Бог исторг, а не…
Чей‑то мозолистый кулак засветил ликовавшему пейзанину, отчего он тут же исчез под колесами собственной телеги.
– Пусть же этот клич станет для вас воинским сигналом, ибо слово это произнесено Богом! – продолжал папа.– И когда произойдет у вас боевая схватка с неприятелем, пусть все в один голос вскричат Божье слово: Так хочет Господь! Так хочет Бог!
Урбан сделал перерыв в речи, так как его слова уже не долетали и до ближних рядов – все глушилось непрекращающимся кличем будущих паломников.
– Мы не повелеваем и не увещеваем, чтобы отправлялись в этот поход старцы или слабые люди, не владеющие оружием, и пусть никоим образом женщины не пускаются в путь без своих мужей, либо братьев, либо законных свидетелей. Они ведь являются больше помехой, чем подкреплением тем, кто должен быть там, и принесут скорее бремя, нежели пользу.
Рев понемногу стихал. Толпа снова слушала своего оратора.
– Пускай богатые помогут беднякам и на свои средства поведут с собой пригодных к войне. Священникам и клирикам любого ранга не следует идти без дозволения своих епископов, ибо если отправятся в путь без такого дозволения, то поход будет для них бесполезен. Да и мирянам не гоже пускаться в паломничество иначе, как с благословения священника. И тот, кто возымеет в душе намерение двинуться в это святое паломничество, и даст о том обет Богу, и принесет Ему себя в живую, святую и весьма угодную жертву, пусть носит изображение креста Господня на челе или груди! Тот же, кто пожелает, дав обет, вернуться, пускай поместит изображение это на спине промеж лопаток.
То, что речь имела успех, было понятно каждому. Но результаты превзошли ожидания.
Сразу после последних слов понтифика от помоста в глубь толпы двинулись монахи, несшие корзины с заранее приготовленными крестами. Но ушли они недалеко – все запасы были разобраны практически сразу же. За графа Раймонда Тулузского присягнул и принял крест его посол, сотни рыцарей рвали из рук монахов маленькие красные символы похода, пришпиливая их фибулами к ткани на груди. Нередко дорогие, подбитые мехом плащи, которые фибулы держали до этого, летели в грязь под ноги толпе. Франция готова была идти на Иерусалим прямо сейчас.

2

– Ну что, Костик, если сейчас выступим, то успеем через неделю в Геную или через две в Венецию, а там… – Улугбек Карлович мечтательно покачал головой. – Раз простили тебя с твоими миланцами, то и не держит нас теперь ничего. Пора…
Пока «полочане» выдирались из бушевавшей толпы, Сомохов снова решил вернуться к своему плану.
– За месяц доедем в Азию, благо средства теперь есть, а там искать, искать, пока не найдем.
Малышев, к которому тесно прижималась его пассия, отрицательно покачал головой:
– Если мне не верите, то вот пускай Тимофей Михайлович ответит. – Он кивнул в сторону степенно шагавшего рядом рыцаря. – Как думаешь, Тимофей Михайлович, были среди тех людей, что собрались на этом поле, соглядатаи из других держав?
Казак пожал плечами:
– Чаму не… Мабуть были.
Фотограф повернулся к недоумевавшему археологу:
– После того как папа объявил фактически войну всей Азии, как вы думаете, Улугбек Карлович, в качестве кого нас примут гостеприимные эмиры сельджуков?
Улугбек попробовал возразить, но рядом хмыкнул и ответил за него подъесаул:
– За шпиенов и прымуть. И повесют, щоб не шукали ничого.
Костя улыбнулся и теснее прижал к себе перепуганную таким столпотворением Алессандру.
– Вот и я о том же.
Ученый растерянно развел руками:
– Так что же делать?
Малышев резко остановился и изумленно посмотрел на Сомохова:
– Как что? Вы же археолог, почти историк, можно сказать. Неужели вам не интересно событие, которое перевернет развитие христианского мира?
Улугбек вздохнул:
– Ну, интересно.
Фотограф ухмыльнулся:
– Тогда вперед. Нас ждет первый крестовый поход или, как здесь это называют, святое паломничество. Другого способа попасть домой я лично не вижу!
май 2004 – май 2006.